Пациент №13

      Теперь всё будет по-другому.       Солдаты «Когтя» об этом еще не знали. После эффектной атаки на штаб-квартиру в Цюрихе они наверняка гордились собой и уж точно не предвидели, что один из их секретных объектов в Австрии скоро уничтожат до основания. Но не стоит их в этом винить. Всё-таки ветер перемен пока только набирал силу. Но первым же своим дуновением он смог принести к «Когтю» планолеты Overwatch, и никто в Лицене, включая агента «Когтя» по имени Ойон Рин, их не слышал.       Вылазка ударного отряда Overwatch прошла прекрасно: план австрийской операции претворили в жизнь так гладко, что на боевых учениях ее еще долго будут вспоминать как пример образцового захвата цели. Двадцать четвертого июня две тысячи семьдесят шестого года с наступлением сумерек оперативники Overwatch высадились в Лицене и окружили фармакологический комплекс «Vitaella»; на первой секунде по сигналу командира Моррисона в здании вырубили электричество, на второй — мощными взрывами в нем повыбивало двери, на третьей в темном задымленном помещении уже звучала стрельба, а на четвертой Миротворец, взяв в кулак весь свой праведный гнев, как следует врезал Террористу по лицу. Как минимум трое солдат «Когтя» после такого удара упали без сознания, и Ойон Рин был среди них.       Ойон служил «Когтю» уже очень долго. Он знал, как вести себя в плену, но фальшивый зуб с капсулой цианида у него вытащили, пока он валялся в беспамятстве, а запасная капсула, спрятанная в подошве левого ботинка, куда-то пропала вместе с самим ботинком. Впрочем, как и вся одежда Ойона. Одетый в ярко-оранжевую рубаху позора, Ойон очнулся прикованным к стулу в месте, в котором он сходу узнал допросную комнату. Он сидел в кругу яркого света, остальное заполнялось тенью. Спереди него был стол, по бокам — лишь стены, через одну из которых, он готов был биться об заклад, за ним уже наблюдали. Спереди него через стол был открытый дверной проем, а за ним — тьма обесточенного коридора. Все элементы обстановки говорили задержанному о серьезности, о суровости, о необходимости повиновения, все детали этого места должны были создать у него сосущее чувство страха, предвкушение сложного диалога, где он займет слабую сторону, но Ойон не был бы собой, если бы поддался на это.       Ойон служил «Когтю» больше семи лет. Чувство сострадания он потерял после своего восьмого убийства, чувство страха за собственную жизнь — после десятого боевого вылета, чувство милосердия — после жесткой рукопашной схватки, в которой ему пришлось забить противника насмерть обломком стальной трубы. За предыдущие семь лет Ойон успел избавиться от человеческих слабостей. Поэтому даже лишившись возможности спастись самоубийством, он был готов к иным исходам. Он не паниковал. Он не нервничал. Просить о милости ему не позволила гордость, молиться Богу ему запретили его же собственные атеистические взгляды. Ойон рассчитывал только на себя. Вспоминая все уроки своих инструкторов, он дышал медленно и глубоко. Он ждал.       И ничего не сказал. Он смотрел только в стол, когда из темного коридора на него надвигались чьи-то тяжелые шаги, он безмолвствовал, когда ему задавали вопросы. Все двадцать минут допроса Ойон Рин хранил гробовое молчание. Ни слова не донеслось с его стороны и тогда, когда допрашивающий вдруг замолчал, поднялся и вышел. Ойон не смотрел на него, но слышал скрип отодвигаемого стула, слышал удаляющиеся шаги и металлический лязг закрывшейся тяжелой двери. Ойон слушал звуки собственной победы и хотел улыбнуться.       Но не смог. Потому что, когда он поднял голову, возле закрытой двери стояла тень.       Неподвижная как статуя. Тихая как облако. Страшная как призрак. Ее положение подсказало Ойону, что тень смотрит куда-то в сторону, но стоило ему подумать об этом, как тень повернулась к нему. Одним коротким, резким, птичьим движением. Она смотрела на него, она сверкнула золотыми глазами, и тогда Ойон Рин, готовый ко всему закаленный боец, хладнокровный киллер и убежденный атеист, отрицающий существование высших сил всем своим серым мозговым веществом, автоматически прошептал в темноту допросной комнаты два слова.       