Скованные

23 июля 1950 года.

В кабинете, обстановка которого состояла из стола, заваленного документами, пары стульев и сейфа для хранения документов воздух, казалось, замер. За столом сидел хмурый коренастый следователь, с посеребренными сединой висками, заваленный очередными донесениями и личными делами. За короткий период времени ему было необходимо выполнить много работы, а тут еще эта жара, которая, казалось, плавила перегруженный мозг. По виску стекла капелька пота, на которую зампред Стожаров старался не обращать внимания, задумчиво поджав тонкие губы. Майор, не отрываясь от бумажек, потянулся к графину с теплой и оттого совершенно невкусной водой, наполовину наполнил стакан и, поморщившись, отставил в сторону. На столе перед ним лежало личное дело молодого человека, ранее знакомого с подследственным Романовым Савелием. Майор углубился в очередное, на первый взгляд, не отличающееся от других таких же папок, дело. Максимов В. А., результаты его тестов, пройденных в ранний период жизни, все физические и моральные показатели, выводы психологов, отчеты по каждому году развития в школьный период, достижения, которые были достойными настоящего гражданина СССР – всё это говорило о добросовестности и высоком интеллектуальном уровне. Личные Дела, а попросту ЛД, заводились на всех граждан страны и велись с самого рождения до смерти человека, после чего сдавались в архивы. Куда бы ни отправился гражданин по направлению Партии, параллельно с этим о нем передавалась вся личная информация, хранившаяся в стандартной папке, в которую вшивались новые данные о достижениях и поступках человека. Бесспорно, отчет позволял быстро и правильно подобрать необходимую кандидатуру для любого дела на основе его данных. Никто из обычных граждан СССР не имел прямого доступа к подобного рода информации, не знал, что там может быть написано. Но ЛД существовали и влияли на жизнь людей, как и те имели прямое отношение к тому, что может быть в них написано. Сейчас острый взор Стожарова цеплялся за строчки о матери Максимова - Елизавете Петровне. Обычно информация о родителях указывается только в самом начале ЛД, как и дата и место рождения, группа крови, но здесь была отдельная страница, посвященная инциденту, случившемуся 18 мая 1949 года. Прочитав вшитый отчет, Стожаров нахмурился еще больше. Максимова Елизавета Петровна была обвинена в измене Родине, была объявлена контрой и получила высшую меру наказания – смертную казнь через расстрел. Вина Максимовой заключалась в противоправном проникновении на территорию учащихся, где предположительно находился ее единственный сын Максимов Владимир Алексеевич. Возможно, если протянуть ниточку от свидетельских показаний, с удовольствием переданной в отделение МГБ словоохотливой соседкой о бесстыжей блуднице, встреча все-таки произошла, но точных данных об этом инциденте так и не нашлось. Дело Елизаветы Петровны было закрыто, а в папку ее сына вписана информация о возможном нарушении закона со стороны товарища Максимова. Вина не доказана, но парень попал под подозрение. Стожаров настолько углубился в изучение информации и размышления на тему того, что скрывалось за написанными чернилами аккуратными строчками, что не услышал сначала стука в дверь. Майор, будто очнувшись от раздумий, вскинул голову, и, закрывая любопытную ему папку, чтобы никто даже случайно не увидел текста, низким, подавляющим волю голосом произнес: - Войдите, - Стожаров скосил взгляд на графин с теплой водой, решил позже обязательно поменять ее и только потом посмотрел на вошедшего. Пред ним предстал, судя по знакам отличия, будущий чекист. - Рядовой Хазаров Иван по Вашему приказанию прибыл! – Ваня встал по стойке смирно, козырнув. - Присаживайтесь, Ваня... Хазаров, - выделив фамилию Вани особой интонацией, зампред недвусмысленным взглядом указал на пустующий стул напротив его стола. – Думаю, мы смогли бы с Вами оказать друг другу неоценимую помощь. Гражданин Романов вам наверняка знаком? – больше