О старых историях и о том, что их окружает.

Январь был… Да, что там! К чертям каноны написания завязок. Да и кому они нужны, если вы знали, чем закончится история, еще до того, как автор начал писать ее? Январь не был каким-либо лишь потому, что великийтворецмировиянварей автор не наделил этот самый Январь никакими особенностями. Кроме того, вам совершенноневажно стоит знать, что был тридцать первый день января. Добавлю также, что это был не величественный Понедельник даже, а самый что ни на есть мелкий и тягучий четверг. История наша начнется именно сейчас, и столь ненужные важные факты приведены лишь для того, чтоб вы убедились, что день этот — не более чем обычный день. Его можно было бы, конечно, назвать довольно скверным днем, но уж точно нельзя присвоить ему чудесные качества тех дней, в которые непременно что-нибудь случается. Был сугроб. Сугроб существовал, столь же обделенный оригинальными особенностями, сколько и несчастный первый месяц года. Вероятно, когда он, месяц, был маленький, он очень уж часто зазнавался, и приходилось напоминать ему о номере буквы «Я» в алфавите. А неминуемой карой за некоторую самолюбивость стало отсутствие у этого Января малейших крупиц примечательности. Равновероятно, что автор просто недолюбливает январи и сугробы, и не отмечает их особенностей, чтоб потом вбросить таковые мимолетом в одно из своих произведений. Но вернемся к нашим сугробам. Наш сугроб существовал довольно спокойно, но ровно до момента, когда началась наша история. Сейчас же в этом самом сугробе сидело Нечто. Нечто обездоленным не оказалось. Из особенностей у Нечто был пуховик. По закону теплых пуховиков, этот конкретный был цвета, какому дать название на человеческом не взялся бы самый профессиональный художник, имел необъятные размеры и вечно заедающую молнию, при этом будучи самой согревающей и уютной вещью на свете. Еще у Нечто был капюшон, несомненно спасающий от сырого ледяного ветра, но спадающий на глаза по самый подбородок, и совершенно исключающий возможность видеть хоть что-то перед собой. Еще был шарф, огромный и полосатый, обмотанный несчетное количество раз вокруг шеи и полностью закрывающий не скрытую капюшоном часть лица. В силу существования перечисленных выше предметов, определение личности, или хотя бы пола Нечто становилось почти невозможным. Известно только, что до начала нашей истории Нечто спокойно прогуливалось, не видя дороги за капюшоном. Впрочем, дорога была и не особо нужна, ибо цели физической у прогулки не было. Цель была ментальная. Нечто думало. И, кажется, падение в сугроб великим думам ничуть не помешало, потому как Нечто так и осталось сидеть в куче снега, не предпринимая попыток подняться. А наша история началась.

***

Завтра. Февраль будет уже завтра. Это — одна из тех очевидных мыслей, которые, сидя в глубинах подсознания, иногда выскакивают оттуда, бьют по голове своей внезапностью и незначительностью, да и застревают там, чтоб ты еще долго не мог от них избавиться. Она пробовала на вкус это слово, долго-долго повторяла его про себя, но так и не могла понять, какой же Он. Февраль был странный. Наш то еще не начался, но вот сколько она знала Февралей — все были странные. То они сыпали метелями, кусались морозами и пророчили доброй половине населения простуду, то, напротив, хлюпали мокрым снегом под ногами, щедро поливали город непонятной мокрой массой из непонятных сероватых туч, но все еще готовы были подарить противное самочувствие для все той же половины населения. И слово само было странное — Февраль. Не отдавалось особым привкусом на губах, не звучало как-то особенно, как звучат другие месяцы. Да и не зимний он совсем, Февраль. То ли дело, декабрь, хрустящий инеем на устах, звонкий, морозный! Пусть январь, зазнавшийся, часто просто холодный и никакой больше, но все-таки снежный, завораживающий. А что Февраль? Какой? Да никакой. Даже зимой от него не пахнет, и ветер перестает быть серебристым и звонким, а снег — белым и пушистым. За что его и можно любить — так за иллюзию тепла и щемящее ожидание весны, начинающее прорастать глубоко в душе…