О Господи…       Вот как звучат перемены. Атеисты возносят к небу молитвы, миротворческая организация допускает пытки задержанного, а до сей поры молчащий пациент №13 начинает говорить. Пациент кричит — и становится выше ростом, вколачивает в челюсть пленника удар за ударом, выбивая из несчастного ответы, информацию, кровь и жизнь. Как бы долго Ойон ни служил «Когтю», он ничего не знал про захват Амели Лакруа четыре года назад. Он хотел бы знать, он бы сразу выложил ей всё, но выкладывать было нечего. После двадцатого удара по лицу он от отчаяния принялся врать, что, дескать, всё вспомнил, что «Коготь» якобы готовился к похищению Амели заранее, рассчитывая выручить за нее большой выкуп, но тщетно. Двадцать первый удар эта ложь не остановила. В нее поверил бы только самый наивный дурак, и пусть Overwatch был таким дураком как минимум полтора месяца, теперь всё будет по-другому.       Ведь Overwatch столкнулся с Проблемой.       С Проблемой наивысшей категории, с Проблемой самой глубинной сложности, самого большого количества граней. Несмотря на то, что сформулировать ее можно одной простой фразой, она настолько масштабна, что любой ее осознавший больше не сможет писать или говорить о ней никак иначе, кроме как с большой буквы.       А осознать ее величину поможет тот факт, что когда-то давно именно эта Проблема начала историю пациента №13. Именно она стала причиной возникновения нейронной модификации как явления и вывела противостояние Overwatch и «Когтя» на новый уровень жестокости. Проблема — драматургическое «событие Х», мечта любого писателя, ведь именно ее присутствие делает цепь событий по-настоящему интересной. Она толкает действие вперед, заставляет героев выкладываться до предела так, что во фразу «heroes never die« верится всё тяжелее; герои чувствуют довлеющую над ними Проблему как замершую над шеей гильотину, герои стремятся найти ее Решение, но едва ли на это способны. Они сражаются с Проблемой, но не в состоянии понять ее суть. Вот почему они терпят неудачи одну за другой, вот почему их Решения бьют в пустоту, но едва ли это их вина; они умны, они умеют мыслить логически, но всё же оказываются бессильны, ведь Проблема приходит к ним не одна. Точь-в-точь как беда из старой поговорки.       Проблема не одна. Пусть Проблема всегда упоминается в единственном числе, она тянет за собой темный шлейф тысячи проблем среднего масштаба и миллиона проблемок поменьше; будто луны-спутники газового супергиганта, они окружают ее, скрывая от проницательного взгляда даже самого умного героя. Так Проблема и становится непостижимой, ведь кто бы на нее ни посмотрел — увидит лишь одну из сопутствующих проблем как часть от общего.       И потому результат закономерен. Увидев разные сопутствующие проблемы, каждая из ключевых фигур этой истории понимает глобальную Проблему по-своему.       Джек Моррисон — не исключение. Живое воплощение всех идеалов миротворческого движения, человек, чья рука в борьбе со злом никогда не дрогнет, он заслужил звание ключевой фигуры в этой истории давным-давно вместе со званием командира Overwatch. Джек — тот редкий случай, когда не человек вживался в роль командира, но роль командира совершенствовалась по образу человека; во всех своих приказах и распоряжениях, даже в придуманном лично им девизе организации Overwatch…       «Неси покой в этот мир.       Неси его с оружием в руках.»       …он не отступает от роли лидера миротворцев, поскольку в ней — вся его суть. И потому его определение Проблемы является более чем ожидаемым.       Джек считает Проблемой «Коготь».       