Скованные

«Эта история, произошедшая со мной, взяла свое начало полтора года назад и научила меня тому, что наша судьба никому неподвластна, кроме нас самих. Даже самый именитый и могущественный человек не в силах подчинить себе наши мысли, чувства, наши желания… А их попытки меня сломить привели лишь к осознанию их собственного бессилия. Я смог без страха заглянуть в глаза врагу. В глаза самой Смерти».

17 мая 1949 года.

В комнате стоял веселый мальчишеский гвалт: переговариваясь и делясь впечатлениями за прошедший день, группа готовилась к ночлегу. Кто-то уже забрался в свои койки, рядами стоявшие вдоль стен в два яруса. Иногда над головами пролетали белые майки, запущенные в едкого собеседника. Несколько минут перед сном – единственное время, когда можно было безбоязненно поговорить с соседом или другом, когда позволялось немного свободнее вздохнуть от строгого режима, от распорядка дня и надзора учителей. Худенькие тела в исподнем шутливо толкались и повизгивали, когда в металлическую дверь пронзительно постучали. - Все, по койкам! – раздался мужской комендантский голос. – Потрепались, и спать давайте. Шушукаясь и постепенно затихая, мальчишки количеством около двадцати штук наконец рассортировались по кроватям. Повисла привычная ночная тишина, нарушаемая лишь шепотом легкого ветерка за окном и стрекотанием сверчков. Славке Максимову не спалось. Сон всегда тяжело к нему приходил. Казалось, еще множество дел не совершено, он мог бы пустить свою энергию в нужное русло, подарить миру больше, чем позволяла ему до последних дней распланированная жизнь. Так мало времени на жизнь и так много на бесполезную ночь. Дай только волю, сколько б он сумел изменить! Но о воле здесь приходилось только мечтать. Всем в этом интернате постоянно повторяют, что государство заботится о них, думает и создает им лучшее будущее. Но откуда они знают, какое будущее для каждого из этих детей лучшее? После революции и смены власти в стране установился тоталитарный социализм. Идеями такое правление сводилось к общему равенству, основывалось на семейном и трудовом коллективизме. Чтобы избежать развития у человека собственнических инстинктов, семьи регулярно менялись домами, нарожденные дети изымались у родителей в двух, а то и полуторагодовалом возрасте и передавались на воспитание обществу. То есть, в интернат. Царило полное равенство и в трудовой деятельности, результат труда распределялся по индивидуальным вложениям производителя, по принципу «от каждого по способностям – каждому по труду». Частное предпринимательство теперь считалось уголовным преступлением, увеличивалось число государственных фабрик, пашни, расчищались земли по общему плану, устранялось различие между городами и деревнями. Считалось, что люди примут такое «правильное» устройство общества и поймут его преимущества. И люди молчали, негласно объявив свое согласие и подчинение власти. Со временем социализм занял прочную позицию, свергнуть жестокую форму правления можно было лишь очередной революцией. Но каждый трясся за свою жалкую душонку, боялся за свою пустую жизнь, которая и без того ему не принадлежала. Любая мысль, противоречащая устройству и мнению государства, жестоко и беспощадно пресекалась и подавлялась, создавалась иллюзия полного одобрения народом действий этой власти. Славка часто задумывался, а так ли счастливо общество, как принято считать? Действительно ли дети, которым даже не приходится задумываться о собственном будущем, потому что все уже распределено, ощущают себя здесь полноценными, состоявшимися личностями? Славке всегда чего-то не хватало. Всегда чесались руки, и хотелось идти против правил, против правительства, лишь бы совершить то великое, что так тянуло, что он должен был совершить и для чего явился в этот мир. Узнай кто-нибудь