утверждая, чем спрашивая, приподняв бровь и пригвоздив Ваньку к месту пробирающимися в самую душу глазами, майор пододвинул к себе нужную папку с ЛД Саввы и убрал к остальным папку Владимира. Иван мельком окинул кипу бумаг, на которых среди неизвестных имен большими буквами были выведены ему знакомые: «Романов С. А.», «Максимов В. С.», собственно, его – «Хазаров И. П.» и только что положенная, принадлежавшая лучшему солдату пятой роты, Вове. В один миг в голове Вани пронеслись мысли о том, что же именно он успел увидеть. Это те самые личные дела, которых он еще ни разу не касался, не открывал, не мог помыслить, но в которых хранится вся, абсолютно вся информация, да что уж говорить – вся жизнь записана на этих невзрачных, казалось бы, совершенно обычных бумажках. Ваня внутренне подобрался, он понял, что врать майору Стожарову ни в коем случае нельзя, иначе… что иначе, парень даже побоялся представлять, не сейчас. Хазаров поднял взгляд на следователя, четко и уверенно произнес: - Так точно, товарищ майор! Романова Савелия я знаю с детства, мы учились вместе до выпуска. Стожаров открыл папку Романова и, перевернув несколько малоинтересных ему страниц, занялся расспросом Ивана о характере Савелия, о его отношении к строю государства, о его мировоззрении. Многое, написанное в деле, было подтверждено Хазаровым. Действительно, выходит, что товарищ Романов являлся добропорядочным гражданином, подавал большие надежды, отличался начитанностью и незаурядным умом, был добродушным и отзывчивым человеком. Майор, задумчиво отведя взгляд от записей в папке, посмотрел на Ивана. - Скажите, Иван, Вы уже в курсе преступления, совершенного Романовым, которое заключается в привнесении религиозной заразы в массы, морального яда и нинакомыслия. Меня интересуют некоторые вопросы, касающиеся лично Вас, - тон Стожарова на последней фразе изменился, стал более сухим и жестким. – Замечали ли Вы в поведении Романова, когда учились вместе, какие-либо действия, порочащие честное имя гражданина СССР? - Никак нет, товарищ майор! – выпалил Ванька, сжав в руках снятую с головы кожанную фуражку со пятиконечной звездой над козырьком. Самое главное было подобрать правильные слова. Он даже не обратил внимания на духоту, стоявшую в кабинете, так как холод, охвативший его сердце, страх за свое будущее отключил чувствительность к жаре. Следующая сказанная им фраза должна спасти ему жизнь, поэтому он отключился от всего лишнего и продолжил. - Ни разу за все время, проведенное в интернате, я за ним не замечал ничего подобного. Я никогда бы не смог представить, что такой человек, как Савва, показавший себя лучшим образом в образовании и общественной деятельности, окажется подверженным религиозным предрассудкам. Савелий для меня всегда оставался человеком, которого я мог ставить в пример! Поэтому действия Романова, случайными свидетелями которых стали я и рядовой Стешенко, повергли меня в состояние, близкое к панике, отчаянию сначала, а потом в глубочайшее негодование. Савелий предал мою веру в его лучшие качества, в его рьяное стремление служить во благо Родины. Честно признаюсь Вам, я сначала не поверил тому, что я видел своими глазами. Но когда осознал весь ужас произошедшего, понял, что того друга детства Романова Савелия больше не существует. В тот момент он для меня стал никем. Это больно осознавать, что долгое время общался с изменником Родины, с предателем. Майор, до этого цепко смотревший Ване в глаза, неотрывно наблюдавший реакцию, еще раз взглянул на отличительные знаки Хазарова и, кивнув, наверное, больше самому себе, отвел наконец взгляд. Перед ним сидел будущий чекист, будущий защитник рабочих страны. Если бы он был обычным солдатом, являющимся свидетелем совершенного преступления и вовремя об этом не сообщившим, следователь разговаривал бы с ним по-другому. Но товарищ Хазаров прошел дополнительную проверку, а следователь знал, что стоит за этими нашивками. Это, в первую очередь, доверие к