Скованные

13 сентября 1950 года.

Тяжелая металлическая дверь, давно уже покрывшаяся ржавчиной в местах облупившейся краски, щелкнула запором и жалобно, протяжно скрипнула, впуская внутрь крепкое среднего роста тело. Славка, чуть поморщившись от скользнувшего в комнату света, встретил его все тем же вызывающим, дерзким взглядом. Но хладнокровный, неприступный майор спокойно прошел внутрь и уселся за столом, положив на ровную поверхность невзрачную папку, устремил взгляд на Славку, занимавшего стул по центру комнаты. Зампред допрашивал Максимова уже в третий раз и каждый раз уходил ни с чем, что сильно раздражало. Ему нужно было предоставить какой-либо отчет о проделанной работе начальству, а составлять было совершенно не из чего. Поэтому сегодня Стожаров был намерен так или иначе разговорить мальчишку. - Ну что, товарищ Максимов, - взглядом Стожаров цеплялся за побои на юном теле, нанесенные назначенным сотрудником до его прихода. Из носа и с разбитой губы кровь, на левой скуле красовался здоровый синяк, на одежде тоже остались кровавые разводы. Раньше уже на этом этапе, приправленном психологическим эффектом моральной давки, люди выкладывали все как на духу, брали на себя любую вину, подписывали любые документы. Все было как обычно: пропитавшиеся запахом крови и страданиями подсудимых стены, массивный стол, минимум света. Но в глазах Вячеслава майор не увидел и малой толики испуга. – Даже не знаю, что с Вами делать. Сотрудничать Вы не хотите… В этой папке собрана вся информация о Вас, с самого Вашего рождения. У Вас и невеста есть. Но… Ваш полюбовник – товарищ Романов? - Если тебе нечем заняться, товарищ следователь, кроме того как лезть в штаны к другим людям, то поди-ка ты поля пахать да за коровами лепехи собирать, и то больше пользы будет! – каждое слово было сказано с такой ненавистью, будто Славка уже жарил Стожарова у черта на сковородке. Словно дай ему сейчас в руки наган, он сам, безбоязненно и не дрогнув, с удовольствием выстрелит в зампреда. Майор немного помолчал, оценивая непривычно-агрессивную реакцию Максимова. Его предупреждали, что в последнее время Славка все больше склоняется к самодурству. Бесценный ресурс на войне. Да и в целом человек, который смог бы многого добиться. - Вы сейчас не в том положении, чтобы рассуждать, в каком деле я мог бы принести больше пользы. - Почему же, майор? – отозвался Славка. – Вы же все считаете, что вправе распоряжаться людскими жизнями. А мне вот интересно, кто вам такое право дал? Рабочие крестьяне? Так они за собственную свободу и равенство сражались. А где эта свобода? На деле так и есть, что рабы остались под гнетом своих господ, только в более крупных масштабах. А вы, гниды кожаные, людей ни за что губите. Мало вам в войну погибло? Еще хотите, твари ненасытные? Своих же изводите! Кто ради вашей же страны старался, за жизни родных и близких боролся. Нет в вас ничего достойного, одни шакалы позорные. Замолчать Максимова майор заставил одним ударом, резко вскочив из-за стола. Удар получился такой силы, что у Славки мотнулась голова, а на пол брызнула кровавая слюна. Но, стиснув зубы, парень вновь вцепился в зампреда уничтожающим взглядом. Разговора с ним не выйдет, нечего и время терять. Сегодня же можно вынести приговор. - Лупанов! – обернувшись к двери, гаркнул майор и подождал, пока тот появится, скрипнув дверью. – Уведи его. Лупанов быстро кивнул и, подцепив Славку под локоть, вывел его из комнаты для допросов, а Стожаров уставился в одну точку невидящим задумчивым взглядом. Он всегда знал, что у него грязная и тяжелая работа, но за Советский Союз, за убеждения Ленина и Сталина, он готов был идти на любые жертвы. Кто-то должен был это делать, ради будущего. - Щ-щенок, - едва заметно дернув верхней губой, выронил Стожаров и вернулся к столу. Оказавшись вновь запертым в своей тесной одиночке, Славка устало припал спиной