О старых историях и о том, что их окружает.

Февраль не был странным, нет. Февраль был просто шизанутым. В первый же день, когда, казалось бы, нужно предстать в лучшем свете, он обрушил на город столько воды, сколько бывает и за месяц в сентябре не выльется. Совершенно не ясно, за что он так озлобился на мирное население. Обиделся, наверное, что его «не зимним» назвали, да только вместо того, чтоб зимность свою подтвердить, причислил сам себя чуть ли не к осени. Дождь, правда, по-осеннему противным совсем не был. Он смыл с тротуаров песок и соль, смыл грязь со снега, промочил город до последнего кирпича. И, как ни странно, город проснулся. Очнулся ненадолго от зимней летаргии, вдохнул тепла, посвежел и будто ожил. Снег белел не по-зимнему, ослепительно-белый, сливался с таким же белым небом, заставлял и людей как будто проснуться и побелеть. Было тепло. Тепло настолько, что Яну хотелось просто выбежать на улицу, без куртки, в одной рубашке, простоять под едва слышно пахнущим летом дождем, промокнуть насквозь, свалиться в такой же мокрый сугроб, замерзнуть, хотя снег и не кажется совсем холодным, и, наконец, проснуться. Хотелось так сильно, что он не стал сопротивляться этому детскому желанию. Сидел теперь на старенькой, почти разваливающейся веранде, смотрел на мокро-белый снег с отпечатанным на нем силуэтом трупика, и, кажется, совсем не думал о злобной простуде. Он вообще ни о чем не мог думать. Ни о чем, кроме вчерашнего вечера. Они не говорили больше. Он старался как можно медленнее пить свой кофе, почему-то веря, что черноглазая никуда не уйдет, пока он будет пить. Разглядывал каждую деталь ее лица, пытался запомнить все-все, до малейших подробностей: едва заметные веснушки, родинка под глазом, обветренные губы и беспорядочно разбросанные кудри. Она смотрела только в окно и улыбалась, а когда обернулась вдруг на дверь, не выдержал и нервно, залпом допил все, что осталось в стаканчике. Она обернулась. Он, немного дрожащими пальцами поставил бумажный стакан на стол, взглянул прямо в глаза. Смеялась. Явно пыталась не показывать этого, сдерживала улыбку, но горящие глаза выдавали ее. Поставила наполовину полный стаканчик на стол и снова устремила взгляд в ночное небо за стеклом. Так они и молчали. Не сказали другу другу кроме тех четырех фраз ни слова, но сидеть вот так, с терпким остывшим кофе и Январем за окном, было лучше всяких слов. Ян откуда-то знал, что ей хорошо тоже. Что если бы ей не хотелось компании, она стояла бы на морозе, пытаясь греться о кофе, о длинные рукава свитера, но ни за что не стала бы сидеть там, рядом с ним. Но девушка не уходила, будто специально растягивая кофе на подольше, и молчала, но молчала так интересно, что он готов был сидеть там часами. А потом они разошлись. Можно было, конечно, заказать еще кофе, найти еще повод остаться здесь подольше, говорить, молчать, как угодно, но это будто не было нужно. Она подхватила пуховик, и, не одеваясь, вышла. Посмотрела на полюбившиеся ей чем-то окно, но с другой стороны, из этого странно-чудесного вечера, встретилась глазами с Яном, улыбнулась, тепло-тепло, и ушла. Он ушел тоже. Только отойдя километров на пять от кофейни, когда морозный ветер освежил вскруженную кофе и уютной атмосферой голову, он понял, ЧТО сделал. Было так странно-чудесно сидеть перед окном с потухшей гирляндой, так правильно было пить терпкий, остывший почти напиток, что уходить было совсем не страшно, и казалось, будто они старые друзья, от того молчать вместе так уютно и хорошо. Теперь же пришло осознание, что девушка могла оказаться, да и оказалась там скорее всего по столь же глупой