человеку, который будет заниматься в будущем ответственным и важным делом. Однако даже среди них порой появляются предатели и партизанщина. После минутных размышлений, во время которых Хазаров уже раз десять успел попрощаться с жизнью, майор взглянул на внешне немного волнующегося рядового, что, в принципе, вполне логично, и обратился к нему, взяв в руки лежащие на столе папки: - Рядовой Хазаров, видите это? Здесь личные дела всех учащихся, кто служит сейчас в нашей части с Романовым, - при этом Стожаров убрал в сторону папку с именем «Хазаров И. П.». Ваня же старался не смотреть на действия следователя, хотя почувствовал, как воображаемая стальная рука, сжимавшая до сих пор сердце, начала медленно разжиматься, - Вы можете сказать, есть ли среди них тот, кто мог так же отринуть коммунизм, предать веру в их честное служение стране? - Если за кем и есть отклонения в сторону контры, то никогда ни один солдат об этом не скажет, товарищ майор. Иначе их было бы легко перестрелять, и мир стал бы идеальным. - Хм, - зампред не сдержал подобия улыбки, прикидывая про себя, что юное дарование ему определенно импонирует. Затем убрал все остальные папки и положил перед собой ЛД Вовы, открывая его на последних страницах. - А что Вы скажете о Максимове Владимире? - Ничего особенного, товарищ майор, я с ним практически не общался. - Товарищ Хазаров,ситуация с Максимовым довольно-таки подозрительная, - Стожаров вальяжно откинулся на спинку стула, постукивая пальцем по плотным листам. - Я изучил его Личное Дело, и оказывается, он предположительно имел контакт со своей матерью, уже будучи учеником десятого класса. Его мать была схвачена и передана нашим людям восемнадцатого мая прошлого года, а позднее была расстреляна. Но следствие так и не сумело добиться от нее призвания в содеянном. После произнесенных слов повисла тишина. До Хазарова начал доходить смысл сказанного майором. Только что ему предоставили секретную информацию, которую просто так никому никогда не скажут. Иван взглянул на следователя: перед ним сидел не просто майор Стожаров, это был сильный охотник, матерый волк, который никогда не выпустит жертву из своего плена. - Хазаров, - словно очнувшись от непродолжительной дремы, вновь заговорил майор. – Мне бы хотелось поручить Вам следующее задание: присмотритесь к товарищу Максимову, приглядывайте, не совершает ли он противоправных поступков. Вы поняли меня, рядовой? - Так точно! - Тогда свободны. - Служу трудовому народу! - Ваня легко поднялся со стула, вытянулся по стойке смирно, отдал честь, развернулся кругом, вышел из кабинета и аккуратно прикрыл за собой дверь. А зампред отложил документы на край стола, на лице появилось удовлетворение от содеянного дела и, конечно, не мог видеть того, как отошедший от кабинета на несколько шагов Хазаров вдруг остановился, прислонился к стене и медленно сполз по ней к полу, так как ноги его совсем не держали. Владимир огромными шагами резал учебную часть, едва удерживая внутри злость и раздражение, не замечая никого и ничего вокруг. Последние несколько дней ни на секунду не удалось сомкнуть глаз или просто расслабиться, поэтому ефрейтор сейчас выглядел не лучшим образом. Впрочем, как и виновник его гневного состояния, сам Славка, бесконечно рвавшийся к Савелию. В итоге организм все-таки взял свое, Славка провалился в сон, а Вовка выиграл несколько часов, чтобы повидаться со старым знакомым, в причастности к аресту которого он ничуть не сомневался. Курсанты и попадавшиеся на пути преподаватели оглядывались с интересом и удивлением, сторонились, не желая попадаться под руку разъяренному ефрейтору. Где обучали будущих сотрудников МГБ, Вовка знал, потому сразу свернул в левое крыло и толкнул дверь, отрезающую часть помещения от основного и препятствующую разгулу любопытных носов и ушей. Вовке повезло, как раз попал в перерыв между лекциями и практически сразу обнаружил искомого Хазарова в курилке с другом. Не мешкая, схватил Ваньку на ходу за ворот