к стене и опустился на пол. Чувство вины и собственная беспомощность душили его, не отпуская ни на секунду. За полтора месяца он видел Савву всего лишь один раз, когда на его глазах Одуванчика ударили, а Славка не смог даже близко подойти, чтобы защитить его. Савва изменился, стал невозможно худым и бледным, глаза были опухшими, а под ними – темные круги. И во всем этом был виноват Славка. Если б не он, если б он вообще прошел мимо Одуванчика в их первую встречу, ничего этого бы не было. Савве не пришлось бы все это испытывать на себе. И сбежать возможности не было. А Славке все время хотелось только одного: чтобы Одуванчик выжил, чтобы ему удалось выбраться отсюда и жить дальше, быть счастливым, улыбаться. Наверное, он уже никогда не увидит его улыбки, не дотронется до родинки в ямочке под нижней губой, не сможет попросить за все прощения. Не услышит его забавные рассуждения о Боге. Внезапно Максимова обуяли отчаяние и злость. Бог? Разве Бог не должен защищать и оберегать детей своих? Разве мог он подвергнуть Савву такому?! Сжав кулаки до боли, Славка резко развернулся и ударил в стену кулаком, разбивая в кровь. - Господи, если ты есть… ЗАЧЕМ ТЫ ДОПУСКАЕШЬ ТАКОЕ?! – душу разрывало в клочья, безжалостно и словно газетную бумагу. Чуда не произойдет, как ни кричи. Славка знал, что Бога нет. Но Савве нравилось верить в него, а Славка любил слушать его голос и любоваться очаровательной улыбкой, не важно, что Одуванчик говорил. А теперь от них ничего не останется... ни воспоминания… Схватившись за эту мысль, Славка медленно выпрямился. Затем, приняв твердое решение, вскочил и оказался рядом с «кормушкой». Забарабанил в дверь. - Эй! Там! – отступил на шаг, когда «кормушка» отворилась, сообщая, что он был услышан. Прищурившись от лучика света, попадающего в камеру, уже спокойно и не делая резких движений, Слава попросил: - Дайте мне бумагу и карандаш.

18 сентября 1950 года.

Ванька, чувствуя возложенную на него ответственность и испытывая легкую эйфорию от выполненного долга, удовольствие от своей значимости, вошел в кабинет Стожарова уже без стука. Они же коллеги. Стожаров поручил ему важное задание, и Хазаров его безупречно выполнил. Теперь его непременно заметят, а однажды он даже, возможно, займет место самого Стожарова, майор же возьмет его своим протеже. Весь месяц Ваня неустанно наблюдал за Вовкой. На первый взгляд, могло показаться, что ефрейтор остался таким, как был – спокойным, рассудительным, мужественным и смекалистым, служил и жил обычной жизнью, но Ванька смог уловить то изматывающее Максимова беспокойство, которое он старался скрыть ото всех, прознал о его попытках заручиться поддержкой штаба, чтобы суметь с их помощью вытащить Савельку и Славку из лап МГБ. Знал, к кому обращаться. Действительно, если кто-то из старшего офицерского состава явится в отделение с требованием выдать ему Романова и Максимова, то Стожарову придется пересматривать все дело с большим шансом отпустить арестантов. Если кто-то скажет, что эти люди нужны стране. Именно с этим Хазаров пришел к майору, попав как раз в то время, когда зампред диктовал приговор писчему. - В связи с антисоветскими и контрреволюционными действиями, за неподчинение законам советской власти и самодурство, Романова Савелия и Максимова Вячеслава расстрелять! - Товарищ майор, если я впишу в ЛД, что они были расстреляны за мужеложство, это вызовет кучу ненужных вопросов в парламенте, - заметил писчий. – Это редкий, практически невероятный случай. Они будут интересоваться, почему Вы не передали их под суд. - В документе напиши, что погибли от сильной лихорадки. Под дождь попали, воспаление легких, - холодно ответил Стожаров. - Есть воспаление легких, товарищ майор,- уловив опасные нотки в голосе зампреда, без возражений согласился писчий. - Приговор в исполнение приведу я сам, - откинулся на спинку стула Стожаров, постепенно