***

Был автобус. Чертов автобус, который не мог подождать каких-нибудь две минуты. Водитель автобуса, видимо, был глуховат. И слеповат. Сложно представить, до какой степени развились эти глуховатость и слеповатость, если водитель не увидел и не услышал бегущую по чертовомульдуподчертовымснегом тушку, вопящую что-то в духе «стойтенезакрывайтедверь». Дверь закрылась. Автобус уехал. Тушка выругалась. Встреча сорвалась. Собственно говоря, встреча не была очень уж важной, а желание пойти очень уж сильным. Внутренний интроверт временно занял пост главнокомандующего, решив, что для начала неплохо свернуть с людной улицы, а потом уж как получится. Ни один из прочих обитателей черепной коробки, к коим относились отряд тараканов, внутренний извращуга, внутренний алкоголик и внутренний философ (в одном лице), а также прочее множество внутренних, протеста не выказали. Наполовину отмороженная тушка, пытаясь поглубже запрятаться в воротник пальто, свернула в переулок. Гулять вот так вот, по промерзшей до сосулек на крыше, до инея на сточных трубах, до пушистых шапок на козырьках подъездов, улице было занятием пусть и холодным, но крайне приятным. Можно было думать. Думать спокойно и размеренно, не натыкаясь даже на людей, и лишь изредка врезаясь в фонарные столбы, не успевшие отскочить и освободить дорогу. Однако, свежая и морозная погода стремительно портилась. Воздух, по-январски упругий, звенящий искрами серебра, размок, набух, стал вязким и липким, таким, что казалось вот-вот застрянешь в этой противной сырости. Ветер предательски дул в лицо, и не думал даже становиться теплее, медленно и методично отмораживая щеки и пальцы. Наконец, устав гулять и замерзнув думать, уже вконец отмороженная тушка начала помышлять об окончании прогулки. Однако, планы по отступлению обратно домой рухнули, а жилище, маячащее теплым пледом и горячим чаем, внезапно оказалось на другом конце города. Решение было принято довольно быстро: куда бы ты не пошел, все равно наткнешься на маленькую забегаловку, или, на крайний случай, магазинчик, где можно будет отогреться. Тушка двинулась в неизведанном направлении к спасительному теплу. При нахождении на холоде более трех часов, все обитатели черепной коробки впадали в анабиоз, уступая место внутреннему дедку, ворчащему на все и вся. Дедок проснулся, продрал глаза и тотчас потребовал налить. Чего угодно, но крепкого. В поисках чего-нибудь горячего, дедок натыкался взглядом на деревья, витрины магазинов, окна домов, и во всех них находил отклики прогремевшего месяц назад празднества. Вялые липки были обмотаны гирляндами, серыми и совсем не радостными в свете дня, мутноватые стекла облепили бумажные снежинки, громоздкие и совсем не изящные, а грязные витрины закрывала мишура, облезлая и выцветшая. Снег, успевший уже подтаять, растекался коричневатой кашей под ногами, а лужицы, некогда так весело затянутые глянцевым льдом, превратились в хлюпающие болота. И жалко было смотреть на эти нелепые остатки былого великолепия. Все это уже осточертело. Мандарины казались кислыми и не приносили детского восторга, на оливье и прочие традиционные новогодние блюда не было желания смотреть как минимум ближайшие полгода, пряности, имбирное печенье, карамельные тросточки и даже шампанское казались не в меру сладкими. Да и сам праздник был приторно сладким, таким, что хотелось выбежать на улицу и наесться снега, лизнуть сосульку, зарыться в сугроб с головой, и пусть холодно, зато свежо и по-настоящему! Это после праздников, конечно. Когда на утро удивленно