и с силой ударил спиной о стену, прижав. - Это все ты устроил?! – опасно зашипел Вовка ему в лицо, прожигая недобрым огнем в глазах. Не удавалось спрятаться даже за стеклами очков. В груди противно ухнуло и мелко, часто заколотилось где-то внизу живота. Ванька скосил глаза на застывшего в ступоре друга, то ли ища у него поддержки, то ли не желая говорить при нем. В любом случае, лишние свидетели Вовке были не нужны, потому он мотнул парню головой, предлагая выйти, пока Максимов не оказал ему в этом помощи. Друг намек понял и быстро исчез из поля зрения, оставив «старых товарищей» поговорить по душам. Вовка вернул свое внимание Ване и сжал ткань его формы сильнее. - Говори, паскуда чекисткая, ты сдал Савву? – повторил свой вопрос Максимов, для верности тряхнув безвольно повисшее в его руках тело. Склонности к трусости раньше он у Ваньки не замечал, но болевой порог был у каждого, а Вова сейчас готов был дойти даже до рукоприкладства. - Да кабы и я, тебе какое дело? – намертво вцепившись в руки Вовки, искривил уголки губ Ванька в подобии улыбки, однако ефрейтор отчетливо ощущал, как напряжены его мышцы. – Тебе не кажется, что слишком много внимания саботажнику, товарищ ефрейтор? Или ты расстроен, что не все так чисто оказалось в твоей роте, как ты уверял? Вздумал контру защищать? Опиум среди солдат распространять?.. - Савва в жизни мухи не обидел! – вклинил в его монолог свое слово Вовка, едва сдерживая гудевшее в нем желание разукрасить Хазарову физиономию. - …Или, может, ты сам желаешь мне во всем чистосердечно признаться? – не слушая его, упрямо продолжал Ванька, ни на секунду не разрывая зрительного контакта. С ненавистью выплевывая каждое слово. - Что в Бога веришь, что мерзкий педераст? Или что встречался с матерью? Вовка коротко вздрогнул, резко изменившись во взгляде. Сообразив, что сболтнул лишнего, Ваня замолчал, но было уже поздно, сказанного не воротишь, а Вовка превосходно слышал каждое слово. В темных глазах Максимова отразилось сначала недоверие, затем несвойственный современнику испуг. Испуг, который бывает только у людей с развитым чувством собственности. А таких нет уже давно. А кто есть, те немедленно идут в расход, не имея права дышать одним воздухом с честным народом пролетариата. - Что с мамой? – глухо обронил Владимир. Хватка заметно ослабла, но кожанку Максимов по-прежнему не выпускал. - Контра ты, Максимов, - с отвращением проговорил Ваня, поняв, что Стожаров был прав во всем. Вовка встречался с матерью. Вот почему восемнадцатого мая тысяча девятьсот сорок девятого года его место в столовой интерната занял другой «Максимов В.», Славка. Тогда же все и началось. И все трое друг друга покрывают. – Как есть, скрытая контра… - Что с мамой?! – повысил голос Максимов, вновь сжав воротник гимнастерки и с силой пришпилив Хазарова к стенке. - Расстреляли! – рявкнул на недруга Ванька, практически одновременно с ним. Красноречивый взгляд говорил о решительном настрое, о том, что теперь и на Вовку падут все подозрения. Повисшая пауза дала возможность перевести дух и понять, что положением теперь владеет он, и Вовка не сможет ничего ему сделать. – И тебя расстреляют, товарищ ефрейтор. Я буду писать на тебя бумагу. Не заслужил ты своего звания… товарищ ефрейтор. Противостояние взглядов длилось недолго. Не в том положении находился Вовка, он это знал. Нельзя было рисковать карьерой на ранней стадии ее развития, его дома будущая жена ждет, а потом и детишки будут. В их-то время нужно либо пахать с утра до ночи, чтобы прокормить семью, либо блестяще служить. Бумаги всякого салаги ему не страшны, а вот себя сдержать и не натворить делов уже сложнее. Потому, пересилив себя, пришлось Ваньку отпустить и, разорвав зрительный контакт, покинуть учебку. Ноги передвигались по траве машинально, больше подчиняясь инстинктам, чем разуму. В горле застрял огромный ком, но слез в глазах не было. Не было ни горечи, ни обвинений в несправедливости этого мира, ни желания вернуть все