О старых историях и о том, что их окружает.

Февраль не был странным, нет. Февраль был просто шизанутым. В первый же день, когда, казалось бы, нужно предстать в лучшем свете, он обрушил на город столько воды, сколько, бывает, и за месяц в сентябре не выльется. Совершенно не ясно, за что он так озлобился на мирное население. Обиделся, наверное, что его «не зимним» назвали, да только вместо того, чтоб зимность свою подтвердить, причислил сам себя чуть ли не к осени. Дождь, правда, по-осеннему противным совсем не был. Он смыл с тротуаров песок и соль, смыл грязь со снега, промочил город до последнего кирпича. И, как ни странно, город проснулся. Очнулся ненадолго от зимней летаргии, вдохнул тепла, посвежел и будто ожил. Снег белел не по-зимнему, ослепительно-белый, сливался с таким же белым небом, заставлял и людей как будто проснуться и побелеть. Было тепло. Однако, Мира, хоть и любила дождь, решила на улицу не вылазить. Мало ли, какие там сугробы белые и воздух свежий… У нее сугроб свой — кроватка. Белая, огромная, с двумя пледами и одеялом, с натянутой гирляндой и горячим кофе под рукой. Падай и оставайся навсегда. Поклявшись в верности своему единственному сугробу, она опустила жалюзи, зажгла свечи и… Рухнула в лето. Сложно было сказать, как это чувствуется. Каждый предмет, каждая тень на стене, отблеск дрожащего огонька в зеркале, все сквозило уютом, теплом, пахло Июлем и счастьем. Не шестым, каким-то девятнадцатым чувством она ощущала это, и никак не могла надышаться, насмотреться, чтоб подольше запомнить… Она не видела сугробов, не хотела знать, что столбик ртути еле-еле вскарабкался выше нуля, не помнила про пуховик, что страшным призраком зимы висел в прихожей. Смотрела только на ветку вереска, лежащую на полке чистейшим напоминанием тепла, пила солоноватый кофе и благодарила дождь за то, что вернулся и напомнил ей эти мягкие, свежие дни, когда ныряешь вместе с седьмым, златокудрым и веснушчатым, месяцем во вдохновение. Она не думала рисовать, не знала даже, что будет делать в этом пьяно-летнем порыве, да только рука сама наткнулась на кисть, и она рисовала. Невнятные, черно-синие мазки за окном, золотистый свет, остывающий черный кофе, чернее, ярче и крепче последней январской ночи, рисовала темные, короткие кудри и эти чертовы глаза, которые так быстро из голубых, колких и холодных превратились в серые, теплые и... Родные? Он был странный. Совсем еще мальчишка, Мире почему-то думалось, что даже младше ее, он показался ей умнее многих взрослых. Был странный этот взгляд, юноша смотрел прямо, с интересом, но без скрытой в глазах усмешки, без едкого «Эй, может познакомимся?» или совсем уж идиотического «Вашей маме зять не нужен?». Он почему-то знал, что нужно молчать. Не пытался, вопреки всем представлениям о людях, ломать эту странную сказку, остановился на четырех фразах и уже заслужил одобрение. Мира не любила банальностей. Не любила громких разговоров, а вместо имявозрастучебаработасемья намного охотнее узнала бы у нового знакомого его любимый месяц или кофе. Тут он не ошибся. Не ошибся ни в чем и дальше, когда молчал, не сыпал глупыми предложениями и не пошел за ней, не попытался остановить Миру. Конечно, это лишь удачливость. И, конечно, девушке явно показалось, но отступала куда-то холодность, заплясали золотом блики в серых глубоких глазах, и из-под ледяной маски показались тепло и какая-то детская робость. Мира улыбалась, поначалу с интересом, может, не по своей воле игриво, потом, видя, как он нервно глотает кофе, почти мнет в пальцах стакан и пытается будто удержать ее, но так и не заговаривает, — ободряюще, тепло и искренне. И уходит. Легко, с улыбкой шагает за порог в ночь, веря, что если так тепло, никакой холод не достанет, оборачивается, смотрит прямо в глаза ему, улыбается… Она пожалела уже не раз. Думала, было бы лучше послать к чертям свою нелюбовь к разговорам и туда же отправить «странно-сказочную атмосферу». Поняла, что обладать информацией о месте учебы, работы, номером телефона или хотя бы фамилией было бы намного полезнее, чем знать, что кофе в кружке черный. Девушка жалела себя, понимая что упустила просто замечательного человека. Но больше, чем себя, жалела мальчика, который, кажется, и