Reparabilis

Когда у Гарри возникают трудности с заклинанием (иной раз ему не даются простейшие чары, подобные Акцио, и это при том, что мальчик способен вызвать телесный Патронус), он идёт к Тому. Том – как зеркало. Он умеет показать то, что другие хотят увидеть. На Слизерине его считали чистокровным. Это было ясно как день, несмотря на нелепую насмешку судьбы, превратившую его в маггловского выкормыша. Том изумительно владел своей магией, невероятно для своего юного возраста; и разве он не носил на пальце кольцо, доказывающее принадлежность к древнему волшебному сообществу? Знак Даров Смерти, знак искателей её сокровищ? Если Том был связан хоть с какой-то из тех семей, то в его венах несомненно текла древняя кровь, и не важно, что наследие его было утеряно. Настолько же незначительно было и то, что среди волшебных родов не было семейства с фамилией Реддл. Возможно, это фамилия деда или прадеда, а то и случайное имя, данное ему в сиротском приюте. Тому нравилась эта мысль – что имя было чужим, что оно не имело над ним власти. В Томе текла правильная кровь, но сейчас, когда Поттер начал сомневаться в себе, ему стоило об этом промолчать. – Знаете ли вы, – говорит он Гарри, – что необыкновенно одарённые волшебники часто встречаются среди полукровок? Рождаются от союза волшебника и магглы, ведьмы и магглорождённого? – Нет, сэр, – отвечает Гарри и смотрит на Тома таким взглядом, будто чует, чего ему не хватает, точно в его разуме тоже звучит эхо, раздаются и замолкают причудливые отголоски. – Я – полукровка, – произносит Том прямолинейно и без тени стыда, хотя ненавидит это слово, тот смысл, что оно несёт: полу-кровный, полу-магический, обладающий лишь половиной права, застрявший меж двух миров, полупустой. – Моя мать была чистокровкой, а отец – магглом. Лицо Гарри светлеет, он приободряется – этой малой крохи информации ему оказывается довольно. В его глазах вспыхивает вера, что Том его понимает, а, значит, Тому на него не плевать, ведь он отлично знает, каково это – быть разделённым надвое. Конечно же, понимает. А потом Гарри удивлённо моргает и указывает на несостыковку: – Но как же вы выжили на Слизерине? – Хитростью, – лукаво говорит Том, хотя очевидный ответ такой: «Я и не выживал. Я сделал себя тем, кого они все хотели видеть». – Вот как, – отвечает Гарри. – Понятно. Том пишет короткую череду рун на обрывке пергамента, что оказался поблизости, меняет их местами, перемешивает праздно, пытаясь понять, как они подействуют на другом языке. Его мысли неторопливые, будто змеи. Он выжидает. – Простите, – после долгого молчания говорит Гарри, вновь возвращаясь к первоначальной теме. – Вряд ли я очень одарённый. Руки Тома так и зудят от желания выбить из Гарри неуверенность в собственных силах хлёсткой пощёчиной. Он знает, что это не сработает и, более того, пагубно скажется на достижении конечной цели, однако он не выносит того, как мальчик предаёт сам себя, отказывается быть тем, кем мог бы стать, ненавидит то, что он довольствуется ролью обыкновенного, ничем не примечательного подростка. Как будто Том стал бы возиться с посредственностью. Поттер уже должен бы знать, что Том даёт себе труд беспокоиться лишь о самых лучших, самых блестящих. – У меня просто не получается, – жалуется Гарри с неприкрытым отчаянием. Том вздыхает. Он не против общества Поттера; в конце концов, тот – довольно-таки интересный объект для наблюдений. Он столь же талантлив, как Том в юные годы, ему лишь нужно постараться – а Тому необходимо за ним проследить и направить. И всё же Гарри раз за разом спотыкается на простейших заклятьях. – Покажите, что вы учите сейчас, – говорит Том и принимается наблюдать. Когда у мальчика снова ничего не выходит, он встаёт, чуть изменяет его позу и кладёт ладонь поверх его пальцев, удерживающих палочку. Прикосновение лёгкое, безликое. Эти малые изменения несущественны, ничуть не важны, однако пришло время взглянуть, верит ли Гарри, что вместе они добьются успеха. Решимость добиться своего – это всё. – А сейчас попробуйте снова. – Акцио! О! Спасибо, сэр. – Это моя работа, Поттер, – отвечает Том и улыбается, ведь это – единственное выражение лица, которое пришло ему на ум. – Да, но ведь вы не должны были, ну, вы знаете, дополнительно со мной заниматься. – Нет, – говорит Том. – Не должен был.

***

Когда Тому снятся сны, в них он – тот, кем мог бы стать. Волдеморт холодный, безжалостный и могущественный и заставляет что-то внутри Тома сжиматься и идти трещинами. «Всё дело во власти, – думает он, – в неуязвимости, в свободе, которую он, не колеблясь, тотчас пускает в ход». Он – чудовище, но он полон жизни, а Том – человек, и он не живее трупа, поднятого из могилы. Том знает: когда он сбросит кожу, из неё выступит Волдеморт. Отец Тома умер пятнадцать лет тому назад. Своей смертью.