назад, чтобы не позволить пустить в расход мать, чтобы отменить с ней встречу и изменить судьбу их всех. Скорее, Вовка сейчас себя чувствовал оглушенным гранатой или каким другим мощным взрывом. И осознание. Осознание того, почему мама перестала писать, что не забывала, не бросала его до самого последнего своего вздоха. Что любила его больше жизни. В их-то время! Когда самое ценное, что у тебя есть – это ты сам. Что ей, должно быть, довелось испытать перед казнью. Чекисты с арестантами не церемонятся. Сколько страданий ей пришлось вынести, что смерть наверняка стала для нее облегчением. Ее расстреляли, а Вовка до сих пор жив. Значит, она молчала? Не сказала о нем ни слова, у МГБ нет доказательств, что они встречались? Она защищала его, стоически перенося все, на что была вольна фантазия чекистов. Без права хотя бы еще раз услышать голос сына. Что она говорила, когда вели расследование? «Расстреляйте меня…»? Там, среди них, эти два слова звучат как мольба о спасении, как просьба пощадить. И единственный способ защитить того, кто по-настоящему дорог… Значит ли это, что Савва сейчас… может просить о том же? В порыве защитить Славку, смотрит в глаза следователю и без конца шепчет: «Расстреляйте меня…». Из липких лап разбушевавшегося воображения Вовку вырвал веселый девичий визг, поначалу донесшийся будто из банки, но, когда парень сосредоточил свое внимание на нем и обернулся на его источник, понял, что сам не заметил, как добрел до санчасти, а скоро и войсковая покажется. Невдалеке, у лазарета, ефрейтор увидел резвящуюся Томку, кокетливо уворачивающуюся от рук Малькова. Настроение девушки ничуть не омрачилось, когда рядовой ухватил ее за аппетитные выпуклости под юбкой, а наоборот – приподнялось еще выше. Якобы пытаясь скрыться от настырного преследователя, Тамара юркнула в дверной проем бани и, оглянувшись на Малькова, захлопнула за собой дверь, звонко рассмеявшись. Преследователь ворвался в укрытие без препятствий и исчез в бане следом за блудливой девчонкой, в этот раз на самом деле закрыв дверь изнутри. Вертихвостка. Забыла Савву, как и не было его вовсе. Владимир поморщился от неприятного осадка, сжавшегося где-то глубоко внутри. Именно такие они, люди нынешнего поколения. Им все равно, с кем. Их не интересуют чужие судьбы. Сегодня он был ее мужем, на завтра она даже имени его не вспомнит. Всю жизнь считал его другом, а в какой-то миг, за одно лишь не понравившееся ему слово, он тебя сдал МГБ или порешил сам. И это нормально. Потому то редкое, что случилось с Одуванчиком и Славкой – бесценно. За то же самое боролась его мать, героически выступив одна против всей страны. Это люди в глазах Вовки, которые выше даже Ордена Ленина. Которые должны жить в сердцах народа. Но о которых ни одна душа так никогда и не узнает. Мир состоит из таких, как Тамарка. - Бабы… - тихо проговорил себе под нос Вовка и направился к казармам. Писем было пять, все конверты подписаны «от Елизаветинского Алексея», но строки, что проливались внутри, на бумаге, складывались в единственное, но такое ценное, оставшееся от матери. В первом письме «Здравствуй, Владимир! Я твоя мама. Мы с папой так скучаем…», письмо, из которого Вовка узнал, кто его родители и что им с трудом удалось перенести разлуку с сыном, особенно маме. Что мама работает на швейной фабрике, а папа плотником. Что Вовка родился слабеньким, но мама всегда верила, что он вырастет, окрепнет и станет выдающейся личностью. Во втором: «Вова, папа тяжело заболел…», простудил легкие, когда в мороз отправился в лес добыть кусочек дерева, смастерить сыну подарок, перегибал реку и, видимо, угодив в воронку сильного течения, ушел в воду под проломившимся льдом. Выбраться удалось, избежать обморожения – нет. Третье письмо пришло с известием, что папа умер. Задержавшееся, и после него долго не было письма. Но наконец, зимой сорок девятого, спустя полгода, пришло четвертое: «Вова, я так больше не могу! Умру след за отцом, так тебя и не свидев! Давай