причине, как и сам юноша, и что скорее всего чуда и не случится, и он больше никогда не увидит эту странную девушку, с глазами цвета кофе. Ян искренне пытался гнать из головы странные мысли. Не о самом вечере, нет, он знал, что не сможет не вспоминать о Ней. Пытался не думать лишь о том, что нужно обязательно найти девушку. Как оказалось, заставить себя не хотеть чего-то было делом почти невозможным. Все обитатели черепной коробки настойчиво пытались убедить его, что девушка, скорее всего, учится, или работает, или еще где-нибудь, но уж точно не в маленькой безымянной кофейне, пусть и с чертовски вкусным кофе. Убеждали его, что десять утра — явно не подходящее время для похода в эту самую безымянную кофейню, что нужно одуматься и самому заняться делом, или, если уж совсем не выходит Она из мыслей, поискать ее в интернете, что город не такой уж большой, чтоб было сложно отыскать в нем кого-то. И только внутренний романтик, проснувшийся нежданно раньше положенного марта, но внезапно пылкий и настойчивый, твердил, что нужно пойти, искать, ждать ее, что не могло быть все это просто так, и что чудеса неприменно случаются… Он пошел. Послушался, прихватил ноутбук и пошел конечно. Просидел за чашкой кофе, выбранного наугад, переводя что-то давно заброшенное, резко отдающее Толкином. Перевод выходил красиво, красочно, и пальцы едва успевали за вдохновленным, опьяненным чувствами Яном, выстукивая по клавиатуре рваный ритм. Сколько бы это продолжалось — не ясно, но. «The stranger threw off the hood of her cloak, and dark, almost black hair fell over her shoulders in a light mess.»* Пальцы, дрогнув, замерли над клавишами. Ян уставился в экран, снова и снова перечитывая одну и ту же строчку, снова, снова, снова, воскрешая в памяти образ, слегка недоумевая, как Она могла оказаться там, как попала в эту безызвестную почти книжку. Пальцы машинально выбивают четыре буквы. Мозг отказывается здраво мыслить, успокаивать нахлынувшую бурю эмоций и лишь запоздало подкидывает мысли о том, что Черноглазая забыла в книжке. Не могло же это быть просто так. Ян вздрагивает. Реальность, проникшая в голову нервно бьет пощечину вдохновенному романтику, загоняя его, разбушевавшегося, обратно в свой угол, и требует заткнуться до весны. Затыкает всех внутренних, заставляет сложить ноутбук, подхватить куртку и выйти резко наружу. Дождь кончился, небо потяжелело, приняло свой февральский серый цвет, мороз торопливо нагонял упущенное за день, асфальт замерз, крыши обросли сосульками, снег покрылся ледяной коркой. «Смотри! ФЕВРАЛЬ! Ты видишь?! Все еще холодно, снег не тает, коты не орут, чувствам рано еще просыпаться и зацветать розовыми соплями! На что ты потратил день? Как только додумался?! Да ты сказал ей два слова, видел от силы минут тридцать, а ведешь себя хуже девятиклассника, влюбленного в учительницу! Одумайся, Ян, если бы хотела — еще вчера дала бы телефон, или обозначила новую встречу, или любым другим способом намекнула на продолжение общения! А ты? Сам ничего не сделал, а теперь еще ныть собрался! Отставить нюни! Режим идиота OFF! Это просто девушка, чего ты так заморочился?..» Ян, под гневные возгласы реальности, заползшей в голову, шел к остановке. Ему вдруг стало смешно. Реальность сейчас ясно представлялась ему этаким невыносимым, нервным, неуравновешенным почти человеком. Он, низенький, стоял у Яна в голове на стуле, пытаясь казаться выше, стоял в потертом, помятом костюме, в перекошенном галстуке, с залысинами и маленькими блестящими глазками, и, брызгая слюной, выстреливал изо рта все эти до нелепости гневные строчки, каждую с большим корявым