Нам не дано предугадать...

      Они оба расположились на диване, стоящем возле дверей в зале — Лера и Глеб — и о чём-то вполголоса беседовали. Они сидели вполоборота друг к другу, их колени едва соприкасались, и от этого Глебу было так жарко… Лера в слегка возбуждённом состоянии что-то рассказывала, периодически выразительно жестикулируя, но Глеб не слышал (да и не слушал), о чём она говорила… Он смотрел на её лицо, и в его глазах было столько восхищения и счастья, что казалось, все существующие слова нежности и любви можно прочитать в его глазах в виде бегущей строки, как в глазах кота Тома в мультфильме «Том и Джерри»… Глеб пришёл в себя только тогда, когда его рука потянулась к Леркиной руке, лежащей у неё на колене, и его ладонь накрыла её пальцы. Лерка на мгновение запнулась и пристально посмотрела на Лобова.        — Лера… Я хотел тебе сказать… — Лобов смутился, на мгновение опустил голову и повторил снова, — хотел тебе сказать… что… я люблю тебя…        И после небольшой паузы выдохнул:        — Ну, вот… сказал…              Он с надеждой и плохо скрываемым страхом посмотрел на Лерку. Она молчала, смотрела на него с ожиданием, и Глебу показалось, что «сестра» слегка подалась вперёд — неуверенно, словно боясь, что её не правильно поймут и остановят. Это её еле уловимое движение на мгновение придало Лобову уверенности, и так же, не отпуская её руки, Глеб пересел вплотную к Лерке, а затем, обхватив её затылок свободной ладонью, осторожно, но уверенно притянул её голову к своему лицу. Теперь они были близко так, что их дыхания смешивались в одно и при лёгком наклоне головы губы слегка соприкасались, вводя их обоих в ощущение нереальности. Не встретив сопротивления, Глеб нежно коснулся своими губами Леркиных губ, и всё вокруг закружилось в странных ощущениях, которые вместо восторга вызывали тревогу и что-то ещё едва уловимое, заставившее его вздрогнуть и прийти в себя…               … Глеб лежал на диване в своей комнате и в первые секунды не мог понять, где он находится и как он здесь оказался, если всего мгновение назад он нежно и трепетно целовал ту, о которой мечтал долгое время и ради которой был готов на многое, если не на всё — даже жизнь отдать. И вот теперь он снова лежит у себя в комнате и в очередной раз переживает тот поцелуй, которым они обменялись с Леркой тогда, когда, прогуливаясь по парку, она в шутку предложила разыграть своего Сашку, сымитировав с ним, с Глебом, поцелуй. Только тогда для Лерки это была шутка, игра, целью которой было вызвать у Саши приступ ревности, а вот для Глеба… Этот сон приходил к нему не впервые, и каждый раз он так же вздрагивал во сне и просыпался от тревоги, долго потом приходя в себя и бесконечное множество раз прокручивая этот волнующий эпизод…        Потянувшись к бра, висевшему почти над головой, он щёлкнул выключателем, и комнату наполнил мягкий жёлтый свет. Из темноты выступили привычные предметы мебели и его вещи. Глеб, постепенно успокаиваясь, обвёл глазами комнату, и его взгляд остановился на фотографии, стоящей на письменном столе между подставкой для канцелярских принадлежностей и электронными часами. Из полумрака комнаты ему улыбалась Лерка: стоя вполоборота к фотографу, сдержанно-задорно смотрела в сторону объектива. Эту фотографию сделал он сам тогда — перед тем самым их поцелуем… Она так и осталась стоять на его столе и после его отъезда.        Глеб долго, не отрываясь, смотрел на эту фотографию. Сначала без эмоций и мыслей — просто смотрел. Постепенно в его мозгу стали появляться строчки: он не помнил, где и когда он их читал, а поди ж ты — оказывается, запомнились и вспомнились легко и сразу:              Я говорю с тобой во сне.       Я глажу нежно твои пальцы…       И кто сказал, что на земле       Ничто не повторяется?              