встретимся…». Тогда Вовка впервые решился пойти против государственного устройства. Мать увидеть хотелось, но одному было не справиться. К пятому письму выбор пал на Славку, на человека, которому Вовка всегда мог доверять. В день встречи изменилось все – Вовка, давший себе твердую установку стать тем, кем его мать могла бы гордиться, Славка, встретивший своего Одуванчика, Савва, нашедший то, что было ему так необходимо… Может, возникшие между ними чувства не так плохи, как Вовке казалось? Нарушив закон, он был счастлив увидеть мать, был счастлив получать от нее письма. Его ни разу не покидала надежда, что однажды мама снова напишет или, закончив служить, он найдет ее и приедет к ней сам. А теперь, кроме Насти, у него никого не осталось, некуда больше возвращаться. У Славы с Саввой и того не было. У них нет никого, кроме друг друга. Глубоко вздохнув, Вовка откинулся на стену, сидя на своей кровати, и уставился в потолок. Благодарность. Странное чувство благодарности вперемешку с горьким сожалением, затаилось в груди, сжимая душу своими тисками. Женщину, дважды подарившую ему жизнь, первый раз при рождении и второй – после восемнадцатого мая, он никогда не подведет, будет жить так, чтобы она действительно могла им гордиться. Аккуратно, будто они могли рассыпаться, завернул письма в платочек и убрал под подушку, словно настоящее сокровище. Истинные ценности познаются тогда, когда теряешь самое дорогое, что у тебя было. Выпрямившись, взглядом в окно Вовка зацепился за знакомый силуэт, шустро удаляющийся от казарм, и свел брови. Славка! Он совсем о нем забыл. С места Вова сорвался незамедлительно, терзаясь мыслью, что еще одной нелепой потери он не выдержит. Пулей выскочил из казарм, за рекордное время преодолев пару коридоров. - Слав! – друга Вовка нагнал уже за частью, поймав за локоть, но Славка тут же выдернул его, не остановившись и не удостоив ефрейтора и взглядом. – Слав, не смей! Скрипнув зубами, Вовка и не подумал сдаваться, снова догнал и ухватил за воротник гимнастерки, развернул к себе, прямолинейно встретившись с рассвирепевшим другом взглядом. Даже если в очередной раз дойдет до кулаков, так просто он однофамильца не отпустит. - Прекрати! Ты своими действиями ставишь под угрозу всю роту! Понимаю, что душа болит, но ведь на гибель верную идешь! Тебя там поймают, по судам затаскают, допросы устраивать будут. Ты знаешь, что такое допрос чекиста? - Ты думаешь, я не понимаю? – отчеканил Славка, с силой рванув удерживающую его руку однофамильца, высвободившись. Но взгляда не отнял. – А ты не замечаешь, что мы все здесь под них гнемся! Где эта свобода, которую обещали нашим отцам? Где она? Ты мог хоть когда-нибудь сам выбрать, что для тебя лучше? Ты выбрал бы интернат, если бы было позволено жить со своими родителями? Ты выбрал бы эту Настю себе в жены, если бы не профком этим занимался, а ты сам? Ты захотел бы жить той жизнью, которую тебе едва ли не по часам расписывают? Где эта свобода? Это свобода, когда даже слова лишнего сказать нельзя?! Вас используют, о вас вытирают ноги, в нужный момент вашими телами прикрывают собственные бесценные шкуры. Они там жрут и пьют вволю, а вы? Что? Радуетесь последнему куску хлеба? Он черствый, покрыт плесенью, а вы радуетесь и едите его! И тешите себя мыслью, что вождь о вас заботится. Как собаки на цепи… - выдержав короткую паузу, Славка продолжил твердо, но уже более спокойно. – Я сам сделал свой выбор. Я выбрал Савву! И я не стану сидеть и ждать, пока эти сучьи гниды натешат свои ублюжьи морды и пустят его в расход! Я заберу его, и мы уйдем отсюда. Поставив жирную точку последним предложением, Славка задержал на друге взгляд. Каждое сказанное им слово набатом звучало в голове Владимира, каждый удар сердца подтверждал, что однофамилец прав. Как собаки на цепи – именно такое определение в точности описывало весь советский пролетариат. Смотрят преданно, виляют хвостами и радуются объедкам, что милостиво кидает им их хозяин. Не