Пациент №13

      …       …       — Ты знала?       …       …       …       …       …       …       …       …       …       …       …       …       …       …       …       …       …       — Ангела…       — м-м?       …       …       …       …       …       …       — Что я не убью тебя… Знала?       -…нет.       — Но решилась. Почему?       — Ты знаешь причину.       Молчание. На редкость спокойное и миролюбивое для этих двоих.       — И теперь я должна сказать тебе то же самое. Так?       — Ничего ты не должна. Такие слова произносят не в силу долга. Не оскорбляй меня, признаваясь без желания.       — Но ты ждешь их от меня.       -…       — Ты ждешь. Я чувствую.       — А что еще ты чувствуешь?       Вдова промолчала.       — Ладно, отвлечь тебя от вопроса не получилось. Хм. Не верю, что говорю это, но было бы несколько проще, если бы ты не читала меня так легко. Я бы тогда…       — Соврала бы мне? Водила бы меня за нос, использовала бы?       — Я бы успокоила тебя. Всего лишь успокоила. Уклончивым ответом. А если тебя не устраивает такой расклад, я напомню, что многие знания — многие печали, meineLiebe, а от печалей я как раз и стараюсь уберечь тебя. Как поживают твои детекторы лжи? Не закоротило их от секса?       — …не жалуются.       — Тогда обратись к ним еще разок. Сейчас. Я в самом деле не собиралась водить тебя за нос или использовать против твоей воли. Не собиралась — и не собираюсь. Я расскажу тебе всё, что знаю, в самое ближайшее время, но только если та или иная информация не причинит тебе вред. В конце концов, правда должна встать на место в точно подобранный момент. Ну, что скажешь?       — …ты не лжешь.       — Вот отлично. Я желаю тебе только добра. Помни об этом.       — Тогда почему тебе было бы проще, если бы я не читала тебя?       — Потому что тогда на твой вопрос я могла бы ответить «нет». Или «не совсем». Или «это сейчас неважно», или «я готова подождать», или любые другие успокаивающие слова, лишь бы только тебе было хорошо. Но ты заметишь ложь, а значит, мне придется пояснять подробнее. Мне придется говорить, а, признаться, сейчас мне этого совсем не хочется. После всего, что мы с тобой только что пережили… эта тишина прекрасна. Она прекрасна. И больше всего на свете, meine Liebe, я хочу разделить эту тишину с тобой.       Ангельский шепот остался без ответа и исчез в безмолвии палаты №13.       Сама палата представляла собой довольно любопытное зрелище, будто ее недавно разграбили: у стены возле опрокинутого стула валялся медицинский планшет, выпавшие из зажима листы разлетелись в стороны, а рядом с ними и поверх них прямо на полу палаты лежала одежда. Одежда доктора и его пациента, снятая, а то и сорванная наспех и отброшенная прочь примерно час назад, усеивала пол палаты №13 скомканными кучами тряпья, а сами доктор и пациент тем временем лежали на больничной кушетке. Рядом. Полностью обнаженные.       Угасшие, остывшие, отяжелевшие, Ангела Циглер и Роковая Вдова лежали на кушетке и обнимали друг друга, укрывшись одним лишь только белым медицинским халатом. Ноги бывших врагов переплелись, их размеренные вдохи нашли единый такт, их глаза были прикрыты в послевкусии только что пережитого блаженства, а в объятии их было столько нежности друг к другу, сколько не будет и в объятиях любящей матери. Чувствуя себя так, будто после полярной ночи она впервые за месяцы тьмы увидела рассвет, доктор Циглер улыбнулась. И лениво придвинулась к Вдове ближе, с тихим «м-м-м…» ткнувшись носом в ее шею.       Вдова не отвернулась.       Не сжалась, не сказала ничего против. Не напряглась. Ее пульс оставался прежним и немного колебался в пределах, которые в медицине обычно называли легким волнением, ее дыхание теплой волной согревало плечо Ангелы в том же ритме, что и предыдущие пять минут, а ее светло-фиолетовая рука обвивала талию Ангелы, осторожно касаясь пальцами теплой кожи. На такое касание Вдова отважилась не сразу; полчаса назад, когда наваждение страсти спало, когда их разум очистился и они обнаружили себя лежащими в руках друг друга, Вдова поначалу не шевелилась, смотрела куда-то в пространство, ее лицо выражало показную бесстрастность, но Ангела не обращала на это внимания. Спокойная и разомлевшая, Ангела просто лежала рядом с ней. Тело переполняла приятная тяжесть, Ангела не смогла бы заставить себя двинуться, даже если бы захотела, и когда из-за долгой неподвижности ее со стороны вполне можно было посчитать мирно спящей, Роковая Вдова аккуратно раскрыла ладонь и, помедлив, приложила ее к талии Ангелы, а спустя несколько секунд как бы случайно провела ею чуть ниже. Ангела ничем не выдала, что не спит; из-за закрытых глаз легкое прикосновение ощущалось только острее, оставляло манящее покалывание, посылало по всему телу волны мурашек, но Ангела не разрушала иллюзию сна, ведь охватившая ее леность перебивала всякое искушение пошевелиться. Прохладные пальцы Роковой Вдовы всё чаще приподнимались, оттягивая вверх укрывающий их белый халат, а затем опускались, неторопливо притрагивалась к Ангеле, словно в желании почувствовать ее снова и снова. Так время проплывало мимо них, и они о нем совсем не думали, пока на очередном касании блаженствующая доктор Циглер вдруг не поняла, что нежность, прямо-таки распирающая ее изнутри, больше не оставляет ей иного выбора.       Поддавшись импульсу, Ангела обхватила снайпершу плотнее и прижала. Из горла вырвался тихий стон.       Вдова только выдохнула. Молча.       — Спасибо тебе, — прошептала доктор Циглер.       Вдова не ответила.       — Пойми меня правильно, — молвила Ангела несколько минут спустя, не открывая глаз. — Я знаю, у тебя есть вопросы. Я обещаю… если я знаю, я отвечу тебе. Если не знаю — мы найдем того, кто знает. Но чуть позже, ибо сейчас… я… я не хочу смазывать удовольствие, которого у меня не было четыре года. Хочу напитаться им как можно больше, прежде чем мне придется выйти отсюда и столкнуться с кучей проблем, что ждут за дверью… лежать с тобой так приятно… как же мне приятно чувствовать тебя рядом, чувствовать покалывание губ после нашего поцелуя, твои руки на себе, Боже… Werd ich zum Augenblicke sagen, verweile doch… du bist so schön…       — Ты говоришь всё это так открыто. Без смущения…       — Это ведь ты научила меня.       — …       — Ты учила меня так говорить. Учила меня откровенности, учила принимать собственные чувства, жить в спокойствии с ними и проговаривать их от чистого сердца. Ты была моим примером, ты была прекрасным учителем, а я — старательным учеником. Я говорила с тобой… а ты говорила со мной.       — …       — Я не буду спрашивать, нравится ли тебе. Или помнишь ли ты. Вместо этого я спрошу тебя о другом. Хочешь ли ты, чтобы я говорила так и дальше? Если хочешь, чтобы я прекратила, скажи мне «нет». Если хочешь, чтобы я продолжала… просто промолчи.       — …       — Ah, meine Liebe…       Ласково, неспешно Ангела коснулась губами щеки Вдовы. Пальцы снайперши на ее талии чуть дернулись.       — Я тоже буду рада продолжить. Хочу наверстать упущенное, ведь когда-то я не успела. В твоей прошлой жизни. Так много я собиралась сказать тебе, так много… я усвоила уроки слишком поздно и не хочу больше терять ни минуты. Так что к черту смущение.       — …       — Чувствую, ты напряглась. Самую малость, но всё же. Тебя беспокоит, что я жду от тебя некий ответ? Признания, красивые слова, томные вздохи и так далее? Беспокоит? — как можно мягче спросила Ангела.       Роковая Вдова ничего не сказала.       — Да, я этого жду. Да, это для меня очень важно. Да, я очень хочу услышать от тебя те самые заветные слова, и ты была совершенно права, когда сказала, что чувствуешь это во мне. Я хочу всего этого. Настолько, что мне даже страшно тебе в этом признаться… Но знаешь, чего я хочу еще больше?       Вдова повернула к ней голову. Чуть-чуть.       И Ангела закончила мысль. Ровным голосом, который почему-то дался ей на удивление тяжело.       — Я хочу, чтобы ты была свободна. Я хочу увидеть, как ты принимаешь решения сама, как выбираешь себе жизнь, как перестаешь быть чьей-то марионеткой. Когда-то давно, на одном из сеансов я уже говорила тебе об этом. Знаешь, что с тех пор изменилось? Ничего.       — И ты готова?..       — Готова.       И в палате 13 наступила тишина.       Так, подождите, — не выдержала одна часть ангельской личности, — почему это прозвучало так, будто мы с ней прощаемся? Мы же замечательно провели время, мы с ней любили друг друга — откуда взялась эта резкая смена настроения? Да на кладбище и то веселее. Мне это не нравится.       Мне тоже, — поддержала вторая. — Не так мы должны говорить друг с другом в такую минуту, ох не так. Надо срочно что-то предпринять. Нужно что-то сказать или сделать, сейчас! Диалог развивается…       Диалог развивается как должно, — вмешалась третья. — Чего вы ждали, мгновенной взаимности? Роковая Вдова сбита с толку, не уверена ни в чем, не знает даже, кто она и кого видит в зеркале. Она не может не задавать нам вопросы, мы не можем на них не отвечать, а за пределами ответов — должны, просто обязаны соблюдать осторожность. Нужно помнить, что ее случай уникален, что таких прецедентов медицина еще не знала, так что мы имеем дело с большим риском. Нужно вести себя осторожно, ни в коем не угнетать ее психологически своим присутствием, не давить…       Не давить? — ехидно переспросила первая. — А считается ли давлением то, что мы лежим рядом с ней без одежды? Что мы касаемся ее тела — ее абсолютно, восхитительно, ну прямо-таки полностью голого тела — своим? Тоже голым?       Именно, — терпеливо пояснила третья. — Это давление. Самое что ни на есть психологическое давление. Сейчас ситуация закономерно допустила его, но дальше мы не имеем права…       Заткнись, — бросила первая.       Но… — начала было третья.       Без «но», — перебила первая. — Я уже сыта по горло этими расчетами. Не спорю, они помогали нам на сеансах, они вели нас вперед, но и ты не спорь — расчеты не спасли, когда пациент №13 душил нас, вдавив в стену палаты. Нас спасли три слова. И на правах той умственной части, что в нужный час предложила эти три слова, я заставляю вас, все прочие части, заткнуться и слушать меня. Мы прекращаем анализ. Мы перестаем блуждать по логическим лабиринтам — прямо сейчас. Вместо этого мы будем дышать и думать о приятном. О солнце. О летнем дожде. О бормотании лесов…       …весенним вечером вдали от городского шума, о звездах в черном небе, о тепле и потрескивании костра, о радуге после грозы, о первом рассветном луче, пробивающем утренний туман. О символах мира и жизни, о человеке, ради которого они существуют. О любимом человеке, что нежится под солнцем, что со смехом мокнет под дождем, что поднимает голову к звездам, слушает лес, наслаждается костром — и держит за руку. Вот о чем думала Ангела Циглер, поставив свой логический вычислитель на паузу.       И новое, куда более светлое настроение подсказало доктору правильные слова.       — Эй, — ласкающе прошептала она Роковой Вдове на ушко. — Всё будет хорошо. Всё. Будет. Хорошо. Я тебе обещаю.       Вдова перевела дух. Прошло не меньше двух минут, прежде чем она глухо ответила:       — Я не хочу больше чувствовать это.       Ангела замерла.       — Что именно?       — Эту боль. Эту злость. Она сводит меня с ума.       Голос Вдовы надломился. Стих. Медленно, как можно осторожнее, следя за каждой микроскопической реакцией своего пациента, Ангела подтянула край халата повыше и заботливо прикрыла им Вдову. Мягко коснулась ее плеча — подушечкой среднего пальца, всеми пятью, всей ладонью. Погладила холодеющую кожу, согревая ее собой.       