The Worst Nightmare

Спустя два месяца после событий в Последнем городе у Томаса это уже входит в привычку — осторожно будить Ньюта, вытаскивая его из лап очередного кошмара, и успокаивать до тех пор, пока тот не задышит ровно, проваливаясь в чуткий, но уже мирный сон. Их лачуга стоит почти на самой окраине небольшого поселения, которое успели отстроить выжившие общими усилиями за тот короткий промежуток времени, что они провели в новом месте. Томас не хочет, чтобы остальные слышали надрывные крики Ньюта по ночам. Не хочет видеть в их глазах жалость, сочувствие или даже страх. Кто-то до сих пор не верит, что болезнь отступила, а потому на светловолосого глэйдера многие смотрят с явным опасением. Это злит Томаса больше всего, ведь он знает: последствия вируса не оставят их обоих уже никогда. Сидя в плетеном кресле, он смотрит на спящего Ньюта и не перестает надеяться на то, что все еще обязательно придет в норму. Пусть через год, два да хоть десять лет — когда-нибудь они смогут забыть обо всем как о страшном сне, который больше никогда не всплывет в памяти. Но с каждым днем, с каждой неделей эта надежда растворяется предрассветным туманом, потому что Ньюту не становится лучше. Физически он здоров — лишь легкая бледность и тусклые тени под вечно улыбающимися теплыми глазами напоминают о заразе, чуть не сожравшей его буквально за несколько дней. Вот только что-то глубоко в его мозгу осталось поврежденным, не подлежащим восстановлению. Погруженный в свои мысли, Томас не замечает приглушенного болезненного стона и нервно вздымающейся груди. В реальность его возвращает уже тихий, но уверенный голос: — Томми, прошу… Стреляй… Юноша подскакивает из кресла и бросается к кровати, залезая на постель с ногами и склоняясь над спящим. — Пожалуйста, — лицо Ньюта побледнело еще сильнее, светлые брови сошлись на переносице, а все тело начинает дрожать от напряжения, когда его голос срывается на хриплый крик. — Убей меня! Как и все многочисленные разы до этого, Томас бережно берет парня за плечи и притягивает к себе, правой рукой зарываясь в растрепанные пшеничные пряди и успокаивающе поглаживая затылок, а левой — придерживая за спину, мягко проводя пальцами по выпирающим позвонкам. Ньюта трясет так, будто через его тело пропускают разряды тока. Обычно приступы длятся недолго — несколько минут, а иногда и того меньше, — однако для Томаса они каждый чертов раз превращаются в часы. Как тогда, на борту берга, уносящегося от полыхающего огнем Последнего города, где он так же прижимал к себе окровавленного и полностью дезориентированного после введения сыворотки Ньюта, пытаясь спасти исхудавшее тело от озноба с помощью собственного тепла. Томас прикрывает глаза, но вместо темноты видит багровое пламя, с аппетитом пожирающее проклятый город. Нет. Только не снова. Лицо опаляет нестерпимым жаром, когда первый этаж ближайшего здания разрывается с оглушающим ревом и разлетающимися во все стороны осколками стекла. Прикрыв лицо рукой и переждав вспышку, Томас слышит за спиной угрожающий рык, от которого по позвоночнику колючей волной проносится леденящий ужас. Он медленно разворачивается на звук и видит Ньюта. Ньюта, в безумно-черных, затянутых пеленой чистой ярости глазах которого не осталось больше ничего от того человека, которого он знал. А в следующее мгновение глэйдер кидается на него, сбивая с ног, и наваливается сверху всем своим весом, придавливая руками к земле, сжимая пальцами горло. Томас брыкается и всеми силами пытается скинуть с себя шиза — нет, Ньюта, мысленно поправляет он себя, Ньют еще там! — но кислорода ему катастрофически не хватает, отчего разум начинает медленно плыть. Ему кажется, что все конечно — задушен руками самого родного существа, и это, наверное, не такая уж плохая смерть. И когда Томас почти теряет сознание, пальцы на его горле внезапно разжимаются. Он задыхается, рвано глотает воздух и смотрит в прояснившиеся на миг глаза. Ньют