Осколки неба небом стали,       Души осколки — вновь душой:       Как будто не с тобой я не был       И знаю — вечно буду твой!              Но постепенно просыпаясь,       Былая боль вернулась мне…       И понимаю безнадежно,       Что говорил с тобой во сне…               Снова накатило… Глеб даже разозлился на себя. Эти сны раздражали его, словно водянка, натёртая обувью на пятке: нудная, монотонно пронзающая нарастающей болью в одной точке и постепенно сводящая с ума…       Нехотя он вылез из постели и направился в кухню, прямо к стойке бара. Достал из шкафчика бутылку и плеснул жидкость в стеклянный прозрачный стакан. Не отходя от стойки, опрокинул его содержимое в рот. Всё сразу, не смакуя. Поморщился и, передёрнув плечами, поставил стакан на стол. Засунув руки в карманы пижамных брюк, Глеб стоял у стола, перекатываясь с пяток на носки, и опустив голову, смотрел на поверхность стола, не отрываясь и не отводя взгляд от чего-то, видимого только ему. О чём думал он в эти минуты?..        Ещё два дня назад в полном одиночестве он стоял на самом верху крутых ступеней, ведущих к неширокому песочному морскому пляжу — всего в паре часов езды от Тулузы. Смотрел в одну точку на горизонте и нервно курил. Уже вторую сигарету за несколько минут. На полном автомате. Во рту было горько и подташнивало от едкого послевкусия дорогого табака, но рука с сигаретой раз за разом тянулась ко рту — как у робота на конвейере. Он должен был завтра ехать к родителям. Мама очень просила, чтобы он приехал, хотя и знала, что по ряду причин это сложно, да и Олег Викторович, как никогда, был добродушен и словоохотлив, разговаривая с ним по телефону — он всё же любил его, скучал, несмотря на прошлые разногласия. Глеб давно взял себя в руки и довольно успешно продвигался на своём поприще, за что Лобов-старший испытывал невероятную гордость и удовлетворение, граничащие с плохо контролируемой сентиментальностью. Впрочем, Олег Викторович всегда любил сына, очень сильно любил. Он особенно остро это ощутил той ночью, когда они с Аллой едва не потеряли его…. А теперь он ещё и — старший сын…       А Глеб… В последний свой вынужденный приезд был так измотан психологически, что — куда подевался его здоровый цинизм и здравомыслие? — по-настоящему боялся. Боялся возвращаться домой… Что он тогда получил от того приезда? Приехал Лере помочь. И помог. Силы Небесные — чего это ему стоило!.. Но правильно, что помог…       А по возвращению из Реутова, он так же стоял на этом, полюбившемся ему месте, и смотрел на безмятежный штиль — до самого горизонта. И многократно проигрывая в памяти события прошедшей недели, как никогда остро ощущал своё одиночество после многократно загорающейся надежды, которая каждый раз разбивалась об острые камни реальности, доводя его до изнеможения и отчаяния. И тогда он принял решение. Он сделал всё, что мог, — для Леры… В тот момент он считал, что так будет правильно.       Он вспомнил, как тогда ещё, психологически измотанный, медленно вставил в уши фирменные наушники и включил «Русское радио» — надо же, работало и здесь… Не сразу дошло — знакомая мелодия и слова… Аж хрипло рассмеялся, и, закинув голову и театрально разведя в стороны руки, зажав между пальцами дымящую сигарету, негромко, с горечью, произнес вслух куда-то в небо:       — Даааа, Лобов… И это всё — о нём!.. То есть — обо мне…       И, глубоко затянувшись сигаретным дымом, глотая его и прищуривая слезящийся глаз, подпел про себя:              Так бесконечна морская гладь,       Как одиночество мое.       Здесь от себя мне не убежать,       И не забыться сладким сном.              