The Worst Nightmare

В глазах у Томаса двоится, когда он с осторожностью опускает бесчувственного Ньюта на кушетку и валится от усталости на стоящий рядом одинокий стул. От долгого пребывания в одной позе — они летели до базы почти всю ночь, и все это время Томас не смел выпустить глэйдера из своих рук — спину нещадно ломит, а затекшая шея ноет от любого поворота головой. Он не подпускает к себе Минхо, который, притащив аптечку, хочет обработать рану на его плече, потому что она до сих пор кровоточит, и прогоняет Бренду, принесшую тарелку с какой-то похлебкой ближе к вечеру. Томас знает, что не брал в рот ни крошки двое суток подряд, но мысль о еде вызывает у него только отвращение. Все, о чем он может думать, — это Ньют. Ньют не приходит в себя уже больше десяти часов. Томас ловит каждый его вздох, следит за слабо вздымающейся грудной клеткой, но в наступивших сумерках на несколько долгих секунд ему кажется, что тот больше не дышит. Чувствуя, как сердце ухает куда-то в пятки, юноша хватает пальцами тонкое холодное запястье и с облегчением нащупывает редкий пульс. Когда Бренда возвращается, чтобы уговорить его поспать хотя бы пару часов, Томас наотрез отказывается покидать друга — он не в силах даже на минуту отвести от него глаз. — Я побуду с ним здесь, — настаивает девушка. — Тебе необходим сон. Томас одаривает ее злым усталым взглядом и отворачивается обратно к кушетке, продолжая ловить тихое дыхание. Он боится — просто до ужаса боится, что Ньют не выживет. После всего, что им пришлось пережить, это оказалось бы зверски несправедливо. Бренда опускается перед Томасом на корточки и заглядывает в его покрасневшие глаза, на дне которых видит лишь невыносимое отчаяние вперемешку с безмолвным страхом. Разумеется, она все понимает, и от этого в девичьей груди затягивается болезненный узел. От Бренды вообще никогда ничего не укрыть, с тоской думает Томас, распознавая горькое сожаление на красивом лице. — Он не умрет. Он сильный, — в ее голосе звучит железная уверенность. — Ты сделал его таким. Она крепко сжимает его руку, желая поделиться своей поддержкой, а потом встает и покидает комнату, зная, что Томас не отойдет от Ньюта ни на шаг, что бы ни случилось. Потому что Ньют — самое дорогое, что было, есть и будет в его жизни. Когда шаги за дверью стихают, Томас отстраненно тянется за аптечкой, оставленной Минхо на столе, и копошится в ее содержимом, пока не находит бинт и дезинфицирующий раствор. Смочив марлю, он пересаживается на кровать и принимается заботливо стирать засохшую черную кровь и копоть с лица глэйдера, не забывая осторожно обрабатывать мелкие царапины и порезы. Закончив, юноша ложится на край постели и еще долго шарит взглядом по бледному нездоровому лицу, на котором по-прежнему можно различить темные переплетения вен под прозрачной кожей. Внутри у Томаса что-то ноет, сжимается от жалости — как он допустил такое? Почему не уследил, не сберег, не предотвратил?.. Под шквалом скопившихся эмоций, страха, шока и сильнейшей усталости он наконец отключается, уронив голову точно напротив головы Ньюта.