расслабляясь. - Товарищ майор, - позволил себе обратиться Хазаров, привлекая к себе внимание. – Предлагаю назначить исполняющим приговор Максимова Владимира Алексеевича. - Ефрейтора? – сдвинул брови Стожаров. – Вы умом тронулись, Иван? - Никак нет, товарищ майор! – подтянулся Ваня, хотя сердце предательски забилось чаще. – Смею считать, что сии меры необходимо применять не только потому, что оба Максимовых являлись лучшими друзьями, но и в целях выявления в ефрейторе скрытого контрреволюционера, товарищ майор. Если он не последует Вашему приказу, мы наткнемся на целое гнездо антисоветской заразы и возьмем его в тиски. Разом истребим всю попрятавшуюся контру. Майор, неслышно постукивая пальцем по столешнице, отвел от Вани взгляд и задумался. Ефрейтора назначать было против правил, ему еще рано приводить казнь в исполнение, но уловка Хазарова была утопически соблазнительной. Перевыполнить план равнялось повышению, а контру Стожаров всегда уничтожал исправно. - Хорошо, - наконец, согласился он. – Я оповещу ефрейтора Максимова. Тянуть долго Стожаров не стал, отправил за Вовкой сразу же. Уверенный, что его взяли, как соучастника, Вовка явился под конвоем с суровым, ничуть не раскаявшимся выражением лица. Потому когда услышал, что именно от него требует зампред отделения МГБ, лицо его вытянулось от удивления, кровь вмиг схлынула, на какой-то непродолжительный промежуток времени Максимов даже лишился дара речи. Но не будь он ефрейтором, если б не умел мгновенно оценивать и реагировать на ситуацию. - Я не стану этого делать! – ударив ладонями по столу, твердо заявил Вовка, сверкнув глазами и нависнув над майором. - Хотелось бы знать, почему? – ничуть не смутился пылким отказом, который, впрочем, ожидал, Стожаров. - В должности ефрейтора не имею таких полномочий, - стиснув зубы, отвернулся от майора Вовка. Голос не дрогнул, но внутри все трепетало от негодования. Все чаще приходили мысли, что Славка был прав. Они живут иллюзией, красивым внушением государства, ими управляют, как куклами, а они с удовольствием заглотили наживку и попались на крючок. - Вам приказано, вы выполняете, - стальным тоном проговорил Стожаров. – Присяга! Очень хотелось еще раз ударить по столу, а еще лучше по зажравшейся беспощадной морде зампреда, и послать чекиста ко всем чертям собачьим. Но он был прав. Вовка клялся в верности Родине, клялся защищать ее и считать себя контрой, если он отринется от своего слова. И возразить больше было нечего. Или он настроит против себя не только Стожарова, но и весь офицерский состав. В душе повисла неприподъемная тяжесть, разум отметал вариант за вариантом, как можно было избежать подобного назначения, выхода не находилось. Что теперь? Что ему делать?..

29 сентября 1950 года.

В день казни Славка передал исписанную карандашом бумагу в вещдоки в качестве чистосердечного признания, как доказательство в обвинении простив самого себя. Позволил себя взять и отвести к месту казни – к склону, куда скидывали трупы, словно туши бездомных собак. Хоронить по чести таких, как он, никто не возьмется. Ему даже одежду не дали, так и повели в исподнем. Но на сопротивления не было уже ни сил, ни желания. Перед смертью дали немного поесть горячего, но Славка не съел ни ложки. Не было аппетита. В душе и мыслях прочно засел Савва. Он ему не помог, не спас. Ему нет прощения. И как же ничтожно мало времени им удалось поделить. Сейчас, когда Славка суммировал все их встречи, он остро чувствовал, что ему не хватает. Так не хватает его милого Одуванчика. Осенний ветерок холодил, но, пробираясь под белье, оставался незамеченным. Однако Славка почувствовал острую тягу поднять глаза. Зачем, он понял, когда натолкнулся на серые глаза Одуванчика. Стоит напротив, смотрит на него, в глазах боль и усмиряющая немая просьба не делать ничего, чтобы хотя бы попытаться уберечь его. Хотя душа ныла. Может, у