У этой жизни       Нет новых берегов,       И ветер рвет остатки парусов              Я прикоснулся к мечтам твоим,       И был недобрым этот миг —       Песком сквозь пальцы мои скользил       Тот мир, что был открыт двоим…              Я здесь! Где стынет свет и покой,       Я снова здесь! Я слышу имя твое…       Из вечности лет летит забытый голос,       Чтобы упасть с ночных небес       Холодным огнем              Я думал, время сотрет твой след,       И не ловил в толпе твой взгляд…       В чужих объятьях искал ответ,       И не искал пути назад…              Все забывая,       Жизнь начинал опять,       Но видел, как пуста морская гладь…              И вот теперь он снова дома…              Приехал вчера позже, чем мог бы. Особо не торопился — хотелось приехать под вечер, чтобы все были дома: и отец, и Денис, и мама с младшим братом. Боялся остаться один в большом доме, где ничего не изменилось с тех пор… И кто бы мог подумать, что он, который не боялся совершать не всегда благовидные поступки, будет бояться самого себя. И сколько уже можно — столько времени прошло, а ведь торкает до сих пор…       Так почти и получилось. Рано темнело, на улице было сыро и промозгло. В Москве народу полно, не взирая на погоду. Суета везде. Где бы ни находился, все куда-то несутся, словно хотят успеть до наступления комендантского часа. На лицах совсем мало эмоций. И никому ни до кого нет дела. Человеческие фигуры пролетают мимо молча и сосредоточенно. А в Реутове размеренно и спокойно. Да и погода не благоволит к прогулкам — все по домам сидят.       Глеб достал ключи и, стараясь не напугать домашних, открыл дверь, одновременно окликая всех по очереди. В доме стояла звенящая тишина, словно его жильцы давно съехали, сделав главной распорядительницей помещений тишину. Потом в глубине комнат послышался шорох, который очень быстро становился громче и ближе, и, наконец, в прихожую из-за угла кухни вылетел Денис. Домашние тёплые тапочки на войлоке беззвучно скользили, как коньки по льду, и последние пару шагов он буквально подъехал к Глебу. С размаху уткнулся в него всем телом, едва не лишив равновесия, обхватил руками вокруг туловища. Денис заметно вытянулся за последние полгода, и стал крепче — мужает. Глеб подхватил его и устоял на ногах.       — Ух, ты, Глеб! А мы тебя ждём с утра! — Денис восторженно заглянул в лицо Глебу и не давал ему опомниться: — А Алла Евгеньевна сейчас с Игорем в ванной. Ты когда позвонил, что к вечеру будешь, так она готовила долго, а потом решили с малым прогуляться, чтобы спал лучше, а он… того… ну… памперс испачкал. Ну, вот отмывают в ванной. А Олег Викторович звонил, спрашивал, не приехал ли ты. А ты ещё не приехал тогда. — Денис уже оторвался от Глеба, но не отпускал совсем, хватал его за рукава и эмоционально подёргивал, слегка подпрыгивая на носках от нетерпения, и автоматной очередью выпаливал всё, что приходило в голову — как тот акын.       Глеб слушал Дениса и был рад, что первым, кто его встретил, был именно Денис. Ему как раз сейчас не хватало такого вот движения — бурного, не дающего опомниться, чтобы заполнить психологический вакуум и избавить от непонятных ощущений, которые его охватили, когда он зашёл в тихий и, казалось, пустой дом.       Алла Евгеньевна вышла из ванны спустя несколько минут после приезда Глеба. На руках держала довольно-таки увесистый свёрток из махрового полотенца — Глеб видел такое полотенце в прошлый свой приезд. Почти простынь, тяжёлое.       А дом постепенно стал наполняться звуками, оживать. Впрочем, Глеб немного слукавил, отмечая, что он казался абсолютно пустынным: уже в прихожей он услышал запах. Домашний, родной. Вкусный. Так пахло всегда, с самого детства, когда мама была дома и готовила свои фирменные блюда. Особенно остро ощущалось присутствие мамы в доме после долгой разлуки, когда надышался разными «ароматами» в общежитии, в клинике, на чужих улицах, к которым уже привык и, казалось, пропитался ими. А вот дома ощущения иные, и эти домашние запахи вкупе с привычной, родной с детства, обстановкой доводят его, закоренелого циника, до приступов сентиментальности…       Алла Евгеньевна уже догадалась о приезде сына по звукам из холла и жадно высматривала его, выходя из ванной комнаты. Увидела и радостно защебетала:       — Ой, Глебушка, ну наконец-то! Ждали тебя весь день, а всё равно ты так неожиданно приехал, что мне даже не удалось тебя встретить как положено! Ты уж прости, я закрутилась немного… — она удобнее умостила в руках большой свёрток, который едва заметно шевелился.       