И вновь подумала о солнце. О ярком и чистом воплощении новой жизни, о возрождении, об улыбке искреннего счастья…       — Ты разберешься с этим. Тебя никто не торопит. И я сделаю всё, что никто и не торопил. Я сделаю это, потому что понимаю тебя… Я понимаю тебя. Ты не одна. Слышишь? Я буду с тобой. Столько, сколько потребуется, сколько буду нужна тебе рядом. И я помогу тебе чем угодно, будь то совет, дело или…       Третья часть личности доктора Циглер, которая взяла на себя управление логическим аппаратом, отрывисто высказалась. Первая часть махнула рукой, и Ангела сходу толкнула диалог в другую сторону.       — …или даже самый обыкновенный вопрос.       Выдержав паузу, доктор продолжила:       — Всякий путь начинается с вопроса. Всякий поиск знания, всякое искание правды — всё берет начало в одном правильно поставленном вопросе. Правильно поставленный вопрос — уже половина победы, потому что именно первый шаг дает тебе максимум шансов пройти дорогу до конца. И знаешь, я думаю, что нашла для тебя такой вопрос. Хочешь, я его задам?       -…       — Помимо боли и злости — что ты чувствуешь?       Пауза.       — Спрашиваю тебя не как человек, который только что занимался с тобой любовью, но как твой доктор. Спрашиваю с холодной головой, готовая к любому исходу. Спрашиваю — и не тороплю с ответом. Что ты чувствуешь?       Вдова молчала.       — За годы практики я заметила, что в работе с чужой психикой огромную роль играет именно вербализация чувств, причем, что удивительно, роль только положительную. Проговори позитивное чувство — оно станет сильнее, проговори негативное — и ты уже на пути к освобождению от него, ведь негативное чувство уже слабеет. Но иногда это тяжело, и вопрос не так-то прост, я знаю. А в твоем случае — уж подавно… Чувств много, они сменяют друг друга, и это настораживает тебя, пугает… и всё же я спрашиваю тебя.       Доктор Циглер приподняла голову, оперла на ладонь, взглянула на Вдову. Та задумчиво смотрела в потолок палаты.       — Сосредоточься на настоящем. Не думай ни о том, что было, ни о том, что будет. Думай только о настоящем. Просто послушай себя. Познакомься с ощущениями и рассмотри какое-нибудь из них повнимательнее. Лучше, конечно, позитивное. Я помогу тебе уточняющим вопросом, если позволишь. Сейчас, лежа здесь, на вот этой самой кровати — чувствуешь ли ты нечто, что могла бы назвать позитивным переживанием?       — …       — Чувствуешь ли ты нечто, что могла бы назвать словом «хорошо» или словом «приятно»?       — …       — Чувствуешь ли ты нечто, что хотела бы, по-настоящему хотела бы чувствовать и дальше?       — …да.       — Что это за ощущение? Что ты чувствуешь?       — Тепло.       — Тепло, — эхом отозвалась Ангела дрогнувшим голосом. — То есть ты чувствуешь…       — Тебя.       Пауза.       — Можно я тебя поцелую? Мне очень хочется. Я просто не могу.       Вдова не ответила. Но и не отстранилась. Золотые глаза смотрели на губы Ангелы, пока доктор наклонялась к ней — и закрылись, стоило женщинам поцеловаться. Спустя пару чудесных секунд Ангела прижалась к своему пациенту крепче, а ее сердце пропустило удар: очень аккуратно Роковая Вдова коснулась ее щеки. Затем полностью приложила к ней ладонь, погладила большим пальцем…       — Тебе больно, — голос снайперши прозвучал ниже.       — м-м?       — Тебе больно.       — Да как? Как ты почувствовала-то? Я приложила все усилия, чтобы не отвлекаться на боль и не отвлекать ей тебя, а ты всё равно…       — Пристегни меня к кровати.       — Что?       — Пристегни меня.       Поняв, что от застывшей в немом изумлении Ангелы помощи не добиться, Роковая Вдова приподнялась, потянулась было куда-то в сторону, но еще прежде чем она взялась за край укрывающего их халата, доктор Циглер опомнилась и перехватила руку снайперши за запястье.       — Эй, эй, эй…       — Пристегни меня!       — Подожди, посмотри на меня…       — Нет, я должна…       — Посмотри на меня!       Их взгляды встретились.       Вдова стиснула зубы. Покачала головой.       — Я не знаю, что может случиться, — тихо сказала она. — Не знаю. Если тень и холод вернутся…       Ангела запечатала ей рот поцелуем. Медленно отодвинулась.       — А я — знаю. И именно поэтому прошу смотреть мне в глаза и слушать мой голос — не хочу, чтобы хоть слово прошло мимо, когда я дам тебе ключи к спасению, ведь они заслуживает твоего внимания сполна. Слушай и запоминай. Твой первый ключ обретения себя — чувство тепла.       Вдова внимала. Фиолетовая рука застыла в воздухе, и Ангела медленно отпустила ее запястье. Повинуясь интуиции, нежно провела ноготками по коже Вдовы в месте, где меряют пульс, и вложила свою ладонь в ее. Переплела с ней пальцы, мягко сжала.       — Чувство тепла — тот фрагмент настоящего, в котором ты можешь быть уверена до конца. Оно проснулось в тебе самостоятельно, не было сфабриковано кем-либо, оно тебе нравится, ты хочешь чувствовать его и дальше, но есть еще кое-что, о чем ты пока не сказала. Это чувство успокаивает тебя. Оно сбавило в тебе стресс, приглушило ощущение потери и твои страхи перед неизвестным. Оно позволило тебе сегодня в течение как минимум одного часа, будучи полностью свободной, не пытаться убить меня, и именно оно позволит тебе контролировать себя… без наручников.       Роковая Вдова хранила тишину. Ее пальцы стискивали пальцы Ангелы чуть сильнее, чем необходимо, но доктор не протестовала. Вкладывая в голос всё свое желание помочь, словно заменяя им луч исцеления, Ангела Циглер выводила своего пациента на свет.       — Это лучший противовес злости и боли. Преврати чувство тепла в своего спасителя, сделай его своим щитом, позволь себе потеряться в нем. Пусть тепло станет твоей ментальной точкой отсчета, пусть именно за ним следует блаженное расслабление, пусть оно даст тебе гарантию — пока ты его чувствуешь, ты совершенно точно остаешься собой. Свободной личностью с правом выбирать. Сделай тепло своей священной зоной, святой землей, meine Liebe, и враг не дотянется до тебя, пока ты сокрыта в ней.       Ангела высвободила руку. Положила на плечо Вдовы и легко надавила, прося лечь. Чуть приподнялась. Неторопливо, будто в ее распоряжении было всё время этого мира, Ангела просунула руки между телом снайперши и кроватью и обняла Роковую Вдову. Крепко. Прижала губы к самому ее уху и зашептала.       Вдова обняла ее. Крепче. Ее губы беззвучно зашевелились.       Ангела отодвинулась от нее. Так, чтобы в движении потереться щекой о ее щеку. Внимательно заглянула в солнечные глаза.       — Запомнила?       — Да, — тихо выдохнула Роковая Вдова.       — Это твой личный оберег, — нежно проговорила Ангела, наслаждаясь моментом. — Твое персональное заклинание, твоя нерушимая стена, твои три фразы благодатного огня, что могут согревать тебя вечно. Прими его от меня в качестве первого ключа к спасению и повторяй эти фразы себе каждый раз, когда зло решит напомнить о себе. Хорошо?       Роковая Вдова смотрела на нее. Кивнула.       — Прекрасно, — шепнула Ангела. — Тогда я могу переходить ко второму ключу твоего спасения, но сначала… да, сначала пара организационных моментов. Первое: с тобой всё будет в порядке. Второе: с тобой всё будет в порядке. Третье: когда я подберу одежду с пола и оденусь, мне придется уйти на одну очень важную встречу, где меня ждет ну просто очень важный разговор. Мы обсудим тебя, тебя, потом тебя и еще кое-что. И четвертое: сегодня к вечеру я вернусь к тебе и обрадую хорошей новостью.       — Какой новостью?       — А вот это зависит от твоего ответа на мой следующий вопрос.       Роковая Вдова замерла. Хотела она что-то сказать или нет, с ее стороны не доносилось ни звука. Возможно, потому что именно в этот миг Ангела откинула со своей стороны халат и как ни в чем не бывало принялась одеваться.       — Ты смущена. Я понимаю. Ты чувствуешь злость и боль как факт, но не знаешь их истинной причины. И неважно, что я уже подсказала тебе правильное направление про боль потери, я лишь сторонний наблюдатель, и всё, что я могу — обозначить тебе наиболее правдоподобную версию. Определить истину ты должна сама, собственным поиском, потому что только реальный личный опыт даст тебе уверенность в ответе. Кстати сказать, мы сегодня это подтвердили на вот этой самой кровати. Я могла бы сколько угодно рассказывать тебе о наших прошлых свиданиях, но вместо этого ты позволила мне показать, и пожалуйста — теперь у тебя есть чувство тепла! Поэтому с позиции твоего доктора даю совет — собери больше информации. Лично. Чем больше ты будешь знать о том, кем ты была и кем стала, тем проще тебе будет мыслить. Чем больше информации будет для анализа, тем быстрее ты найдешь правильное…       Ангела вдруг запнулась.       — …п-правильное решение. Оно появится само собой, уверяю тебя, это лишь вопрос времени. Последуй моему совету, и в конце концов будешь точно знать, кто ты есть. И кем тебе быть.       Вдова безмолвствовала. Долго. Лишь когда Ангела застегнула последнюю пуговицу на рубашке, подхватила с пола больничную робу и протянула пациенту №13, Вдова повернулась к ней. Она приподнялась на кровати, села и, казалось, вообще не заметила, что прикрывающий ее халат съехал до самой границы приличия.       — Как мне это сделать?       — Задавай вопросы. Получай ответы. Выясни о происходящем столько, сколько сможешь, узнай, кем ты была до Роковой Вдовы и что заставило тебя ею стать. Методично и последовательно отсекай всё, что заставляет тебя подозревать, проверяй все поводы для сомнения, как проверяешь меня на ложь. Привлеки так много источников информации, как только можешь. Один из них у тебя есть, — Ангела указала на себя, — и его явно недостаточно. Но я знаю, как заполучить второй.       Вдова молча смотрела на Ангелу.       — Когда я сейчас встречусь с начальством, мы сядем за стол и будем говорить. Вероятно, разговор будет тяжелым, потому что одной из тем совершенно точно станет «Коготь».       Вдова отвела взгляд. На ее скулах заиграли желваки.       — Мое начальство и я — мы поговорим о нем. Мы не можем иначе, ведь «Коготь» продолжает оставаться нашим врагом, который всего пять дней назад зашел к нам в штаб как к себе домой и забрал жизни семидесяти двух наших друзей. Мои начальники помнят об этом, они сами начнут говорить, предлагать планы контратаки, а я их с радостью поддержу — и знаешь, почему? Потому что пять дней назад, meineLiebe, он едва тебя не убил.       Роковая Вдова выдохнула, коротко и прерывисто. Так, будто ей на грудь вдруг лег невидимый вес.       — «Коготь» пытался убить тебя. «Коготь» промыл тебе мозги и стер память. «Коготь» принес нам с тобой и всему миру так много зла, что вопрос лично моего морального долга уже давным-давно решен. Я остановлю его. Остановлю как угодно, любым способом, с твоей помощью или без нее. Но когда ты будешь думать над вопросом, помочь мне в этом деле или нет — а я спрашиваю тебя об этом прямо сейчас, — я попрошу тебя вспомнить одну крайне важную вещь. Ты нуждаешься в информации. На правах твоего доктора заявляю: тебе нужна только объективная информация в максимальном объеме, а я, к сожалению, могу рассказать тебе не все. О твоих предыдущих четырех годах службы в «Когте» я знаю катастрофически мало. Я не знаю деталей процедуры нейронной модификации, не знаю динамику твоих медицинских показателей, не знаю всех относящихся к делу экспериментов, их результатов — но знает он. Твой бывший владыка… твой хладнокровный мучитель… твой истинный враг. И твой новый, второй источник информации, которому давно пора задать вопрос.       — …       — Задай ему вопрос. Назови нам личность из «Когтя», его местоположение, координаты какого-нибудь секретного объекта, который может иметь к тебе отношение — и мы задержим несколько террористов для допроса. Так мы восполним пробелы в наших знаниях, и так ты получишь второй ключ к спасению, ведь всю информацию от задержанных я без утайки расскажу тебе.       