встаешь, отряхиваешься и начинаешь понимать, что ничего-то и не поменялось. Время как шло, так и идет. И выходит, что все эти салюты, радости, подарки и пожелания были фальшивыми, что Новый Год — совсем не новый, и поменялась только цифра на экране телефона да на полях тетрадки. А ты здесь — маленький доверчивый ребенок, которого так красиво и ловко обманули, и так скверно от всего этого на душе… Размышляя обо всем этом, дедок совсем не следил за дорогой, и, конечно же, не заметил штырь, торчащий из асфальта. Тушка, успев лишь подумать о том, что приличный штырь делает посреди дороги, упала, растянувшись на снегу трупиком. Тушка выругалась. Джинсы намокли. Штырь не дрогнул. Впереди, весело подмигивая золотистыми огоньками гирлянды, обнаружилась кофейня. Дверь приоткрылась, выпуская наружу довольного посетителя, а вместе с ним облачко тепла и яркого кофейного запаха. Аромат качественного, наверняка не дешевого кофе так контрастировал с морозной сыростью улицы, что был будто бы осязаем, разливался в воздухе, манил и кружил голову, не оставляя вариантов и буквально заставляя зайти. Нечто очнулось, поднялось из сугроба, отряхнулось и обнаружило, что если не найдет способ сейчас же отогреться, то непременно заболеет. Решение нашлось довольно быстро: впереди, весело подмигивая золотистыми огоньками гирлянды, обнаружилась кофейня. И только теперь, когда странно-обыденное переплетение совершенно случайных событий довершило картинку сегодняшнего дня, когда вечер потихоньку опутывал город, скрадывал краски и сгущал тени, только теперь был самый что ни на есть странный и, в то же время, банальный до безобразия повод для их встречи. Он был. Был черный кофе, двойной и очень крепкий, чтоб полностью насладиться горьковатым вкусом и избавиться, наконец, от этой приторной сладости на языке. Был стул у того самого окна, которое так весело подмигивало огоньками. Был скинутый капюшон, размотанный шарф и стянутый пуховик, намокший и еще более тяжелый. Цепкий взгляд льдисто-голубых глаз, холодных, просто ледяных от своей голубизны, внимательно следивших за каждым движением. Ответный и короткий — темных, почти черных. Быстрый заказ. Скрипнувший стул на противоположенной стороне подоконника. Снова взгляд, спокойный и изучающий. И был, наверное, самый нелепый на свете диалог. - Ян, - коротко и тихо. Взгляд. - Мира, - склоненная набок голова. Перехватывает. Смотрит, не мигая, изучающе и улыбается. - Черный? - слегка приподнимает кружку. Ледяная голубизна теплеет, теперь кажется серой. - Черный, - полуулыбка, опущенные веки, глоток терпкого напитка. Гирлянда мигает, свет вспыхивает прощально-ярко и становится тусклее, гаснет почти весь, лишь изредка загорается золотыми точками. В полутьме кофе кажется ароматнее, подоконник, притворяющийся только столом, — уютнее, вечер за окошком — волшебнее. Девушка морщится, достает из рюкзака футляр, из футляра — очки в круглой оправе. Надевает. Снова взгляд. Линзы тонкие, в них отражаются огни, а за стеклами как будто разверзлась обсидиановая бездна. Она улыбается. Парень отвечает. Улыбка у него теплая, и глаза теплеют еще больше. По серому льду пляшут золотые блики. Это завораживает. Был Январь. Был тридцать первый вечер Января. Был закуток тепла площадью в двадцать квадратных метров, смело и заслуженно именуемый кофейней. Был маленький сложный мир за окошком, и огромная хрупкая вселенная здесь. Был длинный черный кофе и короткий диалог в четыре фразы. Взгляд черных глаз — спокойный и глубокий, и в ответ ему — серых, внимательный и теплый тоже был. Он был.