него есть маленький шанс сбежать и остаться живым? Но Савва не хотел. Почему? Почувствовав настойчивый тычок в спину, Славка подошел к краю склона, встав рядом с Савелькой. Его Одуванчику страшно, он чувствовал это. Савва даже не смотрел на него. Ненавидит? Хуже быть не может. Казалось, его Одуванчик, его жемчужинка превратилась в стекло. Какой-то миг, всего лишь кратковременное мгновение они были вместе. Ничтожно мало. Так хочется нашептать ему на ушко, обнять, согреть своим теплом и успокоить. Напротив, на нужном расстоянии выстроились двое солдат, а рядом с ними… Вовка. В груди на секунду больно укололо, но именно за то, что так все обернулось и для него. Отчаянная безысходность. Но к Вовке он чувствовал благодарность. Так будет легче, им всем. Главное, чтобы в самый ответственный момент Вовка не сломался. Лучший друг уже ничем не поможет, и Славка не держал на него зла. Он помогал, как мог, делал все, что было в его силах. Еще полтора года назад его жизнь была обычной, спокойной и размеренной. А потом, благодаря Вовке, он встретил человека, который стал для него превыше всего в жизни. Жизнь с искренне любимым человеком. Она возникла благодаря Вове. Но так сложилось. Ничего не изменить. Пару минут, и его не станет. Нет времени жалеть себя, жалеть о случившемся. Рядом с ним Одуванчик, и он должен его поддержать. Протянув руку, Славка сжал ладошку Саввы и посмотрел на любимого. Савва не обернулся, едва заметно сглотнул и закрыл глаза. Страшно. Солдаты возвели наганы, а Вова, выдержав паузу, чтобы собраться с духом, принялся зачитывать приговор: - За контрреволюционные действия, за участие в контрреволюционных организациях, невыполнение распоряжений органов власти, рядового Максимова Вячеслава, рядового медицинского состава Романова Савелия – расстрелять! Речь Вовки Слава почти не слушал, не отрывая взгляда от Одуванчика. Хотелось запомнить его черты навсегда. Хотелось увидеть его глаза. Хотелось, чтобы он увидел, что Слава его любит. Хотелось, чтобы он вновь услышал его, как тогда, в их первую встречу. - Г-тооовьсь! – скомандовал Вовка. «Посмотри на меня, - не переставал мысленно упрашивать Славка. – Если простил, пожалуйста, посмотри… Я с тобой… Я держу твою руку… им никогда не разлучить нас…» Савва поджал губы, сдерживаясь из всех сил, но Славка все равно заметил влагу на пушистых ресницах. Страшно. «Я люблю тебя. Даже там я всегда буду любить тебя… - слабо, но Славка вдруг почувствовал, как холодные тонкие пальцы сомкнулись на его ладони. Савва слышит его, слышит душой. Всегда слышал. - Я не боюсь. Особенно теперь, когда чувствую тепло твоей руки…» За долю секунды Одуванчик открыл глаза, по бледной щеке сбежала одинокая слезинка, а Савва полным любви, полным мольбы о прощении, отчаянным взглядом посмотрел в глаза Славке. - Пли! В воздухе грохнули два одновременных выстрела, и все стихло. Не гавкнула даже собака. Безмятежное, нежного оттенка голубое небо напоминало о том, что два чистых, крепко любящих сердца теперь свободны и счастливы. Но что-то в этой жизни изменилось. Что-то было не так. Было слишком пусто. Не в силах унять разрывающую его дрожь, Владимир развернулся и поспешил сбежать с места, где лишился слишком важного в его жизни человека. В комнату своего отделения Максимов ворвался буквально полчаса спустя и резко плюхнулся на кровать, сжавшись в комок. Дрожь не унималась ни на секунду, ощущение было, что с него сорвали кожу живьем, вырвали душу, провернули через мясорубку. Славки и Саввы больше нет. Их нет. Осознание этого острой бритвой резало по сознанию, по телу. Слезы огромным комом застряли в горле, мгновением позже ручейками заструились по щекам. Машинально немного раскачиваясь, Вовка спрятал лицо в ладонях. Так пусто. Пусто настолько, что, казалось, ничего не осталось кроме тонкой сухой оболочки. На эмоциях Вовка не выдержал, закричал и разнес ближайшее, что