о мыслях, роившихся в голове Славки каждую ночь, его непременно бы сдали и осудили. В построенном властями мире все довольны, улыбаются друг другу и благодарят судьбу, что родились в такое время. Словно марионетки. В полумраке комнаты Славка услышал, как зашуршало чье-то постельное белье, но не шелохнулся. С противоположной стороны с верхнего яруса показалась Вовкина голова, а затем послышался и его шепот: - Сла-ав! Славка! Не спишь? - Нет. Чего тебе? Вовка был его другом и однофамильцем. Бритый почти налысо, с немного вытянутым лицом, у него всегда находили какие-то проблемы со здоровьем. Часто запирали на карантин. Его жизнь была сплошной загадкой, и если Славка в списке на службу был первым, то Вовка всегда стоял под большим знаком вопроса. - Я тут придумал, - начал излагать свои мысли друг. – Поменяйся завтра со мной на обед? - Чего?! – Славка даже приподнялся на локтях, перевернувшись со спины на живот. Это тянуло на преступление – присваивать себе чужие имя и фамилию и, несмотря на то, что оба они значились в списке как «Максимов В.», их могли бы раскусить в любой момент, и повезет, если всыпят сто палок. - Пожалуйста, Слав, - взмолился Вовка и внимательно прислушался, чтобы убедиться, что все давно спят. – Ко мне мама приедет. Я так хочу ее увидеть. И она тоже хочет. Она мне до этого письма писала всегда, вот, посмотри… вот. Только не говори никому, ты же знаешь, что это запрещено. Ну пожалуйста, всего один разочек. Я больше никогда просить не буду. Слав… ну… ну это же мама… Что значит для современного ребенка слово «мама», Славка знал отлично. Сам не раз желал увидеть или хотя бы услышать эту неведомую, таинственную женщину. Не раз представлял себе, как она выглядит, что бы ему сказала, как бы вообще сложилась его жизнь, если бы он знал, кто его мама. Как-то на уроке истории он даже слышал, что до переворота все дети жили со своими родителями. Сейчас это считалось дурным тоном и так же жестоко пресекалось властями. Дети должны быть общими, семья должна быть общей, и дело должно быть общим! Теперь на этом держалась их страна, закрытая от других, от всего мира. И это настоящее чудо, если мама Вовки желала вопреки всему увидеть сына. А в чудеса верить хотелось, ведь вера тоже находилась под запретом. - Хорошо, - наконец согласился Славка. Пусть хоть кто-то попробует кусочек этого запретного счастья. А Вовку сыграть Славке не проблема, никто и не заметит короткой, получасовой подмены. - Спасибо, Слав! – с жаром зашептал Вовка, готовый хоть сейчас выскочить из-под одеяла и бежать на встречу, ждать, когда придет мама, искать ее в толпе. – Я твой вечный должник. Славка не сдержал усмешки, вновь перевернувшись на спину и устроившись поудобнее. О каких долгах может быть речь в их безоблачном, продуманном до мелочей мире? Достаточно будет того, что по возвращении Вовка расскажет, какая она, эта мама. На обед традиционно выдали грибной суп, перловку с тушенкой, бутерброд с колесиком ливерной колбасы и стакан с кефиром. Тетя Тоня сыпала в тарелку от всей своей необъятной души, со смачным шмяком брызгая капельками еды во все стороны. Наверное, хоть как-то пыталась скрасить будни вверенной ей голодной детворы, честно стараясь не вызывать зависти тощеньких мальчишек к своей добротной фигуре. Вывалив здоровый половник каши Славке в тарелку, повариха вперилась в юношеское лицо подозрительным взглядом. Ежедневно через нее проходили тысячи таких мальчишек, но рисковать в планы Славы все-таки не входило и, натянув на лицо подобие улыбки, он забрал у женщины свою тарелку и поспешил получить свой бутерброд и кефир. Благо, тетя Тоня заморачиваться тоже не стала, да и Славка был ей знаком, а то, что не в свое время, тут она разве упомнит? Интернат делился на два корпуса: мальчиков и девочек. Лет до восьми-десяти оба