за то проливали кровь их отцы и деды, не для этого отдавали свои жизни. Его мать расстреляли только за то, что она захотела увидеть своего сына. Тихо и подло. Не создавая лишнего шума, чтобы не возмутить массы. Потому что если скажет один, за ним потянется и второй. А там недолго до новой революции, которой так боится парламент, мертвой хваткой вцепившийся в правительское кресло. И, когда Славка, развернувшись, сделал очередной шаг в сторону местного расположения МГБ, Вова уже принял решение. - Днем идти верное самоубийство. И его не спасешь, и себя погубишь. К тому же, в штабе твое отсутствие быстро заметят. Пойдем ночью. Весь день у Вовы ушел на разработку и составление плана действий, кроме того, необходимо было узнать, насколько это возможно, подробное описание работы МГБ, хотя бы примерную численность сотрудников местного отделения. Все нужно было сделать, не вызывая подозрений, потому ефрейтору пришлось выжать из себя весь свой скудный актерский талант и при встрече с товарищами за чисткой картошки или за постирушками ненавязчиво поинтересоваться здешними чекистами. К его счастью, рядовые уже давно прониклись к Вовке и без задней мысли выложили все, что знали, но этого Максимову было более чем достаточно. Потому после отбоя, ночью, под стрекот сверчков, Вова и Слава оккупировали густой кустик на холме у небольшого здания МГБ, наблюдая курсирующего рядом часового. - Слав, на счету каждая секунда, - прежде, чем рисковать, решил еще раз убедиться в сознательности друга Вовка. – Ни поцелуев, ни объятий, ничего! Берешь его и уходишь! – получив утвердительный кивок, Вовка положил ладонь Славке на плечо, чтобы тот посмотрел ему в глаза. – Спасибо тебе… за то, что позволил увидеться с мамой. Ну… я пошел! Ефрейтор выпрямился во весь рост и взял курс на часового, в этот момент удачно повернувшегося к нему спиной. Часовой нес службу исправно, местность оглядывал тщательно, но, видимо, в силу спокойной и непыльной работы растерял всю бдительность. Не заметил Вовку даже когда тот подошел почти вплотную. Действовать нужно было решительно и быстро. Возможно, что его лицо запомнят и это будут последние дни жизни ефрейтора. Но то, что он сейчас делал, почему-то казалось ему правильным. - Федь, закурить есть? – тронув часового за плечо, по-свойски поинтересовался Вовка. - А? – «Федя» не успел толком обернуться, как Вовка от души засветил ему в глаз. Куда бить, чтобы оглушить, Владимир знал наверняка. Служба в армии дала ему свои огромные преимущества, не говоря уже о том, что он вообще забыл, что еще год назад был слабым и болезненным мальчиком. И так же год назад он ни за что не решился бы на то, что делал сейчас. Будто тот Вова и нынешний были совершенно разными людьми. Подхватив обмякшее тело, Вовка осторожно опустил его на землю и, уже заметив приближение Славки, наскоро обшарил чужие карманы. Нашел связку ключей и передал однофамильцу. Как и договаривались, не теряя времени, Славка юркнул в здание, оставив ефрейтора наедине с потерявшим сознание часовым. Если повезло, то разглядеть лица Вовки пострадавший не успел. Нужную комнату, быстро преодолев парадную, Славка нашел за полминуты, но эти полминуты превратились для него в целое испытание. Вдруг они пришли не туда, вдруг Саввы здесь не окажется или он уже мертв? Что, если после пережитого он не захочет его видеть? Сердце бешено билось, дышать и сглотнуть было больно из-за застрявшего в горле кома. Дрожащей рукой Славка торопливо вставил в замочную скважину ключ и повернул, до побеления костяшек сжал ручку двери. Внутри все свело холодной судорогой, кровь застыла в жилах, и дух опустился, когда Славка потянул дверь на себя. Кажется, на спине даже ледяной пот выступил. Сейчас решится все… - Слава?.. – немного изумленный и тихий голос Одуванчика заставил Славку взять себя в руки. Это он. Живой. Сидит в углу, прижавшись спиной к стенке, в исподнем, с кровоподтеками и синяками, осунувшийся, но живой. Живой и такой родной. Едва не