попалось под руку. Полетели на пол чьи-то вещи, со стуком и звоном ударяясь о пол. А ефрейтор, всегда и во всем такой лучший, мечтающий быть равным Славке, идти с ним плечом к плечу, просто напросто заревел в голос. Как ребенок. Позже Вовка слышал, что любящие сердца держались за руки настолько крепко, что расцепить их так и не удалось. «…Сегодня день моей казни. Осталось жить несколько часов. Я жил мало, но жалеть не буду ни о чем. У меня своя правда. Правда о любви, о законах, о дружбе. Вова. Наметил путь - иди, не сворачивая, борись, не бросай то, что дорого. Будь самим собой и гордись мной... Я не боюсь смерти. Мы будем там вместе.» 20 лет спустя. Возле кладбища, захрустев попадающим под колеса гравием и песком, остановилась бежевая «Волга». Она заезжала сюда каждый год, хотя ни одного родственника семьи Максимовых на этом кладбище похоронено не было. Из салона вышел подтянутый, облаченный в военную форму мужчина в возрасте. Года ничуть не испортили его, Владимир похорошел, возмужал, окреп и не так давно получил полковника. Ровным шагом Вовка подошел к широкой могиле за черной, аккуратной оградкой, пока следом за ним из машины вылезли его жена Настя и двое ребятишек пятнадцати и двенадцати лет. Зашел за калитку и тронул холодный камень двойного надгробия, взглянул на фото, сделанное им по заказу. Совместной фотографии у Славы и Савелия никогда не было, но сейчас они улыбались ему вместе. Так, будто всегда были и остаются вместе не смотря ни на что. Пальцами Владимир тронул край фотографии, оставив со стороны Саввы его крестик, который недавно удалось наконец забрать из вещдоков, залежавшихся и давно уже не нужных. Прислонив кулак к губам, многозначительно помолчал, с теплотой и тяжелым сердцем вспоминая друзей, прощения у которых, наверное, никогда не вымолит. Затем, посидев так несколько минут, положил на могилку листок бумаги, сложенный вчетверо и исписанный кривым почерком карандашом, комсомольский значок и прижал своей бескозыркой. Он их помнит. Он их никогда не забудет. Совсем немного… всего два года парни не дожили до "оттепели". Теперь дети принадлежали своим родителям. Впрочем, Вовка своих сыновей в любом случае никому не отдал бы. - Слава! – услышал Вова голос Насти и, поднявшись, оглянулся. Мама поймала рванувшего было к отцу старшего и вернула к машине. Славка надулся, забавно сморщив носик, покрытый веснушками. Как всегда. А в глазах горят озорные искорки. Чтобы не травмировать больше ребенка, Вовка хмыкнул и, мысленно попрощавшись, так же размеренно вернулся к машине. У него на руке тут же повис двенадцатилетний Савва. - Пап! Зачем мы здесь остановились? – не сдержал своего любопытства мальчишка, усаживаясь на заднее сидение после того, как отец открыл ему дверцу машины. - Нужно было увидеть моих очень хороших друзей, - ответил Вова, захлопнув дверь и занимая место водителя, рядом с Настей. - Пап! Боевые товарищи? Они спасли тебе жизнь?! – тут же оживился Славка, мгновенно забыв об обиде. - Думаю, они научили меня жизни… - чуть подумав, произнес Вова, завел машину и на низкой скорости потихоньку развернул машину и выехал с кладбища. Примечания. • Детский труд в те годы не оплачивался, потому получивший денежку Слава - альтернатива. • По факту на мужеложство в большинстве случаев закрывали глаза, под расстрел попали лишь немногие. • На самом деле Вова не мог получить ефрейтора сразу после принятия присяги. Ефрейтора получали только через полгода, как бы не выеживался рядовой. • Дети в советское время никогда не изымались из семей, то были лишь бредовые мечты вождей. • Остальные события в оридже максимально приближены к реальности. • Pryanichek 24 рыдает. P.S.: Кому интересна судьба Вани, Пряник предложила, что он спился и сгнил в подворотне. Автор думает, что стал чекистом. P.P.S.: Огромное спасибо Eovin за содействие и неоценимую помощь в поиске обоснуя.