ошалело моргает, переводя испуганный взгляд то на свои руки, испещренные почерневшими венами, то на багровеющие следы от пальцев, распускающиеся на шее, а потом одним молниеносным движением выхватывает из кобуры пистолет и приставляет дуло к виску. За эти короткие секунды в голове Томаса успевает разорваться ядерная бомба. Его сердце останавливается, отказываясь биться, пока он ждет звук выстрела, но реакция бегуна не заставляет себя долго ждать. Он рывком хватает Ньюта за запястье, отдергивая смертоносное дуло от его головы, и только после этого выхватывает оружие. — Пожалуйста, — хрипит Ньют, с ужасом уставившись Томасу точно в душу, — убей меня. — Не могу, — загнанно шепчет тот. Где-то вдалеке раздаются взрывы зенитных ракет, сопровождаемые гулким грохотом обрушивающегося здания. — Можешь! — Ньют, из последних сил борясь с подступающим безумием, берет руку друга и вновь прижимается к дулу пистолета. — Либо ты, либо я! — Я не сделаю этого, слышишь?! Никогда! — Меня уже не спасти! С этими словами лицо Ньюта перекашивает еще более страшная ненависть, а из горла вырывается животный вой. Он теряет контроль так же быстро, как и обрел его минутами ранее, рвется вниз, клацая зубами, но Томас успевает подставить под его челюсть руку, не позволяя себя укусить. Проходит несколько долгих секунд, пока ему не удается подняться, сдерживая чужую ярость, и перехватить Ньюта увереннее, чтобы не смог вырваться, с невыносимой болью рассматривая совершенно нечеловеческие глаза, темные вены, проступившие по всему лицу и шее, черную кровь, стекающую по подбородку. Нет, это существо просто не может быть тем милым, добродушным мальчишкой, который стал для Томаса всем с самого его появления в Лабиринте. Проклятый вирус, проклятый П.О.Р.О.К., проклятый апокалипсис! Рыча, как дикий зверь, Ньют вдруг с удвоенной силой начинает биться в тисках и, воспользовавшись секундной слабостью, вгрызается не успевшему отреагировать Томасу в плечо. — Ньют, не-е-ет! — отчаянно кричит тот, чувствуя, как зубы с жадностью раздирают его плоть. — Ты должен бороться, еще немного! Тело пронизывает такая боль, словно из него вырвали целый кусок, и у Томаса перед глазами все белеет, мутится. Краем сознания он улавливает, что зубы на его плече медленно разжимаются, делает резкий вдох, но пошевелиться не может, полностью ослепленный и обессиленный. Ньют рядом замирает, кажется, даже не дышит. На языке он ощущает теплую кровь, и это отрезвляет его, выдергивает из беспамятства на короткие секунды. — Прошу, Томми, пожалуйста… Он утыкается лбом в истерзанное плечо, цепляется пальцами за чужую кофту и не может сдержать измученного хрипа, позволяя себе хоть как-то выпустить ту бурю, которая разрывает его на части. Ревет, воет, а Томас неуверенно кладет ладонь на его слипшиеся волосы, слушая эти жуткие звуки, и понимает, что больше не сможет сопротивляться, напади Ньют снова. И если ему все же придется стрелять, то следующая пуля станет его. Так они сидят вечность, оглушенные взрывами, криками снующих в разные стороны людей и автоматными очередями. — Томас! — звонкий голос Бренды звучит в этом хаосе буквально как гром среди ясного неба, потому что кроме него юноша уже ничего не слышит. — Томас, лекарство! Девушка падает на колени, судорожно вытаскивая из кармана куртки заветный шприц, и протягивает его другу. — Я так боялась не успеть, — пытаясь отдышаться, с испугом в глазах признается она, но тут же отшатывается, когда Томас бережно отрывает голову хрипящего Ньюта от своего плеча. — Господи, скорее! Глэйдер снова начинает вырываться, однако вдвоем удерживать его становится заметно проще, и Томас, не медля ни секунды, вкалывает сыворотку в вену на его руке. Когда Ньют расслабляется, все органы восприятия Томаса разом отключаются от окружающего мира. Он не помнит ни остальных ребят, подоспевших почти сразу после Бренды, ни то, как они тащат безвольное тело через несколько