***

Томас просыпается от ярких солнечных лучей, неожиданно ударивших ему прямо в лицо. Он недовольно стонет и зарывается носом в подушку, спросонья не до конца понимая, что происходит. В мышцах разливается неприятная боль, когда он пытается потянуться, а плечо отдает глухой пульсацией, мгновенно разливающейся от места укуса. Укус. Замерев всего на секунду, чтобы переждать проносящийся в памяти ураган воспоминаний, Томас резко отрывается от подушки и тут же проваливается в омут ореховых глаз. — Привет, — почти шепотом произносит Ньют, после чего на его губах появляется какая-то измученная улыбка. У него пугающе болезненный вид, но в данный момент Томаса это абсолютно не волнует. Он прижимает Ньюта к себе настолько близко, насколько это вообще возможно, ощущая волну неописуемого облегчения, которое обрушивается на него после стольких часов ожидания в пугающей неизвестности. Тот лишь шумно выдыхает от неожиданности и опускает ладони Томасу на плечи, зажмурившись, чтобы не так сильно щипало в глазах. — Томми, полегче, — у Ньюта чертовски раскалывается голова, а тело его вовсе почти не слушается от страшной слабости и боли. Но сейчас это совершенно не важно, ведь они оба живы, и крепкие объятия Томаса — это все, что ему нужно. — Ох, — Томас отстраняется, но Ньюта из рук не выпускает — не может. Не хочет. — Неважно выглядишь, — светловолосый юноша осторожно касается пальцами рядом с рваной раной, стараясь не задеть запекшиеся края. Он все помнит. Помнит до единой детали. Каждое слово, каждый хриплый крик, каждое неосознанное движение. У Томаса из горла вырывается какой-то полузадушенный всхлип, он ведет носом по виску Ньюта и с трудом сдерживает в себе совсем неуместный смешок — глэйдер, в общем-то, выглядит ни чуть не лучше. — Ты так долго был в отключке, — Томас не узнает свой дрожащий, срывающийся голос. — Я думал, что... — Не надо, Томми, я знаю, — перебивает Ньют и снова улыбается совсем грустно, как в первый раз, а затем проводит большим пальцем по усыпанной родинками щеке, отчего в животе у Томаса все замирает от необъяснимой нежности. Потом он придерживает голову Ньюта, пока тот жадно пьет воду прямо из кувшина, и вытирает холодные дорожки, стекающие по его шее за ворот пропитавшейся гарью и кровью футболки. Галли и Минхо приходят сразу же, как только заглянувшая в комнату Бренда сообщает им, что Ньют очнулся. Они счастливо, совсем по-детски смеются над его не очень смешными шутками и поначалу не могут сдержать радостных слез; Минхо наконец уговаривает Томаса обработать рану, после чего накладывает на нее повязку; Бренда всучивает ему вчерашнюю похлебку со строгим "ешь", а сама усаживается на кровать рядом с сонным Ньютом и терпеливо отправляет ложку за ложкой в его рот. — Сегодня на закате мы отплываем, — говорит Минхо, когда они выходят на улицу, чтобы не разбудить друга. — Куда? — Томас задумчиво вглядывается в горизонт океана и понимает, что его, на самом-то деле, это совсем не интересует. — Подальше от этого места. Минхо поднимается, делает несколько шагов, но потом останавливается и, подумав, добавляет: — Возможно, мы найдем то, что так долго ищем. Томас согласно кивает. Такой ответ его вполне устраивает.