Роковая Вдова подняла глаза. Доктор выдержала ее взгляд.       — На случай, если ты забыла — «Коготь» представляет для тебя угрозу. Самую прямую, самую опасную. В его рядах есть несколько ужасных личностей, которые готовы на всё, лишь бы только добраться до тебя, и, если им это удастся, ты либо будешь мертва, либо, что куда хуже, навсегда лишишься чувства тепла. Боюсь, тогда я уже ничего не смогу сделать… «Коготь» сам собой не остановится. Он будет подбираться к тебе всё ближе, будет стрелять на поражение, и пять дней назад ему почти удалось добиться желаемого, так что нам нужно действовать. Тебе нужно действовать.       На лице Вдовы мелькнула неприязнь.       — Помогать одному своему врагу победить другого? Сомнительно.       — Кого ты считаешь врагом? Меня?       — Overwatch, — скривилась Вдова. — И твоих командиров. Они не лучше «Когтя». Они ведь тоже хотели промыть мне мозги! С чего бы мне им помогать после того, что они…       — Так и не сделали, — перебила Ангела.       — …       — Они ведь так и не провели операцию по нейронной модификации. Я их остановила.       — Но они собирались. Они хотели перепрошить меня!       — А ты бы на их месте не хотела?       — Ч-что? Я…       — Только не врать!       Золотые глаза полыхнули огнем. Спустя пять довольно угрожающих секунд в голосе Вдовы прорезалась сталь.       — Да, я бы хотела, — зло ответила она. — Потому что врага следует побеждать любым удобным способом, который даст максимальное преимущество. Вот почему я понимаю решение твоих командиров — но это только доказывает, что мы действительно враги!       — А с чего вы вообще стали врагами?       — С того, что «Коготь»!.. «Коготь»…       — Да, «Коготь», — эхом повторила Ангела, когда стало понятно, что нахмурившаяся Вдова не собирается продолжать. — Тот самый, к которому у нас с тобой так много вопросов. Как думаешь, какова вероятность, что он просто создал эту вражду из ничего?       — Даже если так, — устало ответила Вдова, — Overwatch стрелял в меня…       — Как и ты в него. Причем ты стреляла больше. Разница в ваших выстрелах пока только в том, что тебе удавалось выжить, тогда как число убитых тобой сотрудников Overwatch исчисляется десятками.       — И ты еще хочешь сказать, что мы не враги?       — Так, секундочку. Что это вообще за слово такое — «враг»? Какой смысл ты в него вкладываешь?       — Ты издеваешься?       — Я сегодня убийственно серьезна, meine Liebe. Нет, правда, кого ты обозначаешь таким термином?       Мгновения Вдова просто оторопело глазела на доктора Циглер, потом тряхнула головой. Отвернулась. Раздраженно сдула прядь с лица и ничего не ответила.       — Я, конечно, на истину не претендую, но для целей нашей беседы можно определить слово «враг» как противоположную сторону в конфликте, где конфликт в свою очередь обозначает непримиримое столкновение интересов двух сторон. Объясни мне, какие такие интересы столкнулись в вашем случае?       — …       — Да, вы проявляете друг к другу насилие, но почему? В чем первопричина этого насилия?       — …       — Можешь хоть закипеть от ярости, но меня не проведешь. Ты знаешь ответ. И ты догадалась, куда я клоню, но ничего не говоришь, чтобы не признавать неудобную правду, а она такова: ваша с Overwatch взаимная неприязнь основана только на том, что ты агент «Когтя». Overwatch атакует тебя, поскольку в его восприятии ты доверенное лицо его противника — и больше ничего. Больше никаких личных мотивов для агрессии. Самое смешное, что личных мотивов нет и у тебя, ведь ты считаешь Overwatch врагом из-за того, что тебе так сказали, а сказали тебе потому, что ты должна быть послушным агентом, которому нужно как следует наврать, чтобы он ни в чем не сомневался. Вот тебе первопричина. Вот на чем построен ваш порочный круг насилия. И вот почему он треснул до основания, когда ты перестала быть агентом «Когтя».       Вдова отвернулась еще дальше.       Рот Ангелы уже готовился озвучить следующую реплику убеждения. Это был новый неудобный вопрос, который заставил бы Вдову чувствовать себя неуютно, но доктор вдруг ощутила внутренний толчок.       Вдова сидела к ней вполоборота.       Амели сидела к ней вполоборота. Так, как часто сидела рядом с ней на соседних местах в театре, в самолете или просто на скамейке в каком-нибудь парке, куда они выбирались отдохнуть от всего и всех, кроме друг друга. Ангела всегда засматривалась на ее красивый профиль, когда они гуляли вместе рука об руку, вместе шутливо жаловались на уставшие ноги и летнюю жару, а над ними высоко в небе светило солнце, яркое, палящее, но всё же приятное солнце…       Доктор Ангела Циглер потянулась к Роковой Вдове.       Медленным, просящим движением приложила ладонь к ее щеке.       — Посмотри на меня.       Вдова стиснула зубы. Но поддалась. Легкое касание повернуло ее лицо обратно к Ангеле, и взгляды пациента и доктора вновь пересеклись.       — Повтори за мной. Пожалуйста.       Вдова ждала.       — Я Роковая Вдова, агент террористической организации «Коготь», — проговорила Ангела. — Повтори за мной это, если получится.       Черты лица Вдовы проявились острее. Ее пульс поднялся на пять ударов в минуту. На шесть. Но она ничего не говорила. Получив вполне ясный ответ, доктор Циглер кивнула и отняла ладонь от ее лица. Оперлась рукой о кушетку так, чтобы аккуратно накрыть фиолетовые пальцы.       Лицо Вдовы чуть смягчилось.       — Теперь вам необязательно быть врагами, — молвила Ангела минуту спустя. — С сегодняшнего дня вы уже не заслуживаете злости друг друга. Самое время вам отказаться стрелять и бросить оружие.       — Пусть бросят, — прошептала Вдова.       — Пусть бросят, — тут же согласилась Ангела. — Я тоже считаю, что они должны уступить первыми. Более того, уступка с их стороны должна быть куда больше, ведь ты до сих пор заперта здесь как пленник, что перестает быть правильным. Overwatch должен не просто бросить оружие, нет. Он должен дать тебе больше свободы. И даст.       Вдова изящно выгнула бровь.       — Почему вдруг?       — Ну не знаю, — в притворной задумчивости протянула Ангела. — Наверное, потому, что когда сегодня я принесу им координаты секретного объекта «Когтя», которые сейчас скажешь мне ты, то поставлю условие, что если они хотят вдобавок к этим цифрам увидеть следующие, то им придется что-нибудь для тебя сделать.       Молчание. Роковая Вдова воззрилась на своего удивительного светловолосого доктора.       — Ты собираешься торговаться координатами для атаки?       — Именно так, — с довольной улыбкой кивнула Ангела. — Я хочу, чтобы они дали тебе что-нибудь взамен, и это «что-то» и есть хорошая новость, которой я намерена обрадовать тебя по возвращении. Это твой третий ключ к спасению. Я хочу заставить моих командиров пойти на уступки, хотя и не знаю пока, что придумать. Может, выбить тебе послабление в режиме охраны? Дать возможность потренироваться на стрельбище в утренние часы, пока никого нет… разумеется, под присмотром, под мою ответственность… хм… Что?       Казалось, изумиться сильнее Вдова просто не может.       — Почему?       Ангела снова улыбнулась ей, но промолчала. С преувеличенной осторожностью склонив поврежденное колено, она подобрала с пола планшет, стала собирать разбросанные листы и давала Роковой Вдове возможность подумать самой, зная, что пауза сделает истину только эффектнее. И лишь когда последний лист замкнулся зажимом планшета, Ангела распрямилась, присела на краешек кровати, отложила планшет в сторону и посмотрела Вдове в глаза.       — Три причины, meine Liebe. Первая. Я — как бы это сказать? — нагло заставляю вас, а именно моих командиров и тебя, немного посотрудничать. Я хочу, чтобы вы осознали, что можете работать в команде. Что, несмотря на все косые взгляды в адрес друг друга, вы стоите плечом к плечу, что вы держите слово и достигаете поставленных целей — вместе. Вторая. Я хочу напомнить им, что ты не бездушный убийца. Ты не объект для исследований. Ты человек, которому нужны нормальные условия для жизни, а не палата три на четыре. Ничто не вытащит тебя из твоего вечного сомнения быстрее, чем смена обстановки, и когда я скажу им об этом, а они осознают, что фактически делают в отношении тебя доброе дело, ты перестанешь быть для них просто пленным снайпером. Они начнут считаться с тобой как минимум для того, чтобы не обесценивать собственное доброе дело. К тому же, я только что рекомендовала тебе получать информацию от мира путем личного поиска и опыта, а как это сделать, если ты день и ночь заперта в палате? Тебе нужна хотя бы часть свободы. И, наконец, третья…       Ангела положила ладонь Вдове на шею. Погладила большим пальцем.       — Я хочу помочь тебе. И отблагодарить тебя за твои редкие ответы, за твою столь приятную ласку, даже за обыденные фразы, которыми ты смогла принести мне радость… ведь только что, перечисляя своих врагов, ты исключила из их состава меня. И я знаю, как сказать тебе «спасибо». Прошу тебя. Закрой глаза.       Секунду Вдова смотрела на доктора в немом вопросе, а затем прикрыла веки. Залюбовавшись ее красотой, Ангела вдруг с замиранием сердца поняла, что в лице Роковой Вдовы впервые за долгое время совсем не видно напряжения. Расслабленная, словно потерянная в глубинах неизвестной медитации, она дышала миром и покоем, и доктор Циглер поймала себя на мысли, что наполняется тем же покоем до краев.       Она склонилась к Вдове ближе и мягко коснулась ее губ своими.       Досчитав до десяти, медленно отстранилась.       Вдова прошла разделяющее их расстояние и прижалась к ее губам. Сама.       И Ангела, не успев подумать, поцеловала ее. Снова. Поцелуй, поначалу трепетный и легкий, углубился, наполнился срываемой силой…       -Х-хватит…       Шелковым касанием Ангела упросила Вдову остановиться.       — Хватит.       — Почему?..       — Потому что еще немного, и я опять начну раздеваться… а сейчас не время. Сейчас меня ждет последнее испытание. Я буду тверда. Я буду неколебима. Я заставлю их учитывать твои интересы, а в качестве разменной монеты…       Ангела подобрала с кровати планшет. Взяла ручку. Подняла на Вдову взгляд. Значительно и веско произнесла:       — Это лучший способ защитить тебя. Это лучший способ тебя спасти. Не хочешь потерять чувство тепла? Тогда борись за него.       И в палате №13 повисла тишина.       Доктор Циглер не продолжала. Вдова ни о чем не спрашивала. Секунды стекались в минуты, минуты сливались в часы, доктор и пациент застыли в звенящей тишине — а иного быть и не могло, ведь выбор, вставший перед пациентом №13, никогда и ни для кого не будет простым. Невидящими глазами Вдова изучала стену напротив, словно забыв, что светловолосый доктор до сих пор стоит возле ее кровати, но Ангела не торопила ее. Ангела ждала ее согласия. Она знала, что ритуал согласия требует от Роковой Вдовы остановиться, замешкаться, проверить себя, свои мысли и намерения еще раз, а то и несколько, и потому просто ждала. Если бы кто-то сейчас спросил ее, сколько она намерена стоять без движения, Ангела ответила бы: «Столько, сколько потребуется».       — Сделаем это.       Молчание. Только ручка в ангельских пальцах тряслась от радости.       — Я дам им информацию, — негромко продолжила Вдова. — Но я сделаю это по-своему. Расскажу только то, что посчитаю нужным, не больше, а твоим командирам придется поверить мне на слово. Пойти мне навстречу. Даже действовать вслепую. Если они этого не сделают — больше я ничего не скажу. Это ясно?       — Более чем.       — Тогда записывай.       И Вдова заговорила. Ровным голосом предавая «Коготь», она диктовала своему доктору Ангеле Циглер последовательность цифр, способных спасти многие жизни, и даже не замечала, что с каждым новым словом плечи Ангелы всё больше избавляются от тяжести, пригибавшей ее к земле будто бы целую вечность. Вдова назвала последнюю цифру — Ангела записала; Вдова попросила ее записать кое-что еще — и Ангела, чьи глаза расширились, в изумлении подняла голову.       