Глеб смотрел на неё изумлённо-сдержанно:       — Мам, ну ты прям как Мадонна, хоть картину с тебя пиши, даже моложе выглядишь. Ну дай, я хоть наследника-младшего подержу… Думал, уже привык к мысли что вы с папой — родители. Ошибался… — хмыкнул и иронично продолжил — надеюсь, я первый на очереди на наследство и титул?       Алла Евгеньевна непонимающе посмотрела на Глеба.       — Ну, в том смысле, что я — старший сын своего отца, — поднял брови и ткнул себя пальцем в грудь, — и его наследство переходит мне, а также его титул — Главврач Всея Хирургического Центра! — и засмеялся, довольный, увидев, как расслабилось лицо матери от его шутки.       Денис, наблюдавший за их диалогом со стороны, едва слышно прыснул и снова сделал серьёзное лицо. Глеб подошёл к Алле Евгеньевне сбоку и заглянул в свёрток, слегка отогнув край полотенца.       Пристально посмотрел на того, кто находился внутри махрового кокона и деланно-грустно захныкал:       — Мааам, теперь я больше не твой фаворит? А я могу рассчитывать хотя бы на компенсацию в виде того, что так вкусно пахнет по всему дому? — и подмигнул Денису, который как маленький щенок с восторгом наблюдал за каждым движением и ловил каждое слово домашних, что приводило его, изголодавшегося по общению со старшим «братом», в полнейший экстаз.       — Глебушка, ты с дороги, устал, наверное… Может, ты переоденешься, руки помоешь… Опять же — голодный… А потом уже будете знакомиться. — Алла просительной интонацией попыталась скрыть своё волнение перед первым знакомством братьев. Впрочем, Глеб ещё ранее, по скайпу, успел увидеть Лобова-младшего, но это общение по ряду причин было очень недолгим и вряд ли могло считаться полноценным.       — Глебушка, иди, переодевайся, дорогой! Мне нужно вот наследника-младшего после купания одеть — он пока ещё сам не научился, — и засмеялась своей шутке. — Скоро отец придёт, я хочу, чтобы мы были готовы все вместе поужинать! — затем, придержав одной рукой конверт, другой немного суетливо сжала кисть Глеба. Видно было, что она хотела бы сейчас остаться со старшим сыном и позаботиться о нём, но конверт начал активно шевелиться, и ей нужно было спешить.       — Мам! Ты поосторожнее, давай я тебе помогу! — Глеб попытался ей помочь, подхватив свёрток и оберегая его от возможного падения.       Денис тоже не растерялся и с лёгким возгласом тоже подскочил к Алле Евгеньевне, подставив руки под махровый кокон.       — Ой, мальчики, что-то я совсем уже… — Алла растерянно прикоснулась пальцами левой руки с шикарным маникюром ко лбу. Второй рукой она ещё придерживала конверт с младенцем, но в этом уже не было необходимости: Денис и Глеб надёжно его подстраховывали, поддерживая руками.       — Так, всё! Глеб — переодеваться и мыть руки! Денис, на тебе кухня — тарелки, вилки, хлеб нарезать. А я в конце концов, займусь Игорем, а то мы так до прихода отца не управимся. — Это снова была прежняя Алла, собранная и волевая.       Подхватила свёрток с младшеньким и быстро ушла с ним в бывшую Леркину комнату, расположенную тут же, на первом этаже рядом с кухней. Мальчишки переглянулись, и Глеб прищёлкнул языком, театрально изобразив удивление:       — Вот так вот… Я руки мыть и переодеваться…       Денис развернулся и «ушуршал» на своих войлочных тапочках в кухню — хозяйничать.       На несколько минут в доме снова наступила тишина, но она не была уже такой звенящей и пугающе-одинокой — дом был живой.       