кварталов, уворачиваясь от пуль и взрывов, ни крика Хорхе, призывающего их быстрее грузиться в берг и сваливать из этого пекла к чертовой матери. Томас приходит в себя, только когда Последний город остается далеко позади. На коленях у него лежит Ньют, которому больше ничего не грозит, и юноша с облегчением прикасается губами к его виску, не обращая никакого внимания на пульсирующую боль в левом плече. Закрывает глаза, прислушиваясь к едва различимому дыханию, а когда открывает их — видит уже не салон транспортировщика, а стену хижины. — Томми? — голос Ньюта слабый, охрипший от криков, но такой родной и преданный, что Томас больше не может сдерживать эмоции. Влажные дорожки щекотно скользят по щекам, но ему плевать на эту слабость. Он в очередной раз склоняется над любимым заплаканным лицом, ощущая чужую дрожь как свою собственную, и лихорадочно прижимается губами к острым скулам, впалым щекам, носу, подбородку, собирая соленую влагу, а затем наконец накрывает сухие губы и целует долго, вкладывая всю нежность и любовь, на которые только способен, потому что пережить во второй раз ту страшную ночь в Последнем городе оказывается хуже всего, что можно себе представить. А Ньют проходит через это каждый гребаный день. И Томас упорно не понимает, как он до сих пор не сошел с ума, находя в себе силы улыбаться, смеяться и быть таким же солнечным, каким был всегда. В комнату проникают тусклые закатные лучи, напоминающие о том, что скоро на землю опустится ночная прохлада. Ньют тихонько стонет сквозь поцелуй, чувствуя ласковые пальцы, вплетающиеся в его волосы и массирующие затылок. Эти нехитрые движения всегда заставляют его забыть о недавнем кошмаре и заснуть, и Томас знает об этом, но сейчас он просто не может его отпустить. Продолжает целовать заалевшие губы, мягко прикусывает нижнюю, проводя по ней языком и надавливая, чтобы проникнуть в теплый рот, а Ньют не возражает, позволяет углубить поцелуй, отвечая. Горячие слезы капают на его щеки, и он замирает. Распахивает глаза, внимательно всматривается в лицо напротив и сразу же все понимает. Только ему здесь должны сниться кошмары. — Это больше не повторится, — дрожащим голосом обещает Ньют, а Томас не может отвести взгляда от глубоких ореховых глаз, всегда смотревших на него с этой особенной нежностью, от которой в груди все переворачивается. Оттянув ворот футболки, светловолосый юноша приникает губами к изгибу между шеей и плечом — к тому самому месту, где теперь навсегда остался бледно-розовый рваный шрам со следами от его собственных зубов. Вцепись он чуть левее — перекусил бы сонную артерию, и тогда Томас уже вряд ли сидел бы здесь. От этого осознания становится больнее, чем от пожирающего разум вируса. — Прости меня, — целуя шрам, шепчет Ньют и, словно слепой котенок, утыкается мокрым от слез носом в шею, опаляя кожу жарким дыханием. Впервые за эти месяцы ему хочется, чтобы пуля проделала дырку в его черепе еще до того, как он чуть не лишил любимого человека жизни. — Все хорошо, я с тобой, — успокаивает Томас, убаюкивая вздрагивающего Ньюта как ребенка, пока тот не забывается здоровым сном. Через несколько минут он поднимается с кровати, предусмотрительно укрыв глэйдера одеялом, накидывает на плечи куртку и тихо выходит на улицу. В воздухе пахнет солью и морской свежестью, и Томас с наслаждением делает глубокий вдох. Он идет к пляжу, наблюдая за обитателями поселения, а на его губах расцветает улыбка. Свободные. Здоровые. Наконец-то живые. Красный диск солнца почти тонет в океане, даря прощальные лучи, которые отражаются от мемориального камня. Томас щурится и про себя читает высеченные имена: Бен, Алби, Чак, Уинстон, Тереза… Примерно на половине он пораженно обрывает себя, вдруг отчетливо понимая, будто это самое простая истина в мире — какие бы еще трудности их ни ждали впереди, главное, что на этом камне нет имени Ньюта. А вместе… Вместе они преодолеют все. Даже самый страшный кошмар.