Закончив допрос Ойона, Джек идет по коридору штаба своей святая святых. Он видит мрачные, а временами и заплаканные лица своих коллег и подчиненных, замечает заторможенность их движений, их невидящие взгляды, которыми они смотрят перед собой, и точно знает, о чем думает каждый из них. Джек видит их мысли как свои собственные. Мысли подобного рода захватывают сознание подобно паразитам и насылают на людей долгое молчание, а потому всё здание штаба погружено в гнетущую тишину. Таково общее эмоциональное состояние Overwatch, что напоминает Джеку о неприятной правде недавнего поражения; когда идущий рядом с командиром Генри Нолдрейт называет такое молчаливое состояние «звенящей отрешенностью», Джек кивает и не говорит ни слова.       Ощущение, что теперь всё будет по-другому, просто не позволяет ему говорить.       Войдя в командирский кабинет в одиночестве, Джек подходит к широкому окну. Он смотрит на уничтоженный ракетами внутренний двор штаб-квартиры Overwatch и ощущает, как внутренняя основа его личности, выполненная из железа, ломается — она ломается по всей длине, покрывается ржавчиной и рассыпается пылью, а на смену ей выковывается стержень чистого, холодного, несокрушимого титана, что тут же занимает в душе Джека свое законное место. Стремление победить «Коготь» жило в Джеке всегда, но минувшая трагедия обострила его до предела, вывела на первый план и оттенила им все прочие темы для размышлений, с легкостью превращая их в нечто совершенно неважное. Солдатское мышление в голове командира Overwatch выстраивает простейшую логическую цепочку, согласно которой мир без «Когтя» есть мир более светлый, мир без войны, а потому Джек ясно видит свою цель, которой в ближайшей перспективе ему вполне достаточно.       Джек полон решимости покончить с «Когтем» раз и навсегда, он вылезет из собственной кожи, лишь бы только втоптать террориста в землю. В этом он видит Решение Проблемы — и в этом он ошибается.       Схожую ошибку совершает Мойра О’Доран.       О да, без темной госпожи О’Доран эта история не обойдется, ведь с ее подачи она и началась. Стоит вспомнить слова и действия Мойры в истории пациента №13, как ее определение Проблемы перестает быть сюрпризом. Мойра считает Проблемой невозможность человека пойти на жертвы ради прогресса; ее пытливый ум видит в прогрессе великий идеал под названием «общее благо» и готов на всё, лишь бы подчинить ему реальность. Ради этой цели Мойра и занимается своим делом, которое перестает быть для нее просто работой. И потому, бросая в гущу врагов сферу смерти, растворяясь в тени, имплантируя в собственную плоть проводники для биотической хватки и опуская рубильник нейронной модификации на позицию «пуск», Мойра О’Доран улыбается.       Ведь в этом — смысл ее существования. Она счастлива быть смиренным проводником глобального замысла, она рада вести свой биологический вид к свету, и мысль о собственном предназначении наполняет ее силой, что неведома всему прочему расходному материалу, который так часто называется обществом. Мойра стремится к прогрессу; она и узкий круг посвященных имеют право определить пути его достижения, а что до остального мира… все согласные должны примкнуть к ней и покориться, все несогласные — поскорее отвести глаза и убраться подальше.       Проблему же тех несогласных, что оказались достаточно глупы для сопротивления, Мойра всегда готова Решить радикально. Сомневаться в ее намерении убить не приходится — раз уж ради света науки Мойра когда-то отказалась от зарождающегося в ней чувства, что сама чуть было не назвала ненаучным словом «любовь», то на множественное убийство всех несогласных она решится без колебаний. И раз уж большинство таких несогласных служит в Overwatch, Мойра воспринимает миротворческую организацию как своего главного врага, с которым нужно покончить как можно скорее.       