***

Запоздало вспомнив о том, что нужно собрать какие-то вещи, Томас быстро охладевает к этой идее: собирать ему особо и нечего. Он не глядя закидывает в потрепанную сумку две футболки, легкую ветровку, одну пару камуфляжных штанов, которые давно выцвели, и несколько предметов личной гигиены, отправляет туда же немногочисленную одежду Ньюта и, в последний раз порывшись в своем ящике, находит на самом его дне знакомую деревянную игрушку. Фигурка Чака. Томас рассматривает ее, крутя между пальцев, устало улыбается. Был бы Чак сейчас здесь, и, наверное, многие вещи казались бы ему куда проще, чем они есть на самом деле. Тем временем дверь в комнату бесшумно открывается, а внутрь просачивается довольное лицо Винса. — Пора. Вынырнув из ностальгического состояния, Томас коротко кивает и засовывает фигурку в карман куртки. С улицы до него доносятся десятки голосов, в которых, без сомнения, звучит радость с долей предвкушения, и парень вдруг тоже обнаруживает в себе какое-то будоражащее чувство. Он проходит в соседнюю комнату и сваливает сумку на пол рядом с кроватью, чтобы не мешалась. Ньют уже не спит — смотрит в окно, бесцельно наблюдая за суматохой, творящейся на улице, неосознанно ковыряя ногтями и без того облупившуюся краску на перилах в изголовье кушетки. — Готов? — бодро спрашивает Томас, однако по отрешенному взгляду друга прекрасно понимает, что тому, похоже, глубоко наплевать на происходящее. Утвердительно промычав что-то неразборчивое, Ньют с трудом принимает вертикальное положение и цепляется за ладонь Томаса, пытаясь подняться на ноги. Только вот слабость не позволяет ему простоять на своих двоих больше десяти секунд, поэтому он с удивленным стоном начинает медленно оседать на пол, в самый последний момент отмечая, что руки Томаса аккуратно, но достаточно крепко перехватывают его поперек груди. — Так, приятель, — растерянность Томаса вызывает у Ньюта неожиданный приступ веселья — таким беспомощным он себя не чувствовал еще никогда, — если ты не против, мы поступим немного иначе. Глэйдер улавливает в голосе юноши хитрые нотки и почти сразу же догадывается, что именно тот задумал. Не то чтобы его это сильно пугает, но смущает — определенно. Томас поудобнее устраивает на плече полупустую сумку, склоняется вниз и подхватывает Ньюта на руки с такой легкостью, будто он совсем ничего не весит. Впрочем, обоих это нисколько не удивляет, потому что вирус, кажется, и вправду превратил его в какое-то дряхлое растение. Воздух на улице свежий и по приятному прохладный, ворошащий волосы мягкими порывами ветра. С причала доносится всеобщий галдеж, но Ньют не хочет смотреть по сторонам. Он сконфуженно прячет лицо у Томаса на шее, понимая, конечно же, что совсем не виноват в том, что не может идти самостоятельно, и громко сопит, ощущая, как сонное состояние вновь окутывает его сознание плотной пеленой. Лишь на мгновение он поднимает голову, заглядывая Томасу в лицо, тем самым позволяя рассмотреть при все еще ярком солнечном свете красные, обрамленные воспаленной чувствительной кожей глаза и посеревшую кожу. — Куда мы плывем, Томми? — он озвучивает этот вопрос очень тихо, чтобы больше никто не услышал. В радужках темноволосого парня отражается закатный диск солнца, а с полуулыбающихся губ срывается короткое "домой". Засыпая, Ньют думает, что его дом там, где есть Томас.

***

На борту судна Томаса неизменно и без конца укачивает — не случись на Земле глобальной катастрофы, моряком он бы точно не стал при всем желании. Спасают его только долгое пребывание на свежем воздухе и беспокойный сон на узкой койке в общей с Ньютом каюте, потому что оставлять друга одного Томас не решается. По ночам у него, как правило, начинается сильная лихорадка, сопровождаемая головной болью и кошмарами, а днем наступает апатия, через которую Томасу крайне тяжело пробиться, чтобы уговорить Ньюта поесть или выйти на палубу. Ходьба последнему до сих пор дается с большим трудом, поэтому Томас каждый раз придерживает его за талию, позволяя почти полностью перенести на себя вес. Через неделю, проведенную в океане, Ньют наконец делает свои первые неуверенные шаги, боязливо хватаясь обеими руками за стену. Его опасно штормит, но Томас радуется и этому, заторможенно соображая, что привычная уже тошнота неожиданно отступила. — По-моему, я сейчас упаду, — чересчур оптимистично смеется Ньют и спустя секунду чувствует на поясе страхующие руки. — Не упадешь, — обещает Томас, помогая ему преодолеть еще несколько метров до спасительных сидений, где они обычно проводят пару часов перед сном, наблюдая за тем, как разбухший солнечный шар, напоминающий баскетбольный мячик, медленно опускается в воду, разливая по небу всевозможные оттенки оранжевого. Уже ночью, когда юноша думает, что все позади, Ньюта снова начинает пожирать высокая температура. Он мечется несколько часов по постели, бормоча что-то в бреду себе под нос, а Томас только и может прикладывать к его пылающей коже смоченную в холодной воде тряпочку, надеясь хоть как-то облегчить чужие мучения. В своем бессилии он со скрипом сжимает зубы и бережно убирает светлые пряди с влажного лба — никакие лекарства из тех, что у них есть, не помогают изнеможенному организму, потому что окончательно справиться с нехотя отступающим вирусом способен только он сам. Под утро, когда кусочек неба в маленьком круглом иллюминаторе окрашивается в предрассветные сумерки, лихорадка отступает. Ньют ненадолго приоткрывает потускневшие измученные глаза и инстинктивно жмется к телу Томаса, потому что теперь его слегка знобит, но это вовсе не страшно по сравнению с уничтожительным жаром. Его футболка чуть задирается от легкой возни, обнажая небольшой участок живота, и Томас случайно замечает под кожей выделяющиеся вены, все еще отравленные ненавистной болезнью. Задержав дыхание, он отодвигает ткань выше, к выступающим ребрам, чтобы проверить масштаб оставшегося заражения, а не из-за того, что в горле у него с бешеной скоростью колотится сердце при виде бледного исхудавшего тела, — по крайней мере, так Томас пытается оправдаться перед самим собой — и удовлетворенно выдыхает через нос, убедившись, что вирус почти сошел на нет. На следующий день на горизонте появляются расплывчатые очертания долгожданного острова.