задохнувшись от нахлынувшей радости, Славка в два шага пересек маленькую и полутемную комнатку навстречу с трудом поднимающемуся Савелию и, заключив в объятия, запечатал его губы безумным поцелуем. Страстно вторгся языком за преграду потрескавшихся, загрубевших губ. Обхватил его лицо своими ладонями, запуская пальцы в белесые волосы. Одуванчик отвечал слабо, так же слабо цеплялся за грубую ткань одежды Славы. Наверняка не ел и не пил все эти дни толком. Чувствуя теперь легкость на душе, Славка прижал Савельку к себе, поддерживая его изнеможденное тело, наслаждаясь его теплом, ритмом его сердца. - Как ты сюда попал?.. – пробормотал Одуванчик, щекой прижимаясь к любимому крепкому плечу, обвив руками шею, и расслаблено закрыл глаза. Приятное чувство уюта разлилось внутри, чувства комфорта и покоя. Он увидел Славку. Он его увидел. - Потом, - отстранил его от себя Слава и крепко сжал ладонь Одуванчика. – Сейчас уходить надо, - прерывисто дыша, Максимов ткнулся лбом в лоб Саввы и мягко провел пальцами свободной руки по его щеке. – Мы уедем отсюда. Я больше ни на минуту тебя от себя не отпущу. Потерпи немного. Идти можешь?.. Теряя голову от опьяняющей близости, Савва несколько раз кивнул. Пугала мысль, что Славка ему уже просто мерещится и в любой миг может исчезнуть. Оттого цеплялся за него, как мог. Как за собственную жизнь. - Отлично, идем! – Славка уже хотел было потянуть Одуванчика за собой, но столкнулся с его полным испуга взглядом. Боится вновь потерять его? Так тянет успокоить его прямо сейчас, убедить, что все теперь позади. Они ведь могут урвать всего лишь минутку. Снаружи же Вовка. Ничего страшного не случится. Тронув Савельку за подбородок, Слава нагнулся к нему и мягко поцеловал, коснувшись только губ, но уже почувствовав, что Одуванчик хочет большего. Приласкав его взглядом, поцеловал еще раз, чуть задержавшись, запечатлевая в памяти ощущение от этих губ, затем углубил поцелуй, придвинув Савву к себе теснее. Чтобы лишний раз не рисковать, Вовка оттащил часового в кусты и устроил ему вполне приемлемый ночлег. Придет в себя где-нибудь через пару часов. Славка с Саввой задерживались, и это нервировало. Оставалось надеяться, что однофамилец не поддался на свои эмоции, и они вот-вот появятся, хотя в случае со Славой надежда, конечно, была ничтожно малой. На всякий случай еще раз окинув периметр взглядом и убедившись, что все тихо, Вовка отвернулся от здания, достал сигарету и, нащупав спички, наклонил голову к маленькому огоньку, чтобы прикурить. Именно в этот момент из-за дальнего угла вывернули двое, оживленно между собой переговариваясь и подшучивая. - …и вот он танк этот утопил, а состав, весь до нитки промокший, в часть явился! А я все думал, чего его внезапно в капитаны разжаловали… - Стой, - прервал веселый монолог первого товарища второй. – А Кравчук где?.. - Полчаса назад тут был, - клятвенно заверил первый. Бросив короткий взгляд на коллегу, второй извлек из кобуры свой наган, осторожно заглядывая внутрь здания. Товарищ последовал его примеру. Вовка успел сделать затяжку, когда до слуха донеслись посторонние звуки, заставив сдвинуть брови к переносице. Оглянувшись, ефрейтор увидел уже вооруженных двоих, на чеку заходивших туда, откуда еще не явились Славка и Одуванчик. - Твою мать! – чуть ли не в голос выругался Вовка, пригнувшись и выронив сигарету, обжегся и машинально отряхнул руку, на которую попал окурок. Двое его не заметили и, как только они скрылись в отделении, Вовка рванул к дверям здания и прижался к ним спиной. Услышал, как обо что-то запнулся один из чекистов, рухнув на пятую точку и матюкнувшись. Второй, более стойкий к стрессовым ситуациям, передернул затвор и выкрикнул: «Стоять! Вы арестованы!». А заглянув в помещение одним глазом, увидел прижимающего к себе Одуванчика Славку под прицелом, готового хоть с голыми руками броситься на врага. Помогать им было уже поздно. - Вот черт! – от души выронил Вовка, а сердце в груди пропустило удар и екнуло.