вправду надеялся, что она не уйдет. Впрочем, Мира, общавшаяся с Реальностью немного чаще своего вечернего собеседника, пыталась постоянно напомнить себе, что она серьезная и взрослая, сероглазый — тоже, и глупо думать о возникшей ни с того ни с сего привязанности, что это глючит воображение, и парню, скорее всего, было плевать, уйдет она или нет. Напоминать получалось. Минут на пять. Потом она снова погружалась в воспоминания, ловила каждую мельчайшую деталь, пытаясь то ли понять, что чувствовал парень, то ли просто заново ощутить это тепло, да и остаться там. Мира не верила в сказки. Вернее, очень хотела думать, что не верит. Она, в общем-то, мыслила не холодно, но все-таки здраво, и редко совершала опрометчивые поступки (маленькие пожелания, изредка залетающие в голову, как, например, пойти побегать по травке босиком или вылезти спать на балкон с одной подушкой — не в счет). Это, возможно, было обыкновенным поведением двадцатичетырехлетнего человека. Мира не знала, и, в своем воображении, казалась себе иногда этакой Миссис Холмс, знающей все про всех, способной читать людей как открытые книги, и запросто строить огромные цепочки причинно-следственных связей. На самом деле, знать все про всех в маленьком городочке, пусть даже и приезжему человеку, не составляло труда, а причинно-следственные связи были чуть сложнее чем «если хлеб намазать маслом, то это хлеб с маслом». Мира, может, и догадывалась о настоящем положении вещей, но своему воображению и себе, любимой, отказывать не могла, всячески потакала, свято верила, что если хлеб намазать маслом, то это бутерброд, и, исполняя одно из своих мелких пожеланий, купила себе синий шарф и завела мопса по имени Ватсон. Сейчас же девушка пребывала в некотором замешательстве и совершенно не знала, как поступить. Ей хотелось, очень хотелось вновь увидеть сероглазого. Жалеть о том, чего она не сделала вчера, надоело, но как можно встретится и исправиться, поговорить по-человечески, дать телефон, Мира не знала. Она столько раз прокрутила в голове вечер, что уже не была уверенна, все ли из деталей произошедшего, что отпечатались у нее в памяти, действительно были. На часах было почти три, и Мира не смогла придумать ничего лучше, чем поехать в кофейню. Она почти не надеялась встретить его там, надеялась скорее придумать, как найти его. Мыслей лучше не было, в глубине души девушка уже убедила себя, что не встретит сероглазого там и смирилась, но даже если и так, в кофейне ее ждут прекрасный кофе и хорошая компания на вечер. Будучи постоянным клиентом, Мира знала всех работников кофейни, быстро знакомилась с новопришедшими и наслаждалась уютной атмосферой и студенческими байками. Хоть ей и было крайне удобно и хорошо на заочном факультете, она с некоторым восторгом слушала о жизни в универе и жалела иногда, что лишена возможности участвовать в ней. Его не было. Мира не удивилась даже, увидев пустой подоконник, столкнулась на входе с баристой Оксаной, которая, фыркнув что-то про кофе, дождь и грузовик, мужественно заковыляла по снежной хлюпающей каше, пачкая шпильки. Мира зашла, задумчиво присела на краешек высокого стула, как садятся первоклассники в кабинете директора, потом, удивившись сама себе, сняла пуховик и села уже обыкновенно. Оксана вернулась быстро, неся в руках явно не легкую коробку с кофе. Мира поспешила открыть дверь, чтоб тут же услышать поток негодования о чертовыхводителяхкоторыенемогутзаехатьводвор. Оксана сгрузила коробку на стойку и исчезла за маленькой дверцей, а вернулась уже без куртки, в тапочках вместо шпилек и резинкой в руках, бросив краткое «Привет, Мир». Мира взгромоздилась обратно на стул, пока бариста заделывала ярко-бирюзовую шевелюру в пучок и придирчиво разглядывала тушь на предмет подтеков в маленькое зеркальце. — Я буду большой с кленовым сиропом. Слушай, Оксан, парень не заходил? Кудрявый такой, в рыжей куртке. Оксана, услышав первую фразу, фыркнула, но после оживилась и, ухмыльнувшись, взялась за кофе. Мира нетерпеливо ерзала на стуле, но знала, что расспрашивать пока бесполезно. На подоконник опустились два стаканчика, бариста уселась напротив, нарочито медленно отхлебнула кофе, и, наконец, перевела на Миру колкий взгляд