***

На пляже происходит целая счастливая неразбериха: десятки тех, кто уже успел высадиться с корабля на сушу, суматошно бегают по пляжу, окатывая друг друга брызгами воды и весело смеясь, буквально заглушая звуки океанского прибоя. Для многих, как, например, для Томаса, провести более недели в море оказалось задачей далеко не из простых, поэтому он совсем не удивляется, следя за подростками, только-только выбравшимися из очередной шлюпки и с благоговением плюхающимися на сырой песок. Парень еще с минуту наблюдает за этим безобразием и понимает, что Ньюта среди бесящихся нет. Осмотревшись по сторонам, он выхватывает знакомую тонкую фигуру, тоскливо прихрамывающую на одну ногу, и направляется следом, чуть прибавляя шаг и нагоняя Ньюта, когда тот присаживается на здоровенный серый булыжник, поросший редким зеленым мхом. Крики и смех с пляжа заметно стихают, и они несколько минут сидят в полной тишине, соприкасаясь плечами. — Ты спас их, — произносит Ньют хрипло, а его взгляд все так же устремлен куда-то вдаль. Томас отрицательно качает головой, поворачиваясь к собеседнику. — Мы, — он особенно четко выделяет это слово, не обращая внимания на скептичное фырканье рядом со своим ухом, — мы спасли. Естественно, глэйдер ни за что и ни под каким предлогом не причислит себя к списку героев из-за невероятно глубокого чувства долга по отношению к Томасу, но последнему, откровенно говоря, плевать. Плевать, потому что этот растрепанный, вечно улыбающийся мальчишка, вместе с которым они прошли через ад, отдал ему всю свою преданность. Поверил в него. И сейчас, исследуя красивый профиль, обрамленный золотыми прядями, Томас как никогда остро осознает, насколько сильно на самом деле ему дорог этот человек. — Ньют? — М? Юноша оборачивается на зов, внимательно хлопая своими невозможными ресницами, а Томас мягко берет его за подбородок, притягивает к себе и прижимается к обветренным губам в робком поцелуе. Под закрытыми веками, будто кадр давно забытого фильма, всплывает картинка из Жаровни, когда он с отчаянием целовал обессиленного Ньюта под обломками какого-то моста, где они прятались от толпы зараженных, думая, что это их первый и последний раз. Но теперь – теперь в их распоряжении все время мира. — Я люблю тебя, — горячим шепотом в самые губы произносит он то, что так долго не решался сказать, и тонет в густом янтаре чужих глаз, на дне которых переливается маленькое солнышко. Ньют лишь мягко целует Томаса в ответ, обнимая за шею и нисколько не сомневаясь, что тот и так поймет все без слов — этому они научились еще в Лабиринте.