Я не позволю никому встать на пути прогресса…       Низкий голос ирландки всегда произносил эти слова непререкаемым тоном — и всегда с затаенной торжественностью. Доктор Ангела Циглер непроизвольно слышала ее голос в паническом крике истязаемого Ойона Рина; эхом воспоминаний голос прокатывался в сознании доктора, а вместе с ним Ангела невольно вспоминала жуткие вещи, которым брошенные Мойрой слова часто становились предвестником. И пусть Мойра не говорила так в ходе сражения в штаб-квартире Overwatch, когда летела навстречу своей бывшей… бывшей коллеге сквозь тень, в стремлении к прогрессу она продолжала нести окружающим боль. Ощутив эту боль на себе металлическим привкусом во рту, разбитыми губами и сломанной ногой, увидев ее в своем пациенте, что смотрит в пространство и разговаривает с чем-то невидимым, Ангела Циглер с ужасом осознала, что нависшая над светловолосым доктором Проблема, которую она всеми силами пыталась Решить, на самом деле куда масштабнее, чем она боялась раньше даже предполагать.       Противостоящее Ангеле зло развивается.       Мойра О’Доран развивается.       Она не просто шагает сквозь тень, нет — она остается в тени неопределенно долгое время и при смене состояния отнюдь не выглядит уставшей. Ее биотическая хватка высасывает жизнь куда быстрее, чем во время испытания первого прототипа на щенке девять лет назад, которому Ангеле не посчастливилось быть свидетелем. А то странное вытянутое устройство, что Ангела заметила за спиной у Мойры во время боя в мастерской… вытянутой формы, с подсоединенными к нему рукавами-каналами, оно переливалось фиолетово-желтыми огнями каждый раз, стоило его хозяйке активировать биотическую хватку. Каково его назначение? Ангела могла только предположить, и ни одна из догадок ее не радовала. Каждое воспоминание о Мойре лишь усиливало неприятное ощущение внутри доктора Циглер; минувшая битва показала Мойру версии 2.0, что для Ангелы значит только одно.       Ее война далека от завершения. Война — та самая Проблема с большой буквы, что доктор Циглер пыталась Решить всю свою жизнь — будет продолжаться до тех пор, пока Ангела не окажется умнее своих противников и не сможет победить их в следующем бою, и поэтому она просто обязана стать сильнее. Она должна переиграть их, нарушить их планы, она должна выдавить из умирающего «Когтя» максимум информации, из чего с определенностью следует, что его пленные агенты продолжат страдать. Пацифистом, на дух не переносящим ненужное насилие, Ангела могла быть раньше, когда защищала только себя, но теперь под ее защитой было нечто большее.       Теперь всё будет по-другому.       C недавних пор в сознании Ангелы появились стены. Высотой до неба, высеченные из самого крепкого воображаемого гранита, они служили лишь одной цели — отделить сокровенные мысли ангельской личности от травмирующей реальности таким барьером, чтобы те остались нетронутыми навеки. И сейчас, стоило только Ойону получить новую порцию боли, сознание Ангелы мгновенно выталкивало весь его страдальческий образ за стены, в зону бесстрастности, где самая унизительная просьба о помощи обречена остаться без ответа. Прямо перед ней пациент №13 медленно уничтожал своего бывшего соратника, заставляя того кричать так, что у зрителей шевелились волосы на затылке, а эмоциональная часть доктора Циглер отсиживалась в стенах отрицания и не чувствовала ровным счетом ничего; она невидяще смотрела на брызги крови, долетевшие до обратной стороны прозрачного зеркала, и пусть какая-то другая ее часть поражалась внезапной пустоте на том месте, где раньше у Ангелы в душе теплилось сопереживание даже к врагу, доктор Циглер не беспокоилась об этом. Ведь как бы круто ни развивались события, как бы быстро ей ни приходилось писать заметки на планшет, чтобы ничего не упустить, даже в такую напряженную минуту ее спрятавшееся от реальности сознание успевало подумать о сокровищах, что совсем недавно упали ей в руки.       Помоги мне…       Вдова могла сколько угодно злиться на мир, скалить зубы и замахиваться для очередной затрещины, но в конце концов допрос закончится, и она вернется в палату №13 и снова станет доброй. Она будет рада видеть своего доктора на пороге, хоть и не признается в этом, она не отвернется и не дернется, когда Ангела коснется ее руки своей. Ангеле хотелось думать, что вслед за прикосновением Вдова наверняка согласится принять новые идеи, поучаствует в каких-нибудь безопасных экспериментах и так или иначе снизойдет до того, чтобы помогать Ангеле по мере сил в ответ на ее просьбы. Например, на просьбу посмотреть одно видео на смартфоне доктора Циглер, выкрутив свои детекторы лжи на максимум.       