зеленоватых глаз. — Заходил. Как же. С самого утра тут торчал, выпил кружки три, а потом подорвался и убежал, даже куртку не надел. Минут двадцать назад. У Миры внутри что-то екнуло. Был тут. Может, ее ждал, а она-то, глупая, сидела дома, ехать не хотела, а нужно было сразу же… Черт. Колокольчик над дверью звякнул и Мира, обернувшись, улыбнулась вошедшему, тут же ощутив аромат дорогого одеколона и чего-то цитрусового, с кислинкой. Олег, второй бариста, всегда был совершенно идеальный. Одевался хорошо, явно чувствовался вкус и знание тенденций, всегда опрятный, ухоженный, с идеальными волосами, идеальными уголками у рубашек и стрелками на брюках. Он идеально готовил кофе, идеально вписывался почти в любую компанию, идеально учился (правда, лишь по тем предметам, которые считал действительно нужными) и, видимо, совсем не мерз, ибо и зимой расхаживал в драповом пальто. Будучи таким вот идеальным, Олег совершенно не зазнавался, был приятным собеседником и мог поддержать почти любой разговор. Да и фамилия соответствующая, аристократическая - Ларин. Сейчас, правда, идиллию нарушало небольшое пятнышко грязи на джинсах, но это, кажется, так напрягало молодого человека, что он не сдержался. — Нет, ну что за люди! Идет, не смотрит совершенно, куда идет, меня чуть не сшиб, джинсы испачкал и даже не извинился! Черт бы его побрал, вместе с его шевелюрой! — Ларин, в общем-то, редко выходил из себя, обычно был спокоен и сдержан, но сейчас, видимо, не выдержал столь вопиющей наглости. — Солнце, я уверена, что ты переживешь это великое несчастье и отстираешь свои джинсы. А я пошла, у меня свидание в ресторанчике на Садовой. Или нет, в ресторанчике должно было быть вчера… Значит, сегодня в кафешке на Бродского. В любом случае, смена кончилась, — с этими словами Оксана торопливо распустила волосы, придирчиво глянула на себя в зеркало и скрылась все за той же дверью, вернувшись уже на шпильках и в пальто. А Мира. Мира сидела, замерев со стаканчиком в руках, смотрела на стихающий понемногу дождь и все никак не могла понять, как это так может быть, чтоб это кудрявое недоразумение было здесь каких-нибудь полчаса назад, ждало ее, наверное, очень долго, а она не пришла, опоздала в лучших традициях прекрасной половины человечества, и теперь увидит его еще черт знает когда… Оксана довольно быстро удалилась, Олег отправился оттирать грязь с джинс, вернулся довольно быстро, успокоившийся и довольный, сварил себе кофе (и совершенная выдумка, что работники кофеен надух его не переносят, если его не любить, то и готовить вкусно не получится), хмыкнул, бросив взгляд на Миру и устроился на невысоком стуле за стойкой, потягивая терпкий напиток. Девушка выныривала из оцепенения, к ней в голову приходили все больше мыслей по поиску парня. Если Оксанка не привирает, и сероглазый действительно проторчал тут добрую половину дня, то наверняка еще заглянет, в конце-концов совершенно не зря Мира знает всех четырех работников, и совершенно не составит труда попросить их передать парню записку, или спросить телефон, или просто рассказать Мире, что загдядывал, а может и спрашивал про нее, тогда можно и подождать, разрешить себе немножко поверить в чудо и помочь ему свершиться. Вечер спускался на землю по-январски еще резко и быстро, небо стремительно меняло оттенки, сумерки наливались как гроздья черного винограда, становясь увесистыми, переливчатыми и почти осязаемыми, быстро холодало и сухой, как наждачка, ветер угонял тучи вместе с удивительным февральским дождем прочь. Скоро вечера переменятся, станут медленными, зыбкими, солнце, если уж решит показаться, будет цепляться за крыши домов, путаться в проводах, пусть маленьким и негреющим, но ярко-рыжим и почти величественным шаром золотить снег и напоминать старательно о будущей весне. Может и завьюжит снова, ветер станет колким, дороги обрастут сугробами, морозы нагрянут похлеще январских, и тогда прятаться только по квартирам от коварной простуды и глотать витамины, мечтая о мае и солнышке. А пока еще не так уж и холодно, но уже темно, да ветер все никак не угомонится, и из-за этого чудится, будто за окнами бушует мрачноватое море февраля, а здесь, в крохотной кофейне — последний островок тепла и