Какое-то время в палате звенела тишина.       — Нет, — нашлась Ангела.       — Да, — откликнулась Вдова.       — Может, лучше всё-таки стрельбище?       — Разве не ты уговаривала меня начать личный поиск? Будь последовательна. Это личный поиск и есть. А пострелять по мешкам я еще успею.       — Нет, это слишком опасно…       — Ну так будь рядом. Контролируй допрос, прерви его, если потребуется, и сама выбирай того несчастного, что окажется передо мной.       — …серьезно? И ты будешь на это согласна?       — Буду, — ответила Вдова. — Легко соглашаться на то, что никогда не случится.       Десять секунд они молчали, а затем Ангела рассмеялась. Без лишних слов она добавила к координатам примечание; подчеркнув его дважды и добавив рядом три восклицательных знака, она кивнула своему пациенту. На лице доктора показалась улыбка; закрыв планшет, Ангела шагнула к двери…       Вдова схватила ее за рукав.       Ангела обернулась.       — Это не значит, что я верю им, — тихо предупредил пациент №13.       — Ожидаемо.       — Это не значит, что я безоговорочно считаю «Коготь» своим врагом.       — Понимаю.       Вдова приподняла брови. Ангела пожала плечами.       — Нет, правда. Хотелось бы мне, чтобы ты считала иначе, но сейчас твоя реакция полностью логична. Ты выбрала нейтралитет: не верить ни одной из сторон, действовать самостоятельно, менять правила игры под себя насколько хватит нахальства. Думаю, пока что этого достаточно, особенно… особенно с учетом того, что в ситуации, когда ты вынуждена сомневаться во всем, ты нашла в себе силы открыться мне. О да. Мне этого достаточно. Остается только убедить командира Моррисона и директора Нолдрейта сказать то же самое.       Какое-то время они молчали.       — Ты сможешь? — тихо спросила Вдова.       — Да, — ответила Ангела.       Вдова прищурилась.       — У тебя даже веко не дрогнуло. Ты выглядишь полностью уверенной в успехе, ты… ты что, уже придумала, что сказать им?       — Нет.       Вдова приподняла брови.       — Прикину по дороге.       — Нулевой уровень подготовки, — пробормотала снайперша. — Ясно. Что ж, даже с нулем мы можем победить, если они хорошо относятся к тебе, если твой кредит доверия достаточно высок…       — Боюсь, по их доверию я уже ушла в долги, — усмехнулась Ангела. — С командиром мы разругались в лаборатории №2, когда я сорвала ему операцию, а что до директора, так это еще смешнее, ведь прямо в этот самый момент он заперт в одной из моих палат как сумасшедший, потому что я не дала ему натворить глупостей, причем даже не знаю каких. Интересно, а кредит доверия вообще бывает отрицательным?       — Безнадежно, — покачала головой Вдова. — Никаких шансов. Они не дадут тебе даже рта раскрыть…       — Уверена?       — Я бы не дала.       — Если бы вчера тебе сказали, что сегодня после сеанса ты будешь сама тянуться ко мне с поцелуем, что бы ты ответила?       — Что?       — Какие вчера вечером были шансы, — уточнила Ангела, — что уже сегодня ты не сможешь назвать меня врагом? Что будешь обсуждать со мной планы на будущее, используя местоимение «мы»? В словосочетании «мы можем победить»?       — …нулевые.       — А теперь посмотри, где мы! Не отпирайся, мой план в твоем отношении сработал прекрасно. А ведь и его я «прикидывала по дороге».       — Ты могла умереть.       — Да, могла. Но ты не позволила. Ты меня защитила, meineLiebe, и благодаря тебе нулевой шанс дал нам стопроцентный результат. И я полна решимости повторить этот блистательный итог, убедив моих командира и директора подать тебе руку.        — Чем? Каким образом?       Солнце. Необъятный шар горящей жизненной силы, лучи которого льются с неба и выжигают любое сомнение, любой страх так, словно их и не было. Вновь представляя себе солнце, заполняя воображаемым светом всё пространство ума до самых глубоких умственных колодцев, Ангела вдруг поняла, что уже знает ответ, что на уровне подсознания чувствовала его и раньше, просто раньше не испытывала нужны проговаривать его вслух. На ее лице опять показалась усмешка, когда она ответила Вдове спокойное и тихое:       — Трансформировав их интерес.       Пауза.       — Они не знают, что делать, — продолжала Ангела. В ее голосе слышалось плохо скрываемое ликование. — Они нервничают. Торопятся. Но я завела их в тупик, из которого им теперь не выйти, и поэтому даже при всём желании сейчас они могут лишь топтаться на месте, вертеть в руках шлем и думать, а как же, черт подери, его эффективно использовать. Но мне этого мало. Я хочу не просто лишить их выбора, я хочу заставить их поменять мнение по поводу операции в целом… Я хочу, чтобы они нехотели провести ее на тебе, чтобы они по доброй воле согласились оставить тебя в покое. Они даже не догадываются, что их ждет. Потому что даже я этого не знаю, ведь у меня пока есть только общая идея, но я уверена в одном — у меня получится. Не может не получиться. С сегодняшнего дня они будут торопиться в другом направлении, и мне будет еще легче убедить их, если ты…       — Что?       — Поверишь мне, — улыбнувшись, закончила Ангела. — И подождешь меня до вечера, когда я вернусь к тебе в палату и сразу же сниму с тебя наручники.       Они немного помолчали.       — Я не хочу надеяться на это, — наконец ответила Вдова, качнув головой. — Не хочу риска обманутых ожиданий, не хочу представлять себя на воле раньше времени, ведь реальная возможность моей свободы очень мала. Но это не первый раз, когда ты делаешь нечто нереальное… Хотя то, что ты назвала трансформацией интереса, звучит как нечто вообще недостижимое.       — Звучать-то звучит, — хмыкнула доктор. — Только опыт у меня уже есть.       — Правда?       Ангела многозначительно глянула на нее.       — Да… — негромко проговорила Вдова, обращаясь сама к себе. — Да… я вижу. Теперь вижу. Ты действительно сможешь это сделать.       — И?       — …я верю тебе.       Доктор вновь улыбнулась своему пациенту. Тихо молвила:       — Тогда мне пора.       Они вместе перевели взгляд ниже: Роковая Вдова, забывшись, до сих пор держала Ангелу за рукав белого халата.       Обычный человек на месте Вдовы бы смутился. Наверное, поспешно отдернул бы руку, пробормотал бы неловкое извинение, но Вдова обычной не была. Она лишь стиснула ткань крепче и без всякого смущения на лице рассматривала белый рукав полных десять секунд, думая о чем-то своем.       Наконец, фиолетовые пальцы на рукаве разжались. Медленно-медленно.       Золотые глаза слились с небесными, когда Вдова прошептала:       — Тепло…       В полной тишине доктор и пациент смотрели друг на друга. Никто из них не произнес ни слова. Никто не посчитал нужным договаривать очевидное. Они лишь смотрели друг на друга. Не моргая. Долго.       Сглотнув, Ангела кивнула. Неторопливо, контролируемо, стараясь дать ясный ответ каждым миллиметром пройденного пространства, каждой секундой своего движения. Ее голос в очередной раз предал ее: с громким топотом он бежал навстречу остальным воображаемым персонификациям в голове Ангелы, которые сбились в кучу и уже открывали шампанское с восторженными криками, но на последнее слово в последнем сеансе пациента №13 его оказалось достаточно.       И потому Ангела ответила:       — Обещаю.              * * *              Рассказ был встречен молчанием.       Доктор Циглер успела добавить в чай сахару, неторопливо размешать до полного растворения и с удовольствием попробовать, а ее собеседники всё никак не решались заговорить. Не то чтобы их кто-то торопил; сегодня для разговора из категории «ну просто очень важный» в кабинете главы Overwatch Ангела взяла предостаточно времени, так что пауза могла тянуться сколько угодно, но стоило ее внутренним часам досчитать до сорока, как ей показалось, что ни командир, ни директор еще ни разу не испытывали ее тишиной так долго. Впрочем, Ангела и не думала жаловаться. Предоставленная сама себе, охваченная приятным ощущением с блеском выполненного задания, она с комфортом расположилась на довольно жестком гостевом кресле, попивала чай, глядела в окно и боролась со странным искушением расхохотаться.       Сидящий справа Джек Моррисон методично тер салфеткой штанину, пытаясь избавиться от только что пролитого кофе. Сухо бросил:       — Директор, можете опустить чашку на блюдце.       Мистер Нолдрейт опомнился. Поднял чашку, которую вот уже пять минут как заколдованный держал приподнятой, коротко хлюпнул чаем и поставил вместе с блюдцем на командирский стол. Глядя в пространство перед собой, пробормотал:       — Вот как…       — Ну да, — сказала Ангела. — Чашки придумали ставить на блюдца еще очень давно…       — Да я не об этом, — мотнул головой директор. — Правильно я понимаю, что мы теперь вынуждены сотрудничать с ней?       — Верно. Вы довольно проницательно повторили мою же фразу, которую я теми же словами произнесла минуту назад.       Директор фыркнул.       — Я повторяю вас дословно не потому, что по дороге в палату №4 меня приложили головой об дверной косяк и у меня теперь помутнение рассудка. Я лишь хочу понять, а действительно ли у нас нет выбора. У нас точно нет иных способов получать от нее информацию?       — А разве нам нужны иные способы? — уточнила Ангела. — Зачем ломать то, что работает? Нет, я готова обсуждать любую обоснованную модель взаимодействия с пациентом, но все они остаются всего лишь теориями, тогда как мой способ уже сработал. Благодаря моему способу мы уже знаем, что в Австрии, в городе Лицен, на третьем километре Зельцталер штрассе расположен фармацевтический комплекс компании «Vitaella», под которым на три подземных этажа скрывается один из секретных объектов «Когтя». По словам моего пациента, это место — одно из тех, куда она согласно инструкциям от «Когтя» может вернуться в случае, если ее схватили враги, но ей удалось от них сбежать… понимаете, что это значит? Если «Коготь» указывает Вдове, что при бегстве из плена она должна возвращаться по одному из указанных адресов, то по каждому из этих адресов…       — …должна быть лаборатория, — подхватил Джек Моррисон, — в которой есть как минимум один шлем нейронной модификации.       Ангела кивнула.       Переведя взгляд с командира на нее, Генри Нолдрейт спросил:       — Откуда такие выводы? Или Вдова рассказала вам и об этом?       — Жаль, но нет, — признала доктор Циглер. — Дальше Вдова наотрез отказалась говорить. Но мы и сами догадались, для безоговорочного послушания «Коготь» должен подчищать ей память более-менее регулярно. Полагаю, примерно раз в три-четыре месяца. В том случае, если Вдова попадает к условному противнику в плен, регулярность чистки памяти нарушается, что угрожает интересам «Когтя». Поэтому если Вдова вдруг сможет освободиться самостоятельно, первое, что ей необходимо сделать — это восстановить сбившийся режим и как можно скорее надеть на себя шлем нейронной модификации. Зная об этом, «Коготь» сообщает Вдове список адресов, из чего с определенностью следует, что по каждому из них есть всё необходимое для проведения этой мерзкой операции. По каждому из адресов должен быть шлем, обученный медицинский персонал, все требуемые медикаменты, а также документы, которые могут пролить свет на саму процедуру модификации… Вот какое богатство ожидает нас в австрийском городке Лицен. Остается только дать команду на старт.       