восклицательным знаком. Чего в этих словах было больше: здравых рассуждений или пустых гневных вскриков, попыток заставить себя «ПРЕКРАТИТЬВСЕЭТОНЕМЕДЛЕННО», Ян знать не хотел. Он улыбнулся, немного истерично даже, до того смешной была именно такая реальность, и чуть раздраженно отмахнулся от этих мыслей, как от назойливой мухи. Человечек гневно сверкнул глазками и исчез вместе со стулом и выплюнутыми буквами, оставив висеть в воздухе корявые восклицательные знаки и осадок от здравых рассуждений. Ян отсчитал водителю мелочь, опустился на заднее сиденье и замер, глядя в окно. Время приближалось к четырем вечера, небо затягивалось сумерками, вязкими и холодными. Он, внимая гневным рассуждениям в своей голове, не заметил совсем дороги до остановки и очухался уже в автобусе. Вспомнил только, что по пути влетел в какого-то мужчину и и искренне понадеялся, что извинился. Ян... Нет. Ян не думал, что ему теперь делать. Он знал, что нужно поехать домой, отогреться, ибо день перестал быть сказочно теплым, знал, что нужно поесть чего-нибудь, перевести до конца главу и сходить-таки на сорвавшуюся вчера встречу. Он успокоился полностью, и, кажется, не удивлялся даже своему поведению. Просто осознавал. Он поступил глупо, очень глупо, просидев там полдня в ожидании то ли Ее, то ли чуда. Но вчерашний вечер был таким удивительным, что нахлынувшие чувства не были чем-то странным, то, что Черноглазая не выходила из головы, казалось естественным. Это забудется, пройде… Да к черту! Не хочет он забывать. Он найдет. Найдет, обязательно! Ведь не могло быть все это просто так!.. Ключ проворачивается в замке. Дверь не открывается. Ян чертыхается, обходит дом, спускается по замерзшим ступеням в подвал, щурится, вступая в темноту, на ощупь находит тяжелую деревянную дверь, толкается, и так же, на ощупь, поднимается в дом. Нашаривает выключатель, и по стенам вспыхивают золотистые огоньки, а дом приветливо поскрипывает. Пришлось немало повозиться, чтоб обвешать все гирляндами, но «родная» проводка совсем отказывалась работать и грозилась спалить все к чертям неосторожной искрой. Впрочем, было бы что палить. Дом был старый, большей частью деревянный, постоянно скрипел, ворчал, отказывался пускать теплую воду или включать свет, но оставался уютным и немного волшебным. Он достался Яну от тетки, но вовсе не из-за большой ее любви. Иногда думалось ему, что тетушка Матильда способна любить единственное живое существо — старого козла. Дабы предотвратить возникновение у читателей неверных ассоциаций, поясним, что выражение не имеет метафорического характера: старый козел был рогатым, бородатым, жевал себе травку, доживая небывалые двадцать лет и занимал центральное место в сердце сварливой старушенции. Матильда вдруг решила, что в 60 жизнь только начинается, подцепила себе ухажера преклонного возраста, и, прихватив ненаглядное парнокопытное, оставила Яну дом со всеми долгами, уехав путешествовать. Намного логичнее было бы продать развалюху, отдать на снос, и сама Матильда пожелала юноше поскорее расправиться с домом, но Ян наотрез отказался. Не сказать, чтоб дом тогда нравился ему, или напоминал о счастливом детстве, вовсе нет. Он и сам не знал, отчего вдруг так ухватился за почти развалины в другом городе, но бросил все, съехал от родителей и остался тут. Не прогадал. Дом был огромный, с настоящим камином, с вечным беспорядком в комнатах, с уютным чердаком и подвалом, заваленным всякой всячиной. Ян жил один, платил просто смешные деньги и наслаждался почти одиночеством. Увешал все гирляндами, закидал подушками, достал с чердака огромные, пыльные стопки книг, развешивал