Глеб вышел из ванной, переоделся у себя и, воспользовавшись свободной минутой, спустился вниз, к "Леркиной" комнате, из которой доносилось воркование матери.       — Ма-ам! К тебе можно?       — Конечно можно, Глебушка, что же ты спрашиваешь?       Глеб с замиранием сердца вошёл вовнутрь... С момента его последнего пребывания здесь почти ничего не изменилось. Почти. Только в самом тёплом углу комнаты стояла детская деревянная кроватка, а рядом — широкая полочка-этажерка с детскими вещами, погремушками, бутылочками.       Алла стояла, наклонившись над новой двуспальной кроватью, которая теперь заменила Леркину полуторку... Лобов-младший лежал на голубом байковом квадрате, уже почти «упакованный» в ползунки и распашонку, и, сонно кряхча, подкатывал глазки, обмякая ручками и ножками.       Глеб медленно осмотрелся по сторонам, цепляясь взглядом за каждый метр родного до боли пространства, связанного с Ней. Немного защемило где-то за грудиной и знакомое чувство накатывающейся пустоты грозило застать его врасплох при свидетелях...       Глеб усилием воли заставил себя отвести глаза от ящика стола, в котором Лерка некогда прятала свои секреты, не подозревая, что некоторые из них были им обнаружены в результате самого банального и где-то даже подлого "обыска".        - Мам, а почему ты здесь? Всё так же, наклонившись над новорожденным и заканчивая его переодевания Алла вперемежку с сюсюканьем нараспев ответила:        - Ну как же... Сынок... На второй этаж тяжело с ним - ступени излишне крутые. Да и от кухни далеко, попробуй побегай - каждые три часа разогрей еду, накорми... Да и оставлять одного наверху без присмотра пока я на кухне... А нам ещё ванная нужна. Вот и переехали вниз. Комната маловата, конечно, но это временно... Вырастет - снова к себе на второй этаж переберёмся... Алла наконец выпрямилась, повернулась к Глебу и виновато попросила:       — Сынок, ты побудь с ним здесь, понаблюдай, а мне нужно на кухню на пару минут. Кормить пора, а ещё разогреть нужно… Я сейчас, я быстро…       Алла вышла, закрыв за собою дверь, а Глеб присел прямо на пол возле кровати и, облокотившись одной рукой на поверхность кровати, другой поправил слегка сбившееся байковое одеяло, на котором лежал новорожденный. Лобов — теперь уже второй — испытывал странные ощущения и не мог их понять. Всю свою сознательную жизнь он прожил со своими родителями. Был единственным сыном в семье и даже мысли не допускал, что мог бы с кем-то делить дом, вещи, родителей, слепую мамину любовь к нему и вытекающие отсюда выгоды для себя. К тому же, мать была для него целым миром, и их связь не смогли бы прервать даже её неблаговидные поступки, узнай Глеб об оных… Потом в их жизни появились Лера и Денис. И если Лера так и не смогла (или не захотела) стать полноправным членом их семьи, то Денис в силу мягкости и дипломатичности своего характера, со временем сблизился с Глебом. Глеб даже относился к нему как младшему брату, уделяя их общению достаточно много времени. Найдя общие с Денисом интересы, они частенько проводили вечера за играми или просто разговорами. Но даже и тогда Глеб оставался единственным и любимым сыном своих родителей. Всегда и при любых обстоятельствах он мог рассчитывать на помощь и поддержку, если не отца, то матери безоговорочно.       Со временем, живя в другой стране и став совершенно самостоятельным, он знал, что он — единственный любимый сын в семье, а вот теперь их уже двое… любимых. Нет, он не ревновал, он был даже рад, что у него появился родной брат, и он со странными смешанными чувствами смотрел на этого маленького человечка, хотя уже привык к факту его существования… Теперь, увидев брата воочию, а не через веб-камеру, осознал, насколько же он его старше, и на мгновение почувствовал себя слишком взрослым, даже старым… Усмехнулся и прихватил двумя пальцами ползунки в том месте, где угадывалась крошечная стопа Игоря…