***

– Как вы думаете, Обливиэйт – это тёмное заклинание? – спрашивает Том своего протеже (как Помона его называет – особенно когда её может услышать Минерва). Гарри задумчиво молчит несколько мгновений – многообещающий знак. – Я… Авроры часто используют это заклинание, когда имеют дело с магглами, разве нет? – Да, но вопрос был в другом: считаешь ли ты его тёмным? – Нет… Я имею в виду, оно ведь должно быть светлым… – Почему? – Оно не запрещено… – Потому что оно полезно, – сухо говорит Том. – Потому что те из нас, кто сталкивается с магглами, не лезут из кожи вон, лишь бы их не заметили, то и дело ошибаются и неизбежно используют эти чары, чтобы оградить наше сообщество. Гарри хмурится, но не делает попыток защитить своего отца или те взгляды, которые ему прививали с детства. Улучшение, которым Том очень доволен. – Память – источник твоего «я». Без воспоминаний кто ты? – Я по-прежнему буду Гарри, – возражает мальчик. – Даже если я забуду последние пять минут. – Но что, если у тебя отнимут больше последних пяти минут? Представь, что ничего не можешь вспомнить. Что тебе останется делать, кроме как верить людям вокруг тебя на слово? Я мог бы назвать тебя своим сыном, а ты бы не знал, говорю я правду или лгу. Или представь, что заклинание не только уничтожило твои воспоминания, но и навсегда повредило твою способность что-либо запоминать и удерживать в памяти. Что, если, стирая воспоминания, тебя заставят поверить, что ты способен на убийство, что ты уже убивал? Ты останешься Гарри, если твоя личность будет изменена? – Я не знаю, – шепчет Гарри. Он протягивает руку и рассеянно гладит Нагайну, которая, ощущая важность и тяжесть беседы, с любопытством подползла к нему поближе. – Использование чар стирания памяти позволяет изменить привычки, пристрастия и взгляды, всю человеческую жизнь, но именно тот, кто их накладывает, решает, к добру они или к худу. Свет и тьма, зло и добро – всё это в намерениях волшебника. – Но… – начинает Гарри. – Но? – говорит Том, когда тот замолкает. Он наблюдает, как весь мир Гарри Поттера сдвигается чуть-чуть – самую малость, но этого довольно, чтобы он взглянул вокруг глазами Тома Реддла. Гарри качает головой и продолжает: – Вы имеете в виду… добра и зла не существует? – Именно так, – говорит Том. – Есть только выбор, который ты совершаешь, твои решения. – Не думаю, что мне это нравится, – признаётся Гарри. – Почему? – спрашивает Том. – Тебе кажется, ты сделал неверный выбор? Гарри не отвечает.

***

Поттер осознаёт, что девушки – это какие-то совершенно иные, не похожие на него создания, к четвёртому курсу. Он тоскливо глядит на мисс Чанг, улыбается и смеётся с надрывом, которого раньше не было, будто бы он в одночасье потерял наивность и невинность. Его краткие отношения с Патил закончились, едва начавшись, а конец им положило незнание Гарри того, сколь много сил нужно было в них вкладывать. Он сам прекратил встречаться с Ханной Аббот, когда заметил, что Лонгботтом с неё глаз не сводит. Его время со студенткой с Рейвенкло (Лавгуд – до чего очаровательная фамилия, Дамблдор, должно быть, каждый раз умилялся), наверное, оказалось самым счастливым, потому что она не стала прогонять ухажёра через все девять кругов чуши и суеты, как прочие мадмуазель. Младшая Уизли следит за Гарри мечтательным взглядом – тот столь же слеп, как и всегда, – и вздыхает. Том задумывается – когда, наконец, Гарри заметит, что его лучший друг тоже девушка? По-своему симпатичная, умная, верная, всегда готовая объяснить странное женское поведение. Бедная Грейнджер, должно быть, влюбилась в Гарри давным-давно – когда он наложил сглаз на мальчишку, который высмеивал её рвение на уроке и желание показать себя, – и с тех пор называла это дружбой. Том уже забыл, каким испытанием могут стать подростковые гормоны, не обращал никакого внимания на поведение учеников, но внезапно его будто бы вновь окунули в этот сумеречный мир, в котором ему постоянно приходилось ограждать себя от воображения девушек. Том рассказывает о Дементорах и заклинании Патронус, когда замечает, как Поттер неистово краснеет в ответ на шёпот однокурсницы, сидящей рядом. Он хочет раздражённо покачать головой, завести глаза, вот только… вот только остаток занятия Поттер глядит на него с любопытством, смущённо, испытующе. По-новому. Том всё понимает, когда они в следующий раз разговаривают в его кабинете наедине, как было сотню раз до того, и Гарри краснеет, едва встретившись с ним взглядом. Первая мысль Тома: «Неужели…». Вторая: «Это может сработать».