Генри ничего не сказал. Джек нахмурился. Читая его мысли так, будто они высветились на командирском лбу бегущей строкой, Ангела добавила:       — Конечно, мы обязаны допускать, что это ловушка. С тем же успехом «Коготь» мог проинструктировать Вдову на случай, если ее вынудят говорить — допустим, она только изображает покорность, притворяется сломленной, а под видом секретного объекта «Когтя» на самом деле наводит нас на тот объект, который существует только как приманка и круглосуточно готов к атаке извне. В таком случае наша группа захвата обнаружит на месте пустые залы и будет мгновенно окружена боевиками «Когтя». Или нарвется на мощную бомбу, которая сдетонирует при открытии двери, или что похуже. Логично, что мы должны учитывать такую вероятность, но вместе с этим, джентльмены, я прошу вас учитывать и кое-что еще.       Джентльмены слушали.       — Я была бы готова считать, что это ловушка, если бы Вдова назвала координаты через пару дней в нашем плену. Или через неделю. Или если бы она начала сдавать своих без принуждения, со спокойным лицом и нормальным биением пульса. Однако всё обстояло с точностью до наоборот, а ее поведение просто не вписывается в наши допущения. За прошедшие полтора месяца она уже могла разыграть притворство, могла направить нас в ловушку — но не направила. Сегодня она могла использовать меня как пленника, как залог собственного освобождения — но не использовала. Сегодня она могла убить меня. Но вместо этого, позвольте напомнить, она отпустила мою шею, отступила на шаг и закричала «я не стану ее убивать»… «не трогай ее».       Что-то заставило Ангелу взять паузу. Чем бы ни было это настроение, его явно испытывали все трое, ибо ни директор, ни командир молчание не нарушили.       — Вы знаете, к кому она обращалась? — коротко спросил Генри Нолдрейт некоторое время спустя.       — Хотела бы не знать. Но знаю. И думаю, что этот монстр явился ей в виде галлюцинации. Когда она подняла голову, посмотрела вперед и вверх, я пристально наблюдала за ее зрачками и заметила, что они поменяли фокус… Словно Вдова что-то видела. Нечто, что просто физически не могло поместиться в палате №13… но что казалось ей реальным. Ее глаза видели, ее тело тряслось, ее пульс дал четырехкратное превышение нормы, а про остальные реакции вроде повышенного потоотделения и длительного плача и говорить нечего. Можно ли предположить, что всё это Вдова сымитировала для того, чтобы сказать мне фальшивые координаты и завлечь нас в ловушку? Едва ли.       — Доктор Циглер, вы хотите сказать…       — Что подделать столько физиологических реакций одновременно невозможно. Они объясняются тем, что снайперша с холодным сердцем, которую мы знаем под именем «Роковая Вдова», несколько дней назад пережила качественное психическое изменение. Эти изменения вступили в конфликт с установками, которые внушил ей «Коготь», что и привело ее к истерике — самой настоящей неподдельной истерике, которую она переживала на самом деле, когда две части ее личности сошлись в принципиальном противоречии. И сегодняшний день примечателен тем, что светлая часть ее личности победила.       — Вы уверены? — мягко поинтересовался директор Нолдрейт. — Почему именно светлая?       — Потому что я до сих пор жива. А еще потому, что… ну что ж, думаю, мне придется упомянуть несколько фактов, о которых я пока говорила только в общем виде. По причине их деликатного характера. Видите ли, в ходе минувшего сеанса с Роковой Вдовой я пошла ва-банк. Я делала все, лишь бы только она выдала свою привязанность ко мне. Я провоцировала ее примерно так же, как в лаборатории №2, однако если тот поцелуй считать всего лишь одним средством воздействия на Вдову, то примерно два часа назад я использовала все доступные средства. Все.       Генри смолчал. Они с Джеком коротко переглянулись и почти одновременно подняли чашки.       -…включая восхитительно чувственный любовный акт.       Мужчины синхронно подавились.       — Обычно в таких случаях я бью людей по спине, но вы далеко сидите, а у меня болит нога. Ударьте друг друга сами.       — Пожалуй, — прокашлявшись, ответил Джек, — о любовных актах нам рассказывать необязательно…       — Нет, — безжалостно откликнулась Ангела, — должна же я как-то подтвердить свои слова. Поскольку смотреть видеозапись сеанса вам не позволит воспитание, мне придется рассказать вам об этом лично, так что слушайте: я видела ее очень близко, следила за каждой ее реакцией, ловила каждый ее вздох…       — Ну хватит!       — …и могу сказать, что узнала ее поведение. Именно так она вела себя четыре года назад, когда мы с ней были вместе. Когда мы встречались при других обстоятельствах, когда она была свободным человеком, чьи желания не сводятся к одному только служению «Когтю». Она ощутила новые желания сегодня, когда отказалась убивать меня. Она пошла у них на поводу, и они открыли ей многие секреты, которые ее пока что шокированный разум еще не смог охватить целиком, но сможет. Теперь сможет. Теперь она не свернет с этого пути, потому что уже сама этого не хочет, и поэтому сегодня, после полутора месяцев психологической практики я наконец могу сказать всем то, что хотела бы сказать уже очень давно. Господа…       Ангела звучно поставила чашку на стол.       — Нейронная модификация пациента №13 с успехом преодолена. На текущий момент ее действие на разум пациента частично нейтрализовано. И это «частично» настолько существенное, что отныне и присно Роковая Вдова больше не может считаться агентом «Когтя».       Джек приподнял брови. Из его чуть приоткрытого рта не доносилось ни слова. Вдоволь насмотревшись на эту великолепную композицию, Ангела глянула левее и ничуть не пожалела: Генри Нолдрейт замер с таким лицом, будто его только что окатили из ведра.       — Поаплодировал бы, — пробормотал он, — да парализован от удивления.       — Я польщена. Не расскажете, что именно вас удивило? Хочу формулировку для портфолио.       — Да вообще всё. Способ, которым вы убедили вашего пациента слушать вас. Результат, которого вы достигли. И тот факт, что вы рассказали обо всем в деталях и даже не покраснели. Пока не знаю, что удивляет больше.       — Нестыковка, — подсказал Джек.       — Что?       — Нестыковка, — повторил командир. — Больше всего, директор, вас должна удивить одна нестыковка, которая в этот самый момент удивляет меня.       Он стукнул пальцем по листку бумаги на столе, подтянул к себе.       — Если она больше не агент «Когтя», то почему здесь только одна строчка? Только один объект? Я надеюсь, ты выслушаешь меня с холодной головой, Ангела, потому что я вижу только одно объяснение и обязан его отработать. Я думаю, что она до сих пор защищает «Коготь». Она не рассказывает нам всего и не дает координаты их штаб-квартиры, потому что не хочет, чтобы мы победили. Она оставляет «Коготь» как запасной вариант, чтобы в случае необходимости…       — Предать нас и вернуться к нему, — закончила Ангела.       Пауза. Джек от неожиданности поднял на нее глаза.       — Да?       — Да, — просто подтвердила Ангела.       Молчание. А затем со стороны директора:       — Для справки: теперь я удивлен еще сильнее. Доктор Ангела Циглер убеждает нас положиться на пациента, который может в любую секунду нас предать? Доктор Циглер признается нам в этом — напрямую? Я не ослышался?       — Она только что предала «Коготь», которому служила без страха и сомнения последние четыре года. Будьте уверены, если ей понадобится предать вас ради собственного интереса, она это сделает. Только вот ей не понадобится.       — И почему же?       Ангела подалась вперед.       — Потому что за долгие полтора месяца сеансов я наконец смогла сделать кое-что очень важное. Я смогла трансформировать ее интерес. И теперь он сводится к тому, чтобы найти как можно больше агентов «Когтя» и выволочь их из тени на допрос. Ничего не напоминает? Это ведь ваш интерес, джентльмены. Теперь вы с ней идете одной дорогой. Вы можете не соглашаться с этим фактом, она может его игнорировать, но я с большим удовольствием буду напоминать вам простую истину снова и снова. Теперь вы союзники. Пусть и вынужденно, но вы сотрудничаете друг с другом, потому что только так добьетесь своего, но даже это не самое приятное! О, вы даже не знаете, насколько хорошая новость ждет вас впереди!..       — Умоляю, доктор Циглер, — попросил Генри. — Просветите!       — Теперь Вдова не даст нам проиграть, — широко улыбаясь, ответила Ангела. — Она этого еще не знает, но знаю я. Она чует опасность, исходящую от «Когтя», и на уровне инстинктов понимает, что ей не выстоять против него один на один, так что ей нужна сдерживающая сила, ей нужен способ получать от «Когтя» информацию без риска быть пойманной им, без риска потерять память снова. Понимаете, что я сотворила, да? Вдове нужен Overwatch. Живой, боеспособный, готовый ударить «Коготь» побольнее, если вдруг Вдова почувствует, что время пришло, и поэтому она не даст нам проиграть. Если бы она хотела сразиться с «Когтем» сама, то должна была использовать меня как заложника, выторговать у вас как можно больше ресурсов и техники за мою жизнь, а потом сбежать ото всех, залечь на дно и начать одиночную партизанскую войну — аккуратно охотиться на агентов «Когтя», допрашивать их самостоятельно и планировать свою месть, но нет. Я до сих пор здесь, я не заложник, значит, пока что ей не хочется терять нас и драться в одиночку — она предпочла действовать через нас. Вот почему она не будет вредить нам напрямую, вот почему в городе Лицен нас поджидает не ловушка, но реальный объект «Когтя», который даже не подозревает об атаке, вот почему… MeinGott, ja! Вот почему в ближайшем будущем Вдова начнет предупреждать нас об опасностях, которые могут угрожать существованию организации, вот почему она начнет беспокоиться об успехах наших операций и даже сообщать новые координаты, если почувствует, что «Коготь» вырывается вперед!.. Мы ее союзники поневоле, и поэтому она будет держать нас на плаву. Она еще не хочет, чтобы мы победили? Да, верно. Но она уже не хочет, чтобы мы проиграли. Она не готова остаться одна. И если вы еще сомневаетесь в этом, то прямое тому доказательство лежит перед вами на столе.       Взгляды всех троих сошлись на листе с координатами.       — Одна строчка, — медленно говорила Ангела, чувствуя себя спокойной как никогда. — Один объект, один удар по «Когтю», который нам придется нанести, имея при себе минимум информации. Именно таким я представляла себе начало нашего с ней сотрудничества. И именно таким видела ее первое слово.       — Пусть скажет второе, — бросил Джек.       — Пусть скажет второе, — легко согласилась Ангела, улыбаясь про себя. — Я тоже считаю, что она должна уступить первой. «Коготь» ведь пытался убить ее, поэтому ждать нет смысла, и всё же… она ждет. Она решила действовать с нами заодно, только не готова принять логичное следствие и помогать нам в полную силу, а причина тому до безобразия проста. Она не рассказывает всего, потому что вы для нее никто. Пусть она и перестала быть верной «Когтю», у нее нет оснований быть преданной вам.       — Вам? Вы? — переспросил командир Моррисон. — То есть сейчас, вот прямо сейчас она уже предана тебе?       — Да, — снова сказала Ангела.       Чашка, которую директор Нолдрейт поднял ко рту, застучала о блюдце. Ангела не повела и бровью.       — Она называла меня никем полтора месяца назад. Сегодня она в одном шаге от того, чтобы назвать меня всем.       — Потому что только с тобой у нее было совместное прошлое?       — Потому что только я обещаю ей настоящее. А еще потому что я единственная за четыре года не пыталась свести ее с ума с помощью нейронной модификации. Тут внезапно выяснилось, что это тоже очень важно, когда ты пытаешься с кем-то подружиться.       — Подружиться? — переспросил Джек, будто ничего не заметив. — Так у тебя получилось? Она признала вашу с ней дружбу?       — И даже без модификации. Как я и предсказывала. Благодаря всего одной правильной провокации с моей стороны, выполненной наедине без чужого вмешательства в нужный момент. Как я и предсказывала. Поскольку ты, Джек, в свое время не поверил ни первому предсказанию, ни второму, я прошу тебя не упустить шанс в третий раз, потому что время третьего предсказания настало. Я предсказываю: до полного успеха в деле №13 нам, джентльмены, остается всего один финальный рывок.       Мужчины безмолвствовали.       — Роковая Вдова перешла в стадию поиска, — тихо сказала Ангела. — Пока что она не знает, с кем хочет остаться, и поэтому ей нужны в игре и «Коготь», и Overwatch, но в конце концов поиск закончится, и она сделает выбор. Чьим агентом она станет — добра? Зла? Или вообще выйдет из игры и больше никогда не возьмется за винтовку? Я обещала ей свободный выбор и обещание сдержу, но это не значит, что я не стану влиять на нее. Я продолжу трансформировать ее интерес. Она даже не догадывается, что ее ждет… Всем своим даром убеждения я покажу ей, что на стороне добра трава зеленее и солнце светит ярче, что Overwatch — лучший союзник, которого только можно найти, и вы можете мне в этом помочь, если… если…       Ангела приостановилась. Ее рука замерла в воздухе на полпути к чашке.       — Во-о-от, — выдохнула она в полной тишине. — Вот теперь всё сложилось…       — Что сложилось? — спросил ее Джек Моррисон. — Куда сложилось? Почему ты улыбаешься? Что мы должны сделать?       — Стать солнцем.       Не обращая внимания на вытянувшиеся лица Джека и Генри, доктор Циглер невозмутимо отпила чаю.       — Я всё спрашивала себя, — негромко начала она, чуть усмехаясь. — Почему мои мысли в последнее время становятся всё более наивно-идеалистическими? Почему я так часто думаю о простых образах радости, о солнце? Это ведь не мой образ мышления. Я привыкла обдумывать проблемы и их решения с позиции разума, всё взвешивать и просчитывать наперед, но сегодня… я не знала, что сказать ей. Не знала, как продолжить диалог. Как минимум четыре раза. Я искала правильные слова, мой разум пытался изобрести некую невероятно эффективную колдовскую фразу, которая поможет убедить ее, но мы ничего не могли сделать, и тогда, ужасаясь пустоте в своей голове, я неожиданно начинала думать о приятном. О теплых, простых, наивно-радужных образах… Я думала о дожде, о небе, о проявлении романтики в человеческих жестах, но чаще всего именно о солнце — и правильные слова приходили ко мне сами, а я никак не могла взять в толк, откуда они взялись. Пока не оказалась здесь, перед вами.       Ангела улыбнулась шире.       — Только сейчас я понимаю, что этим трюком мое подсознание удерживало меня от действия, когда я действительно должна была бездействовать. Замолчать, замереть на секунду, успокоить себя. Не всегда победа достается активным действием, не всегда тебе поможет холодная голова — иногда ты должен просто… плыть по течению. Просто быть. В нужном месте, в нужное время и светить нужным настроением так, как в небе светит солнце. Я вкладывала нужное настроение в слова, я горела им и даже не подозревала, что сама становлюсь метафорическим солнцем, которое так часто представляла в сознании. Тем самым солнцем, что однажды победило ветер в одной почти забытой древнегреческой легенде.       — Легенда Эзопа, если я правильно помню, — быстро пояснил Генри Нолдрейт, глянув на Джека. — Как-то ветер и солнце поспорили, кто из них сможет заставить прохожего снять плащ. Ветер попробовал первым. Он задул со всей силы, превратился в ураган, но все тщетно, потому что человек кутался в плащ лишь сильнее. Тогда из-за тучи выглянуло солнце. Оно улыбнулось человеку, согрело его — и он снял плащ самостоятельно. Легенда учит нас…       — …что доброта и ласка всегда сильнее ярости и силы, — продолжила Ангела. — Скажите, каким вы видите наше будущее? Сегодняшний вечер? Завтрашний день? Будем ли мы и дальше плести вокруг Роковой Вдовы паутину интриг, дописывать ее в наши планы как стратегический ресурс, учитывать как бездушный актив в борьбе с «Когтем» — или попробуем просто быть рядом с ней, хотя бы недолго, дадим ей почувствовать вкус обычной жизни, которой у нее никогда не было, сколько она себя помнит? Мы можем сделать это, Джек. Мы можем отнестись к ней как к человеку. Ее преданность «Когтю» отравлена, Вдова инстинктивно пытается ее восстановить и потому хочет допросить его агентов, но мы-то с тобой уже знаем, что она услышит, верно? Она еще не в курсе, но мы знаем. Вдова уже никогда не сможет поверить «Когтю». Несколько допрошенных агентов спустя она это поймет, а ее сомнение пройдет точку невозврата, после чего ее бывший хозяин станет ее врагом номер один. И вот когда она обреченно посмотрит по сторонам, страдая от одиночества… она увидит нас. Людей, которые в соответствии с ролью врага вообще-то должны смотреть на нее с плохо скрываемой ненавистью, но которые вместо этого относятся к ней по-человечески, и притом абсолютно без всякой выгоды для себя, без всякой причины, словно бы так человек должен относиться к человеку, словно бы так и надо. И тогда она подумает — а, может, действительно так и надо? Может, это как раз то, чего я хочу? Может, мне уже надоело без конца воевать с ними?..       Ангела откинулась на спинку кресла. Повела рукой в сторону.       — Это вершина моего психологического искусства. Это лучшее, что я когда-либо могла сделать. Я открыла ее запрограммированный разум к изменениям, я использую идеи физического притяжения и любви и мягко подсказываю ей, что она может отбросить устаревшие принципы и найти ценность в своей новой, свободной жизни, и с сегодняшнего дня мне даже не нужно проговаривать ей это вслух. Я снова удержу себя от активного действия, я просто буду рядом с ней, пока она не привыкнет ко мне как к части своей новой реальности, как к другу, без которого ей уже не обойтись… которому она захочет помочь. Сама. Во всем. И если вы хотите завоевать часть ее преданности в будущем, когда между ней и «Когтем» всё будет кончено, вам придется последовать моему примеру.       Директор и командир смотрели друг на друга. Они не прерывали доктора Циглер, и Ангела продолжала говорить, а охватившее ее неземное спокойствие всё толкало речь вперед.       — Станьте солнцем. Освободите ее от цепей и просто не делайте ничего, чтобы она могла потянуться к вашему обществу и невольно ощутить себя в нем обычным человеком. Не требуйте от нее новые координаты — и после первого допроса агента «Когтя» она назовет их сама. Не зовите ее за собой — и на следующем перепутье она пойдет за вами по своей воле. Не пытайтесь вырвать ее щиты грубой силой, согрейте ее человечностью — и в конце концов она сама отбросит их прочь и первая протянет вам руку.       А речь всё текла и текла…       — Я не буду больше угрожать вам. Я больше не стану загонять вас в логические ловушки, врываться в кабинеты, лаборатории, кричать или ругаться, потому что уверена — эти методы отжили свое. Я переросла эти методы, методы гордого ветра, потому что они бессмысленны, и сейчас прошу вас о том же. За полтора месяца проб и ошибок лишь доброта и любовь оказались достаточно сильны, чтобы отменить действие нейронной модификации, но если даже после этого я не смогла убедить вас, то больше мне не поможет уже ничто. И поэтому мне остается задать один вопрос. Всего один вопрос остался в деле пациента №13, и лишь от него зависит, закончится ли когда-нибудь лечение пациента полным выздоровлением. Джек Моррисон, лидер и глава Overwatch, скажи мне — каким ты видишь наше сегодня и завтра?       Невозможно было понять, о чем он думает. Серые глаза цвета грозового неба рассматривали лист с координатами, минута шла за минутой, командир не отвечал, но Ангела больше ни о чем не спрашивала. Охватившее ее ощущение дежавю подсказывало, что сейчас спрашивать ей уже не о чем, так что Ангела просто ждала.       Хранящий безмолвие Генри Нолдрейт ждал вместе с ней.       Они оба чуть подняли головы, стоило командиру криво улыбнуться. Они заметили, что кулаки командира разжались, а пальцы расслабились. Они оба повернулись к нему, но тот ответил взглядом только Ангеле, и взгляд его был преисполнен такого значения, что между доктором и командиром словно бы перекинулся невидимый мост.       И тогда Джек Моррисон открыл рот и заговорил.       — Я вижу, — говорил он, — как сегодня вечером захожу к аналитикам и даю приказ проработать для атаки одну дополнительную площадку, о которой мы раньше ничего не знали. Я вижу, как аналитики смотрят на меня с удивлением, ведь это Австрия — хорошо знакомый нам регион, в котором мы, казалось, уже изучили каждый угол… но всё же «Коготь» нашел способ обосноваться в нем. «Коготь» затаился в двух часах полета от нас, залег змеей в высокой траве и чувствует себя вполне спокойно, потому что уверен в своей безопасности, потому что до сих пор знал о нас больше, чем мы знали о нем. Но я вижу шанс это исправить. Я вижу, как пленный агент «Когтя» с позывным Роковая Вдова предает своего господина, как она признается в своей привязанности к начальнику медицинской службы и разработок Overwatch и сообщает нам драгоценные координаты. Я вижу, как завтра с наступлением ночи ворота нашего ангара раскрываются, а наши планолеты поднимаются в воздух, а в одном из них в составе группы захвата сидим я и капитан Амари. Рядом должна сидеть и Ангела Циглер, наш лучший полевой медик, но… я вижу ее место пустым. Что-то подсказывает мне, что в ближайшее время мы сможем справиться и без нее, потому что у Ангелы и без того будет много дел. Например, таких как долгий разговор с нашим новообретенным союзником, пациентом №13, которому она с радостью расскажет, что мы согласны.       Молчание.       — А мы согласны? — директор Нолдрейт скептически глянул на Джека.       — А есть другие предложения? — переспросил Джек.       — Да, директор, — подхватила Ангела. — Есть ли у вас другие предложения?       Секунду он смотрел на нее в ответ. И изрек:       — Нет.       — Вот и я так думаю, — заключил командир. — Едва ли мы сможем добиться большего, если всё же используем на ней шлем. У нас нет времени пробовать. Нужно действовать, а способ Ангелы уже добыл нам первую локацию, так что гораздо разумнее согласиться. Мы будем ждать от Вдовы новые координаты, отщелкивать объекты «Когтя» по одному и просто собирать всю информацию с их пылающих руин, какую только сможем. Тела. Оставшиеся бумаги. Жесткие диски…       — Лабораторные журналы, — подсказала Ангела.       — Их тоже, — кивнул Джек. — Причем медицинские документы попадут нам в руки первую очередь, так решила сама Вдова. Она сдала нам их лабораторию. А что, если нам повезет застать на ней Габриэля Рейеса, который не смог пережить очередного унижения от Уинстона и опять согласился на эксперимент, пытаясь стать еще сильнее? Или Мойру О’Доран, которая, как и в прошлый раз, этот самый эксперимент и проводит? А что, если мы изловчимся взять их в плен? А что, если собранная информация даст нам выход на другие объекты «Когтя» еще раньше, чем Вдова решится сдать их, и мы наконец-то сами начнем заказывать музыку на этом празднике жизни? Вы скажете, что я размечтался, я скажу — всё возможно. После того, как один из самых лояльных агентов «Когтя» сегодня выдал нам своего хозяина, я считаю возможным всё, так что мы согласимся с ней. Думаю, дать ей допросить пленных из «Когтя» — цена вполне нам по карману.       — Она ведь убьет их.       — Очень может быть.       — И тебя это не беспокоит?       — А мы наловим еще, — Джек поскреб ногтями щетину. — Занятный парадокс. На какие только бесчеловечности к агентам «Когтя» я оказываюсь способен, пытаясь проявить человечность к Роковой Вдове…       — Так ты готов… стать солнцем?       — Если это поможет покончить с «Когтем», я стану кем угодно. Я собирался лишить Вдову разума, а теперь буду с ней работать… Одна крайность сменилась другой. Но я не против. Пусть лучше меня презирают за братание с ней, чем за слом ее личности.       — А если она предаст нас?       — Разделит судьбу Крейга Грина и Джона Коббса, — ответил Джек. — А я докажу, что солнце тоже бывает злым. Куда бы она ни бежала, солнце в моем лице будет пересекать небо день за днем в вечном поиске, найдет ее, выжжет ей глаза и раскалит тело в пепел. Но я уверен, что этого не случится. Если предыдущие полтора месяца меня чему-то и научили, так это мудрости, что в дело пациента №13 нам с вами, директор, соваться явно не стоит. Сегодня наша Валькирия, Серафим, наша Ангела-предсказательница с успехом подтвердила, что держит ситуацию под контролем и всегда стоит на шаг впереди. Даже если рискует жизнью. Даже если выдает свои сокровенные тайны, о которых мы по всем правилам этики ничего знать не должны. И как ее командир, я просто обязан воздать ее геройству по заслугам.       Командир смотрел Ангеле в глаза.       — Я прикажу техникам разобрать лабораторию №2. Шлем нейронной модификации отправится туда, где ему самое место. Обратно на склад. И едва ли кто-то прикоснется к нему без твоей команды.       — Спасибо тебе, — просто сказала Ангела. — Спасибо, Джек.       — Пожалуйста, — откликнулся командир. — Всегда пожалуйста. Мне не нужно возвращать тебе твой же вопрос, чтобы знать, что сегодня и завтра ты проведешь рядом с ней, поэтому — иди. Позволь мне заняться моими командирскими делами и поспеши к своим.       Глядя куда-то за окно, доктор Циглер отстраненно улыбнулась.       — Разве что наш директор меня проводит.              * * *              — Ах это примирение… так трогательно. Я почти прослезился.       — Директор, я вам не верю.       — И правильно делаете. На самом деле у меня слезится глаз, потому что один из ваших громил отвесил мне пощечину, когда мое директорское величество волокли в палату №4.       — А нечего было сопротивляться.       — Он сказал то же самое, когда меня заталкивали внутрь. Знаете, я как-то пропустил момент, когда обычная дневная рутина в Overwatch превратилась в сумасшедший дом. И как вы с этим справляетесь?       — Секретная методика проста: нужно всего лишь каждый день перед завтраком смотреть на себя в зеркало и…       — И что?       — Внимательно слушаете?       — Вполне!       — Становиться солнцем.       Генри Нолдрейт только хмыкнул.       — Боюсь, вы меня переоцениваете. Смотреться в зеркало каждое утро… Не уверен, что смогу себя заставить. Оттуда на меня постоянно глядит какой-то неудачник.       — Как же вы поедете в лифте? Там их сразу два…       — А я зажмурюсь. Для окружающих должно выглядеть довольно странно, но меня это не волнует. Хотя вы и так это знаете. Если средство выглядит странно, пока не одобрено обществом, но эффективно, я обычно не стесняюсь применить его. Та самая привычка, от которой мне, по всей видимости, в скором времени придется отказаться.       — Какая жалость.       — Ах этот сарказм в вашем голосе. Да-да, признаю, ваши прогнозы оказались верными, доктор Циглер. А я ошибся. Поторопился. Вспомнил о количестве погибших, вспомнил, что «Коготь» может напасть на нас уже очень скоро, и опрометчиво подумал, что это дает мне право принимать решение в отсутствие уверенности в его успехе…       — А еще вы ошиблись в оценке моего профессионализма.       — Да, верно.       — И в оценке моего стремления победить «Коготь».       — Хм, да…       — И в том, что я саботирую ваши планы ради себя любимой.       — Эх. Хотите, чтобы я раз и навсегда перестал так ошибаться?       — Безмерно.       — Тогда проведите со мной сеанс, когда в следующий раз я попрошу вас об этом.       В коридоре четвертого этажа раздался мелодичный звон: подъехал лифт. Шагнув в открывшиеся двери, мистер Нолдрейт задержался в проходе, аккуратно заводя Ангелу внутрь под локоть, после зашел сам и ткнул в кнопку первого этажа. Развернулся к доктору боком, чтобы она могла как можно удобнее опираться на него.       Следовало бы поблагодарить его. Но какая-то часть ангельского сознания отметила, что в боковые зеркала директор действительно не смотрит.       Двигаясь как можно незаметнее, Ангела скользнула свободной рукой в карман халата.       — Знаете, я прямо слышу шепот ваших мыслей, — произнес Генри чуть погодя. — И даже гудение услужливого лифта этого не скроет… и, боюсь, мне доподлинно известно, что за мысль даже сейчас не даёт вам покоя. Неужели вы забыли, что минуту назад я уже сказал вам и командиру Моррисону «нет»?       — На память не жалуюсь. Как раз память и подсказывает мне, что наш разговорчивый директор обычно не использует предложения из одного слова, что сегодня утром он рассуждал о необходимых жертвах и оправдывал ими некие «правильные решения», которые уже принял…       — Принять-то принял, — вздохнул Генри, — но оно оказалось удивительно недолговечным. Погибло в агонии в тот самый момент, как ваш пациент оставил вас в живых… Невероятно. Она имела все возможности сбежать, но вместо этого просила вас пристегнуть ее к кровати, даже пыталась пристегнуться сама… Она отказалась убивать вас…       Лифт остановился. Его двери разъехались, впереди показался нулевой этаж, но Ангела не тронулась с места. Директор стоял всё так же стоял слева от нее, но если и удивился, то ничего не сказал; замерев, точно кавалер и его дама, они лишь наблюдали, как закрывающийся лифт отсекает их от пустого коридор.       Всё затихло.       Генри Нолдрейт не повернул головы. Его голос был вкрадчив и серьезен.       — Что ж, оставим притворство. Вы не верите моему «нет», я не верю вашему «у меня болит нога, проводите меня», и после нашего первого сеанса никто из нас не поверит в то, что я согласился провести вас, потому что действительно джентльмен. Мы оба чувствуем, что так и должно быть. Мы должны стоять в этом лифте на нулевом этаже… чтобы вы задали мне вопрос. А я — ответил. Спрашивайте.       — Вы всё еще хотите использовать на моем пациенте шлем нейронной модификации?       — Я хочу говорить с ней, — ответил Генри Нолдрейт. — Говорить и иметь возможность полагаться на ее слово. На мой взгляд, модификация давала бы стопроцентную гарантию, но сегодняшний день показал, что и ваш способ работает, так что… придется мне дать ему шанс. А если наша операция по захвату в городке Лицен принесет результат, то и второй. Да-да, я действительно так решил. Я отказался от прежних планов во имя планов новых.       — А зачем в ваших новых планах появляются сеансы со мной?       — Потому что я хочу проводить с вами больше времени из-за охватившей мое сердце безумной любви.       — Снова не верю.       — И снова правильно, — кивнул директор Нолдрейт. Его серьезность не уменьшилась ни на йоту. — Видите ли, я как раз тот человек, который в отношении романтических чувств абсолютно прозрачен. Всегда и для всех, в чем вы сейчас легко убедились, распознав мою неправду с полуслова. Такова моя особенность — я не могу правдоподобно симулировать любовную привязанность, равно как не могу ее скрыть. Наблюдая подобную особенность за собой всю жизнь, я как-то не привык к тому, что на этом свете существуют люди иной формации — люди, способные хранить фундаментальное чувство любви в секрете, причем долгие-долгие годы… Такие как вы, доктор Циглер. Такова ваша особенность, и потому нет ничего удивительного в том, что о вашей романтической привязанности к Амели Лакруа до злополучного происшествия в лаборатории №2 никто не знал.       Дав Ангеле возможность ответить, но услышав в ответ тишину, Генри продолжил:       — Осознав этот факт, я задал себе вопрос — есть ли хоть одна причина, по которой вы должны были захотеть рассказать мне о вашей к ней любви раньше? Да никакой. Я для вас всего лишь директор, изредка прилетающий по важным суперсекретным вопросам и сующий нос не в свои дела. А еще и напугавший разговорами о правильном решении и иже с ним. Другими словами, я для вас чуть больше чем рядовой коллега. Повторюсь, это логично, однако в сложившейся ситуации не совсем правильно — мы с вами работаем в одной команде ради одной цели, а значит, всякое отчуждение будет играть только против нас. Каким образом можно это исправить? Изменить качество нашего с вами общения, полагаю. Возможно, вы станете со мной чуть более откровенной, если увидите меня в новом свете. Не как директора, не как начальство, но как потенциального друга — а друзьям свойственно пересекаться не в кабинете командира Моррисона, не в лабораториях, не на похоронах, но в обстановке куда более легкой. К примеру, в столовой за чашечкой кофе. Или в одной из палат на сеансе психологической помощи, который, кстати, мы так и не закончили… Только не расслабляйтесь. Это не значит, что во время наших разговоров я не буду спрашивать вас о нейронной модификации или о пациенте №13. Я буду. Причем довольно подробно.       — Из праздного любопытства?       — Разумеется, нет. Видите ли, доктор Циглер, я очень внимательно вас слушаю. Всегда. Я слышу, как вы говорите о нескольких подпольных лабораториях «Когтя», о том, что у «Когтя» в каждой из них есть шлемы, и понимаю, что разворачивать всю эту деятельность ради одного-единственного снайпера «Когтю» попросту невыгодно. Понимаете, к чему я клоню? Роковая Вдова может быть одной из многих. Кто знает, сколько еще таких невольников у «Когтя» на цепи?.. Я думаю, много. И вполне вероятно, что при атаке в Лицене мы сможем захватить несколько таких агентов. Что нам с ними делать? Как допрашивать? Сколько ждать, прежде чем их слепая преданность «Когтю» ослабнет, а допросы можно будет повторить с новыми исходами? Что делать в случае, если они начнут видеть галлюцинации, какие, по вашим словам, видела Вдова в моменты своей слабости?.. А-а-а, вы задумались. Вам это не еще не приходило в голову. Что ж, доктор Циглер, я на то и директор, чтобы всегда думать наперед. Мне приходится прогнозировать, что таких пациентов у нас может оказаться больше одного, и вы не сможете справиться со всеми в одиночку, как справились с Роковой Вдовой. Они станут нашей коллективной ответственностью. Мы будем наблюдать за ними, мы будем определять их судьбу. И бороться с их внутренними демонами мы тоже будем в одной команде. Едва ли у нас получится повторить то, что сделали вы, но…       Пауза.       — Вы ведь победили ее. Верно? — по голосу Генри слышалось, что этот вопрос он хотел задать уже давно. — Вы сделали именно то, о чем сообщили мне на нашем сеансе, вы переиграли ее…       — Окончательно. Я выстраивала провокации от меньшей к большей, от простого молчания до секса, я дождалась того самого критического момента — и дала ей такой триггер, от которого она уже никогда не сможет оправиться. Она уже никогда не будет прежней. Моя тактика просто не оставляет ей выбора. Моя тактика выстроена логикой, но манит Вдову чувствами, на которые она летит будто мотылек на пламя.       — И вы сможете повторить нечто подобное снова?       — С ней — легко. С другими агентами «Когтя» спите сами, ваше директорское величество.       Генри Нолдрейт рассмеялся.       — Надо думать, я это заслужил. И насмешку, и юмор, и даже то, что моя правая рука, за локоть которой вы держитесь, постепенно немеет от этого самого локтя. Но вообще-то я спрашивал о другом. Готовы ли вы работать с прочими невольниками «Когтя», по возможности исправлять их поврежденные умы и противостоять нейронной модификации как явлению?       — Готова.       — Готовы ли вы отвести вашего пациента к истоку этой печальной истории? Нападать на «Коготь», собирать информацию и с ее помощью развивать Роковую Вдову как свободную личность?       — Всегда готова.       — И даже к тому, — директор помедлил, — что в борьбе за право развиваться как свободная личность Вдова в ближайшие два дня почти гарантированно убьет безоружного человека?       Ангела не колебалась.       — Да.       — И вы поощрите ее? — директор Нолдрейт повернулся к ней. — Вы готовы примирить с подобным злом, с этим совершенно ненужным насилием ваши гуманистические принципы?       — А у меня есть выбор? Какая-то часть Вдовы до сих пор ищет насилия. Я заставила ее задуматься, что Overwatch перестал быть для нее правильной целью, и сейчас она оглядывается в поисках новой. Разве «Коготь» не подходит на эту роль как нельзя лучше? Это ведь он четыре года назад привил моему пациенту склонность к насилию, а пять дней назад так и вообще едва ее не убил… что ж, самое время вернуть должок. Пусть она растратит свою злость на него. И пусть он заплатит.       — И вы сами выберете того, кто заплатит. Своей рукой. По неизвестной причине Вдова разрешила вам определять, кого же ей можно допрашивать…       — Она бросила мне эту привилегию, чтобы пресечь начавшийся было спор, и наверняка довольна собой. Еще бы, она успокоила меня, сняла вопрос с обсуждения и уверена, что ей это ничего не будет стоить, ведь я наверняка допущу ее ко всем задержанным без разбора, потому что слишком сильно хочу докопаться до правды, только вот это не так.       — И она не знает об этом.       — Пока — нет.       — А какая у нее будет реакция в момент осознания?       — Сначала она меня не поймет. Затем — разозлится. На меня за то, что я оказалась тверже характером, а на себя — за то, что охватившее ее любопытство просто не дает ей со мной спорить. Дальше будет короткий диалог, в котором я буду права, и уже через час Вдова будет полностью удовлетворена тем, что допрашивает только рядовых. Максимум средний офицерский состав, если я не почувствую опасности, но не более, и уж точно не медицинский персонал «Когтя». Их Вдова допрашивать точно не будет.       — И почему же?       — Потому что медицинский персонал «Когтя», — тихо говорила Валькирия, — будет отвечать лично передо мной. От только что рекрутированного лаборанта, который лишь мельком знает о Роковой Вдове, и до самого почитаемого доктора в их рядах, чье имя я не хочу даже вспоминать — все они только мои.       Директор Нолдрейт молчал так долго, что тишина вокруг них почти стала неловкой. Где-то в шахте над их головами едва слышно скрипнул стальной трос.       — Сегодня воистину особенный день, — задумчиво прошептал Генри. — День, который настолько насыщен откровениями, что еще одного я уже просто не выдержу. Мне придется оставить вас. Придется отменить все встречи на вечер и посвятить несколько часов одинокой прогулке, и начнется она… прямо сейчас.       Не глядя он ткнул пальцем в кнопку нулевого этажа. Безошибочно попал. Перестав припадать на ногу для вида, Ангела шагнула в коридор и обернулась: легким нажатием на кнопку открытых дверей директор удерживал лифт на месте.       — О чем намерены думать?       — О вопросах без ответов, — ответил Генри, глядя ей в глаза. — Желаете конкретнее?       — Не откажусь.       — О том, как добро ходит рука об руку со злом. О том, что гениальная доктор Циглер, трансформировав интересы Джека Моррисона, Генри Нолдрейта и Роковой Вдовы, по невероятному совпадению трансформировала и свой собственный. И о том, что хуже — что она это не заметила или что она это заметила.       — Интересно же вы формулируете вопросы…       — Не я, — покачал головой директор, — но будущее. Это оно ставит перед нами такие вопросы, я лишь озвучиваю их. Будущее видит мои новые планы, ему очень интересно, способны ли вы на смертельный выстрел, и сейчас оно получило ответ. Оно знает. А это значит, что я больше не имею права тратить наше время попусту. Вас ждет ваш пациент, меня — благостное одиночество, поэтому, если у вас есть что сказать мне напоследок, поторопитесь — я вот-вот отправлю лифт выше.       — Я рада не видеть в ваших глазах былой тревоги, директор Нолдрейт. Удачной вам одинокой прогулки… что бы ни случилось.       Генри чуть улыбнулся. Отнял руку от панели.       — Удачи и вам, доктор Циглер. Что бы ни случилось.              * * *              Лифт увез директора куда-то наверх.       Лифт тихо гудел, и небольшой экран сверху от кнопки вызова показывал новые числа, сообщая о подъеме металлической коробки всё выше и выше. Лифт проехал третий этаж со складом штаба Overwatch, где можно было бы дождаться сортировки и выловить из поступлений один невзрачный шлем с сетью проводов. Лифт не остановился и на четвертом, где пролегал кратчайший путь к кабинету Джека Моррисона и его командирскому разуму, в который можно было бы вновь вложить опасные мысли о правильных решениях. Поднимаясь к самой крыше, лифт уносил директора прочь, в другие неизвестные миры, где лаборатория №2 будет пуста, где нейронная модификация отныне под запретом, а в безлюдном коридоре медицинского отсека на нулевом этаже одиноко стояла светловолосая фигура в белом халате. В руке у нее был телефон. Выделив отрезок видео, на котором Генри Нолдрейт говорит об отказе от плана с нейронной модификацией и на котором камера четко фиксирует его лицо в боковое зеркало, Ангела обрезала и стерла всё остальное.       А затем ее сознание перестало что-либо видеть. Разум Ангелы Циглер часто отказывался воспринимать что-либо еще, когда она преисполнялась решимости довести дело до конца.       «Запись от 23.06.76, на часах 15:03.Лечащий врач — доктор Ангела Циглер…»       Она не заметила, как начала идти. Ноги будто приняли решение без нее; Ангела лишь поймала себя на том, что просто идет по коридору и совершенно никуда не торопится. Впервые за полтора месяца она шла по коридорам медицинского отсека степенным шагом, позволяя себе долгожданную неторопливость, о которой ее уже давно умоляло уставшее, истерзанное тело. Ей бы не помешал массаж или хотя обычный сон; левая нога до сих пор болела от падения с больничной кушетки, скула всё еще помнила сокрушительный удар локтем, но вопреки всему на лице доктора Циглер виднелась улыбка. Легкая улыбка самыми уголками губ. Потому что вместо массажа и сна она уже нашла иное лекарство. Потому что никакая боль никогда и ни за что не сравнится со светлыми приливами чувства, что после долгих блужданий, странствий и сражений ты наконец-то возвращаешься домой.       «Физическое состояние пациента в норме. Усложнения психического состояния не прогнозируется. Уже более шести часов без сна пациент визуально сохраняет самоконтроль и отдыхает в полном покое…»       Пациент был спокоен. Где-то там, в глубине дома Ангелы Циглер, за глухими белыми стенами в сплетении коридоров медицинского отсека пациент №13 ждал своего доктора в столь приятной и столь редкой за последние пять дней тишине. Не обращая внимание ни на что вокруг, Ангела на ходу смотрела в экран телефона и замечала, что на красивом лице француженки больше не блестят слезы, скованные наручниками запястья не дрожат, перехваченная фиксирующими ремнями грудь приподнимается в ритме безмятежности, а голова повернута чуть вбок. Так, чтобы золотые глаза всё время могли наблюдать дверь, что с наступлением вечера обязательно должна была открыться.       Она откроется, думала Ангела. Она обязательно откроется, нужно только подождать. Пациенту №13 не дано было знать, что в правильной последовательности его дела всё еще не хватало одного штриха, завершающего элемента, без которого победа не покажется полной, пациент не знал той жажды завершить ритуал, что так или иначе знакома любому доктору, но Ангела знала за него. Она была доктором всю сознательную жизнь. Она чувствовала эту жажду за двоих. Ноги сами несли ее дальше, уводили от палаты №13, чтобы затем к ней возвратиться; без колебаний Ангела шла вперед, пока белые стены родного дома вокруг не привели ее к новой двери.       Пока Ангела не обнаружила, что сидит на кресле за столом в своем же собственном кабинете.       «Все запланированные процедуры успешно проведены. По результатам цикла психологических сеансов курс интенсивного лечения признаю завершенным…»       Красная лампочка диктофона горела ровно. Устройство исправно ловило каждое слово доктора Циглер, а она, зажав кнопку записи, продолжала говорить; сегодня ей уже случалось говорить с пациентом №13, с командиром Моррисоном и с директором Нолдрейтом, ей случалось рассказывать, лгать и убеждать, но слова тех разговоров уже успели стать прошлым. В настоящем же Ангела говорила с собой — а в душе ее пел рождественский хор, что на каждой секунде монолога доктора Циглер с чувством брал новые ноты, навевая ей настроение, какое не навеет и самый ласковый каминный огонь.       «Дополнительные интенсивные процедуры — не требуются. Использование транквилизаторов — не требуется. Принудительное бессознательное состояние — не требуется…»       Больше ничто не потребуется им в этот день. Когда лампочка на диктофоне погаснет, а Ангела поднимется и выйдет, лишь на секунду оглянувшись, ее щит и меч впервые останутся в кабинете забытыми. Ее медицинский планшет, заткнутая за край ручка, десятки исписанных листов, ее вопросы и тактические маневры, что оттачивались долгими вечерами для очередного психологического боя — всё это слушало тихий голос Ангелы Циглер и со смирением готовилось исчезнуть в истории прошедших дней. Остаться позади. В завтрашнем дне места им уже не будет. Ангела закончит говорить, уйдет налегке, и заветная дверь палаты №13 откроется перед ней, как уже сотни раз открывалась до этого, как полтора месяца подряд давала Ангеле шанс всё изменить; пациент №13 чуть шевельнется, спросит ее без слов — и без слов получит все ответы. Сегодня им не будут нужны даже слова. Как и фиксирующие ремни и наручники. Как и одежда.       «Для закрепления положительных результатов лечения пациенту предписывается расслабление. Позитивный эмоциональный фон. Постоянное присутствие лечащего врача рядом. Чувство тепла…»       Хорошо, что четвертое обеспечится третьим. Еще лучше, что третьего теперь будет в достатке, как и должно было быть всегда. Годами чувство Ангелы хранилось нерастраченным, нестерпимо обжигало ей руки, угрожая спалить бедного доктора без следа, но все ее слезы, бессонные ночи и муки одиночества определенно стоили того. По странному закону человеческих душ то чувство, что раньше нещадно кололо ангельское сердце, сегодня возрождало ее в золотом пламени, даря свободу делиться им без страха всё потерять, а непобедимый инстинкт подсказывал, что теперь в палате с несчастливым номером «13» во имя все парадоксов вселенной Ангелу ждет только счастливое время.       Конечно, впереди у нее и у Роковой Вдовы еще множество дел. Впрочем, как и у всего Overwatch. Ближайший вечер и всю ночь аналитики будут просеивать Лицен, выискивая любые преимущества, что сгодятся для грамотной планолетной атаки. Завтра к восьми утра они завалятся спать, передав эстафету оперативным группам: те дождутся вечера, услышат команду, и под железным руководством Джека Моррисона три планолета вылетят из ангара точно вовремя. Со щитом или на щите, они вернутся из Лицена только к полуночи завтрашнего дня, и колесо судьбы Ангелы Циглер и Роковой Вдовы тут же крутнется еще один и далеко не последний раз. Допросы, новые вылеты навстречу опасности, очередные бои на территории врага, где из сгущающейся тьмы доносится надменный и злобный смех — вот какими событиями судьба наполнит их завтрашний день, и лучше бы им быть готовыми к нему.       Но они будут готовы.       Они справятся с этим. Вместе. Прикрывая друг друга, они бросятся на поиски истины, и даже если Вдова оступится, засомневается в себе или во всем мире вокруг нее, если не сможет понять, что правильно, а что — нет, если из ментальной темноты к ней снова подступит холодное темное нечто, Ангела будет рядом. Как верный соратник, преданный друг, лучший советчик, как ее самое яркое личное солнце, а иначе и не может быть, ведь теперь они вместе.       Бывший агент «Когтя» Роковая Вдова и…       «Доктор Ангела Циглер. Конец записи.»