по стенам рисунки, плакаты и спал в любой из комнат. Только пожив там немного, он проникся чудесной атмосферой, понял все очарование дома и теперь был безумно благодарен Матильде. Вот и теперь, Ян, оказавшись вновь Дома бредет на кухню прямо в куртке — батареи снова взбесились и не греют, ставит турку на плиту, разделывается с главой быстрее, чем кофе успевает свариться. Переливает в кружку, выходит на балкон, пьет медленно. Черный. Быстро набирает что-то в телефоне, чертыхается, допивает и заходит обратно в дом. Ну и ладно. Переживет. Посидит вечер дома, почитает, отдохнет… Обходит комнаты в поисках какой-нибудь не начатой еще книги, находит что-то фэнтезийное в комнатке, гордо именуемой кабинетом, открывает первую страницу, да там и остается, опустившись на диванчик и полностью погрузившись в историю. Книга прекрасная, он читает быстро, но с удовольствием, наслаждается каждой строчкой, увлекается часа на два, но отрывается. Хочется чего-то… Ян спускается на кухню, находит брошенный на столе мобильник и мандарины, чистит один, набирает уже в руки еще несколько, чтоб отнести на верх и вернуться вновь в книгу, да не поднимается. Не может сидеть больше. Его снова тянет наружу, то ли просто на воздух, то ли к Ней, и Ян срывается, вылетает за дверь, в морозный вечер, не идет, бежит по льду, по снегу, врезаясь в прохожих. Останавливается. Ждет, чего-то, осознания своих действий или дальнейшего маршрута хотя бы, но осознание не приходит. Он снова забирается в Автобус, веря, что не могло быть все это просто так и интуиция, если уж привела его сюда, то наверняка подскажет, где выйти и куда идти. Водитель, и вправду, слеповат. Даже не так, суффикс здесь лишний, водитель оказывается СЛЕПЫМ и в упор не видит фонарный столб. А может сам фонарь не заметил автобуса. Мы не узнаем. Ян выпадает из вновь нахлынувшего оцепенения, выходит с остальными пассажирами из автобуса и пытается понять, где он. Впереди, все так же весело подмигивая золотистыми огоньками гирлянды, обнаруживается кофейня. Он смеется, громко, до слез, была бы стена — сполз бы вниз, и смеялся бы сидя на асфальте. Стены нет. Прохожие косо поглядывают на него, а он только вытирает слезы и идет на свет огоньков. В голове крутится всплывшая из глубин сознания строчка: «Ну и шутки у тебя, мироздание…» Оборачивается, смотрит еще раз на автобус. Водитель орет совсем непристойно и не думает даже извиняться перед фонарем, который, быть может, светил тут спокойно по своим делам, пока в него нагло не въехали. Как вдруг… Ян ощущает, как его хватают за локоть, потом картинка резко переворачивается, кофейня золотым пятном проскальзывает вниз, и он видит небо. Тучи разбрелись, унеслись по своим делам, а звезды, кажется, посходили с ума, и светят так ярко, что даже фонари им не мешают. Ян лежит на льду, чужие пальцы все еще сжимают локоть. Он поворачивает голову, видит раскиданные в беспорядке локоны, обветренные губы, замечает родинку под глазом, едва видные веснушки, и наконец, темные, почти черные в свете ночи, устремленные в небо глаза, в которых отражаются, нет, не фонари. Звезды. Она переводит взгляд, смотрит секунду, и Ян видит, как в этих глазах вспыхивают смешинки. Он смотрит вновь в черноту февральской ночи, снова в черноту глаз, она кажется глубже, думает, где звезд больше, взглядывает еще раз на небосвод, убеждаясь, что больше вовсе не там и смеется, смеется, смеется. Мира смеется тоже. Потому что не могло быть все это просто так. Потому что не было. ------------------ * Незнакомка скинула капюшон плаща, и темные, почти черные волосы рассыпались по плечам в легком беспорядке.