пола содержались вместе, а потом, во избежание неизвестных Славке нежелательных последствий, делились по половой принадлежности. Цифру содержащихся здесь детей Вячеслав назвать бы не решился: она настолько умопомрачительная, что за все шестнадцать лет, проведенных в этом месте, о существовании многих вообще не заподозришь. Поэтому за годы работы в интернате у тети Тони наверняка все детские лица уже слились в одно. Остановившись возле бутербродов, Славка принялся выбирать кусок колбасы потолще – малая выгода за большую помощь другу. Взял один, придирчиво осмотрел, положил обратно и подцепил другой. Выбрав, юноша поднял глаза, сомкнув длинные пальцы на первом попавшемся стакане, и замер. Взгляд зацепился не за недолитый глоток кисломолочного, а за неземное создание там, между стаканами, в соседнем ряду у тети Люси. Белесые волосы, опущенные глаза, обрамленные черными длинными и пышными ресницами, почти белая кожа, мягкие черты лица с заостренным, чуть вздернутым носом, четко очерченная волна губ, под которыми виднелась родинка в ямочке подбородка. Никогда еще в своей жизни Славка не терял чувство самого себя всего лишь от одного только вида другого, тем более мальчишки. Не акцентировал свое внимание на чертах лица, ему было все равно, как выглядят окружающие. Но этот… Между ними были каких-то три метра расстояния, но Славка чувствовал его, будто этот одуванчик был совсем рядом. Это непонятное чувство, такого не бывает между людьми. А если бывает, то запрещено. Но Славка знал, что он сейчас поднимет глаза и посмотрит на него. Ведь посмотрит? Он тоже почувствовал его. Славка хотел, чтобы почувствовал. Сердце пропустило удар, когда одуванчик, взяв у тети Люси свою порцию, взмахнул ресницами и посмотрел на него, на Вячеслава Максимова. Их взгляды встретились, соприкоснулись. Пусть на секунду, пусть всего лишь на миг, но одуванчик разгадал желание Славки, ощутил на расстоянии, откликнулся на зов его сознания. Потому что, если бы не посмотрел, Славка бы просто прошел мимо, на место Вовки, и их подмена на том бы и закончилась. Проследив маршрут белобрысого мальчишки, Славка взял-таки первый попавшийся стакан с кефиром и направился к месту Вовки. Где сидел его друг, Максимов был осведомлен, но расстояние в четыре ряда столов до заветного одуванчика его совершенно не устроило. Удерживая поднос со съестным в одной руке, свободной Славка вытащил с наружной стороны спинки стула табличку с надписью «Максимов В.» и, лавируя между столами, подошел к нужному, за которым и сел напротив белобрысика. Одуванчик поднял на незнакомца свои серые глаза, прервав трапезу, и тишком огляделся одним взглядом. Обмен местами вроде бы не объявляли и не проводили, в таком случае подсевший к нему русоволосый парень перепутал места по недосмотру. - Эй, - чуть нагнувшись к нему, прошептал одуванчик. – Ты местом ошибся, здесь другой сидит, Хазаров Ваня. Поставив на стол перед собой поднос, Славка завел руку за спину и точно так же извлек из ячейки табличку с фамилией Вани, продемонстрировал одуванчику свою и вставил на место бывшего владельца. - Что ты делаешь? – возмутился одуванчик. – Тебя накажут!.. Толком вправить мозги на место внезапному собеседнику одуванчик не успел, к столу подошел ничего не подозревающий и недоумевший Ваня. Осмотрел вторгшегося в его пространство типа, свой стол и нагнулся к уху Славы. - Извини, но здесь мое место, - повторил он за одуванчиком. – Ты ошибся. Славка, не оборачиваясь, протянул Ване его табличку и улыбнулся уголком губ своему белобрысику. - Твой столик в пятом ряду под двадцать шестым номером, - оповестил он Ваню. – Иди, займи. - Ты головой ударился? – возмутился Иван. – А если с проверкой нагрянут?! - Не нагрянут, - твердо, абсолютно уверенным тоном проговорил Слава, заглянув Ване в глаза. Взгляд