Он не лжет.       Вдова не колебалась. Лицо Генри Нолдрейта на видеозаписи было приближено так, что его выражение просматривалось во всех мимических деталях, а микрофон оказался достаточно хорош, чтобы уловить его тихий голос даже от бедра доктора Циглер, так что Вдова не колебалась. Ее холодное чутье сходу почувствовало правду и в полной уверенности подтверждало, что ошибка исключена, так что теперь разум доктора Циглер учитывал в своих планах один приятный факт — оказывается, там, стоя в лифте, директор ей не соврал.       И больше он не намерен угрожать Роковой Вдове нейронной модификацией.       Вот почему доктор Ангела Циглер позволила себе не беспокоиться о нем. Тревоги о Мойре О’Доран как собирательном образе всех медиков «Когтя», что жаждут добраться до Роковой Вдовы, и так хватало с головой, так что Ангела пересмотрела свои приоритеты и сконцентрировалась на врагах внешних, с которыми их столкнула война. И пусть она определила Проблему неправильно (с учетом всех испытаний за последние дни, что выпали ей, к этому факту нужно отнестись с пониманием), ангельская интуиция безошибочно выявила верное направление и сразу же после допроса повела доктора домой.       В медицинский отсек. К палате №13. Под чутким контролем Ангелы туда же направлялась и Роковая Вдова. Потирая костяшки пальцев, она не выказывала агрессии сопровождающим ее людям, включая шагающего позади нее Джека Моррисона, но Ангела всё равно не спускала с нее глаз. И поэтому, когда еще один ключевой герой этой истории, мистер Генри Нолдрейт, на одном из перекрестков вдруг задержался на шаге, пропустил идущую группу и попросту исчез, доктор Циглер этого не заметила.       А стоило бы.       Ведь на беду для Джека Моррисона, для Ангелы Циглер, для ее любимого пациента №13 и для всего Overwatch и даже «Когтя» без исключения директор Нолдрейт…       В глубине своего выдающегося директорского разума…       Единственный среди всех ключевых героев этой истории…       Понимает Проблему совершенно правильно.       Он стоит на самом ее пороге. В лаборатории №2 он случайно уловил ее суть, в палате без номера он был скован благоговейным потрясением, а после допроса ныне покойного Ойона Рина, вновь поднявшись на закрытую наблюдательную площадку Overwatch на самой крыше в одиночестве, директор Нолдрейт чувствовал, как его руки мелко подрагивают от блестящего озарения. Оно поднимало его над землей, отключая гравитацию, оно окрылило его настолько, что он без всякого страха легко запрыгнул на парапет и замер, будто и не видя пропасти под собой. Он и не видел, ведь его зрение было занято совсем другим; пока в палате №13 Ангела Циглер смотрела в золотые глаза своего пациента, пока хмурый Джек Моррисон смотрел из окна командирского кабинета на разрушения во внутреннем дворе, директор миротворческой организации Генри Нолдрейт, иначе называемый просто Генри или просто Нолдрейт, стоял на краю парапета в одном шаге от пропасти и смотрел на раскинувшийся впереди него мир, Проблема которого наконец-то может быть Решена.       Он медленно развел дрожащие руки в стороны, но аплодисментов так и не услышал.       Ведь на этой вершине он был совсем один. Как буквально, так и фигурально. Никто не знал о плодах его проницательности, никто об этом и не догадывался. Под властью привычного порядка вещей директор держал сокровенные мысли при себе, за давно построенными стенами отрицания, и не собирался о них рассказывать. Никому.       Но теперь всё будет по-другому.       И единственная надежда Overwatch на благоприятный исход в истории пациента №13 заключалась в том, что привычному порядку вещей вскоре предстоит измениться.