пристанище для утопающих. Тепло, вкусно пахнет, гирлянда сияет спасительным маяком, а разбитые корабли мечтаний, целей и надежд немного латаются кексами и сладостями, хоть навсегда оставайся в уютной гавани, куда ни за что не заберутся коварные штормы внешнего мира. Мира совсем очнулась, преисполнилась новых надежд, пригрелась и решила пока не уходить. Олег рассказывал о чем-то своем, шутил, спрашивал, а девушка слушала, смеялась и отвечала, пусть мыслями и не была целиком здесь. Вечер предстоял долгий, выгонять ее, видимо, не собирались, ибо и сам бариста, стоя на посту спасителя сердец, мечтаний и надежд, страдал от недостатка общения, если, конечно, не считать общением поток проблем, периодически выливаемый на него. Мира выпила еще стакан кофе, наслушалась рассказов на месяц вперед, а потом не выдержала, достала из сумки потрепанный блокнот, карандаш и принялась рисовать. Сама не заметила, как пара машинально проведенных линий превратилась в очертания лица, внезапно столь знакомого, немного, пожалуй, неправильного, но, несомненно, привлекательного. Чуть пухлые губы, густые брови, спадающие на глаза кудри, россыпь родинок… Мира самозабвенно прорисовывала каждую деталь, каждый миллиметр послушно всплывал у нее в памяти, а каждая проведенная, пусть даже самая короткая линия приносила немыслимое удовольствие. Юноша и вправду был весьма хорош собой, но Мире это лицо казалось невероятным, совершенным, безумно прекрасным, как и любому художнику кажется прекрасным человек, которого он рисует, музыканту — звук, который он укладывает в ноты, а поэту — предмет, о котором он сплетает строки. Рисуя, девушка совершенно не замечала времени, только вновь и вновь возвращалась в воспоминания, оставляя там навсегда какую-то частичку себя. Она совсем не заметила нескольких часов, что провела здесь. Только когда телефон тихонько пискнул, оповещая хозяйку о новом SMS, Мира обнаружила, что время почти семь, на улице совсем темно, и было бы уже неплохо собираться, потому как до дома, в общем-то, не близко. Девушка тепло распрощалась с Олегом, набросала на салфетке коротенькую записку в духе «Привет, я Мира, и я знаю, что ты был здесь. Если вдруг ждал меня — позвони,» и номер ниже, попросила не убивать юношу за испачканные джинсы и отдать ему салфетку, желательно невзначай, вместе с кофе. Закуталась в пуховик, замотала шарф, натянула капюшон и ушла. Было все так же холодно, однако ветер разогнал окончательно все тучи и на темном небосводе робко просверкивали звезды. Мира выдыхала облачка пара и вспоминала детство. Будучи еще совсем маленькой, когда промерзнув на улице целых семь (как же много это для ребенка) минут, она воображала себя безмерно опасным и безумно прекрасным драконом, а каждое белесое облачко — могучим оружием, способным растопить снег, сколь бы холодным он не был. Воспоминания были теплыми, немножко только выцвели да потрескались кое-где, но проглядывались радугой сквозь витраж памяти и заставляли улыбаться. Мира, согретая этим внезапным огоньком, совсем не смотрела, куда идёт, и, согласно всем законам вселенной, просто не могла не поскользнуться. Поскользнулась. Резко вскинула голову в поисках любой опоры, и тут же нашла ее, схватилась пальцами за что-то мягкое, но все равно рухнула на лед, утянув это «что-то» за собой. Так и лежала бы, глядя в небо. Понимала, наверное, что стоит извиниться, или хотя бы встать, но смогла только обернуться на лежащего рядом. Необходимость вставать тут же отпала. Не верила немножко, что снова видит эти кудри, эти такие трогательные родинки. Глаза. Глаза смотрят на нее, серые, теплые. Взглядывает в них на мгновение и захлебывается чувствами. Не может говорить даже, только улыбается, но в этой улыбке — правда. Все, что намного легче промолчать, чем сказать или спеть. Он смеется, смеется, смеется. Она смеется тоже, понимая, что теперь-то ни за что его не отпустит, что уже не разожмет пальцев. Ян берет ее за руку. Руки у него теплые, сплетает пальцы, и девушка понимает, что теперь в ее жизнь совершенно точно пришел этот удивительный человек, может, чтоб ей, Мире, не было так одиноко. Чтобы пить с ней кофе, читать книги, рисовать, путешествовать с ней в этой новой жизни. И остаться навсегда.