был стальным, тяжелым, под которым Ваня быстро стушевался и больше не стал привлекать к себе внимание. Лишь взглянув на Одуванчика исподлобья, будто извиняясь, Иван принял из рук Славки табличку и пошел туда, куда послали. Выразив все безумие ситуации и свою непричастность к ней, одуванчик едва заметно покачал головой и, прикрывшись от Максимова ладонью, вернулся к своему супу. Немного полюбовавшись посланным ему земным чудом, Славка отметил про себя, что ему доставляет настоящее, неповторимое удовольствие просто смотреть на него. В душе зарождалось лето, а мысли становились легкими и воздушными. Почему так? Откуда берутся эти чувства, Славка не знал, но они ему нравились. - Ты меня услышал, - вполголоса обратился он к одуванчику. Парень вновь обратил на него свой сероглазый взгляд, через мгновение в нем отразился невысказанный вопрос. Но Славка охотно пояснил. - Там, в очереди, я хотел, чтобы ты посмотрел на меня. И ты посмотрел. Ты услышал мои мысли. - Такого не бывает, - смущенно и даже разочарованно ответил одуванчик, отведя глаза в сторону и отправив очередную ложку безвкусного супа в рот. - Бывает, - настоял на своем Славка. – Ты сам доказал это. - Да?! – одуванчик вдруг посмотрел на собеседника с неким вызовом. – Тогда прочитай мои мысли тоже. Как меня зовут? Самоуверенный, Славка уже хотел было назвать первое попавшееся имя, но язык онемел, словно неведомая сила остановила его. И Славка эту неведомую силу ощущал физически, у себя в штанах, горячей волной заполнившей весь низ живота, ускорившей кровообращение и усилившей сокращения сердца. Глазами он скользнул по белой шее, сквозь почти прозрачную кожу, на которой проступали нити венок. Задержался на отогнувшемся воротничке, так удачно разрешившем поставленную перед ним невыполнимую задачу. - Савва, - с улыбкой и лукавым блеском в глазах, Слава вновь наладил их зрительный контакт. А вот улыбка с лица одуванчика пропала, как и аппетит. Выходит, это правда? Между ними установилась какая-то мистическая связь, и они в самом деле могут слышать мысли друг друга? Ведь и правда. Когда этот наглый тип смотрел на него, стоя в очереди за обедом, Савва действительно что-то почувствовал. Его силой потянуло посмотреть именно на Славку, будто ангелы на ухо нашептали. Спрятанный под одеждой серебряный крестик обжёг кожу. Несмотря на все запреты, на негативное отношение к церкви и религии, Савва всегда носил его, и ему удавалось прятать крестик от посторонних глаз. Он нашел его во время прогулки, среди уличной грязи, еще будучи ребенком. И с тех пор не расставался, хотел верить. Это был грех, и в то же время было для него спасением. Но все было в порядке, пока верил только он один. Пока существование Господа не было доказано. А теперь – неизвестный парень, с которым ему раньше не доводилось пересекаться, свалился на его голову неизвестно откуда и рушил привычный, устоявшийся для него мир. Своим действием подтверждал возможность существования двух душ, созданных друг для друга, благословенных самим Богом, способных понимать друг друга без слов. Как бы соблазнительно это ни звучало, невозможно было принять это вот так, неожиданно, от какого-то незнакомого. Беззвучно поднявшись из-за стола, Савелий отстраненно развернулся и побрел к выходу из столовой. Бездумно, не пообедав, навстречу тяжелому трудовому дню. Догнать парня хотелось, но выглядело бы это странно и подозрительно. Потому Славка с трудом удерживал свой зад на месте, провожая Савельку взглядом в спину, с трепетом в душе упрашивая вернуться. И дернул его бес озвучить его имя, мог бы соврать, он все равно поступил нечестно, прочитав нашивку на воротничке. Савва ушел, не обернулся, разрушив все Славкины надежды. Знакомство не удалось, и, чтобы их встреча повторилась, должно было произойти настоящее чудо.