Нам не дано предугадать...

            —Ну, здравствуй, сынище! — первое, что услышал Глеб, приняв вызов Олега Викторовича.       Перекинувшись несколькими фразами с отцом и извинившись перед ним, Глеб прервал разговор и, оставаясь на линии, быстро бросил в карман брюк мобильный. Сразу же ретировался в направлении кухни, прихватив свою пиалу с горячим, умопомрачительно пахнущим бульоном.       Быстро выходя из Леркиной комнаты, обернулся к двери и попытался ногой прикрыть дверь, захватив ее носком тапочки и балансируя на другой ноге. Эта, казалось бы, простая «манипуляция» удалась не с первого раза. Пританцовывая, чтобы не потерять равновесие и от того, что посуда невыносимо жгла руки, Глеб снова попытался зацепить ногой дверь и притянуть к себе. Содержимое пиалы угрожающе раскачивалось и стремилось продемонстрировать наглядность Броуновского движения. То, что ранее Глеб проделывал неоднократно дома, сейчас оказалось практически невыполнимой задачей.       Глеб торопился и нервничал. В этот момент сам себе напоминал подростка, который излишне самоуверенно решил пройтись босиком по раскалённым углям и попал в пекло без возможности моментально прекратить самоистязание. К тому же, он представил, ЧТО сейчас слышит в трубке Олег Викторович, и какие эмоции его одолевают, и КАК он, Глеб, выглядит перед Леркой, наверняка наблюдающей за «представлением» со своей стороны двери.       Глеб вспыхнул от стыда и злость на себя моментально ударила в голову.       Кажется, он даже коротко выругался. Но тут же взял себя в руки: отец «на проводе», и Лерка за дверью — лучший «общественный контролёр», чтобы позволять себе лишнего в их присутствии.       Наконец, Глеб удачно подцепил край двери носком тапки и резко дёрнул на себя ногу. Зловредная дверь плотно прикрылась, окатив лицо Глеба плотной струёй перемещённого воздуха.       Ворвавшись в кухню, он буквально бросил жгущую пальцы пиалу на стол, вызвав небольшое бульонное «цунами», выплеснувшее край волны на поверхность стола. Под пиалой мгновенно образовалась жирная лужица. Вытащив из кармана телефон и зажимая его между плечом и ухом, Глеб метнулся к раковине за губкой для вытирания стола. Одновременно сорвал с лица медицинскую маску и бросил её в сторону подоконника. Так же быстро вернулся обратно и ловким движением промокнул то, что выплеснулось из пиалы.       — Алло, пап!       — Да, Глеб! Что у вас там происходит? Сначала мама мне звонит в панике, теперь ты разговор обрываешь. Звуки какие-то странные в трубке. Я знаю, что мама бывает излишне эмоциональна, но, как мне кажется, на этот раз она не напрасно волнуется.       — Пап, ты понимаешь, женщины в общем, а наша мама в частности — очень эмоциональные создания. Пап, ну, поверь мне — ничего такого, о чём стоит беспокоиться, не происходит. Я не понимаю её волнений.       — Глеб, но ты же понимаешь, что мама…       — Отец, у мамы эмоции. Я всего лишь сказал ей, что остаюсь здесь ночевать. Ничего крамольного нет в этом.       — То есть, Глеб, как это — ночевать? Почему ночевать? Что-то серьёзное или?..       — Пап! Ну, ничего серьёзного. Скажу тебе больше — та, ради которой я здесь, выполняет все указания, ест, пьёт и даже сама ходит, куда ей нужно. Я так думаю, что на поправку вскоре пойдёт. Как я могу пропустить этот момент? Конечно, как лицо, причастное к лечению и заинтересованное в выздоровлении, хочу наблюдать процесс выздоровления в динамике.       — Так, сын, ты мне зубы не заговаривай! Думаешь, я забуду, зачем звоню? Честно скажи, почему остаёшься? Впрочем, я всё равно заеду после работы. Может, заедем вместе с…       — Пап, ты чего всполошился? Ты, конечно, можешь заехать — проконтролировать, так сказать. И свою коллегу-терапевта захватить. Ей как раз будет «очень удобно» после работы, по темноте тратить своё время на постороннего пациента. Но, папа, Я ЖЕ ТОЖЕ ВРАЧ. Я ведь тоже и проконтролировать могу, и лечение назначить — я всё могу… Ты давно меня не видел, забыл, наверное…       Глеб не просто почувствовал — он буквально увидел, как далеко отсюда, находясь в своём кабинете, замерев на месте и часто моргая веками, Олег Викторович беззвучно несколько раз открыл и закрыл рот, пытаясь что-то сказать. В конце-концов он крякнул в характерной для него манере, и Лобов-младший услышал, как он усмехнулся. Олег Викторович явно был доволен.       — Ну, сынище, ты, конечно… Да… Я не то, чтобы забыл, просто не привык…       — Папа, пора привыкать. У нас теперь династия как-никак. Кто знает, может, однажды я сменю тебя на твоём посту… Впрочем, я пошутил… про пост… Надеюсь, ты ещё долго всеми нами будешь командовать.       Олег Викторович снова крякнул и попытался продолжить, но Глеб предвосхитил его поползновение продолжить спор:       — Пап, а если серьёзно. Ну, сам посуди: я весь день с Лерой. Кормил, поил, ухаживал, проветривал комнату. Скажи мне, ты можешь дать гарантии, что я не подхватил вирус? — сделал паузу и, воспользовавшись молчанием в трубке, продолжил, — вот и я не могу. И, как ты думаешь, что, если я сейчас домой приду, а там мама, Диня, Лобов-самый младший? Вот и я думаю, что рискованно. Пап, я решил остаться здесь. Пока на ночь, а там видно будет.       Глеб мог бы привести ещё массу аргументов в пользу своего решения, но и того, что он сказал, было более, чем достаточно. Олег Викторович, который всегда очень трепетно и более, чем ответственно, относился к своей семье, легко попал в расставленную Глебом ловушку.       Крякнул по своему обыкновению и откашлялся несколько раз. Если бы он знал, что у Глеба и в мыслях не было оставаться с ночёвкой, вероятно, дал бы понять Глебу, что шутка неуместна и нужно успокоить мать. Скорее всего, на том бы и закончилось.       — Глеб, что-то мне… С Лерой же подруга есть. Вика, она тоже неплохо справляется. Или мне нужно начинать волноваться? Ты так внезапно остаёшься…       — Так, пап. Не нужно ни о чём волноваться. И вообще, я ещё не решил ничего. Ну, сказал и сказал, что останусь. Так, подумалось…       — Ну, ты это… сына… подумай хорошенько. Помочь — оно, конечно, нужно. Это же наша Лера. Я и сам тебя учил всегда: ответственность во всём, а за своих — и сам Бог велел. У Леры, конечно, есть подруга, она прекрасно справляется. Но днём они здесь, а ты пока свободен — почему не помочь? Но и мама переживает, ты бы как-нибудь помягче с ней…       Олег Викторович растерянно обронил ещё несколько противоречивых и почти бессмысленных фраз и сам запутался в своих мыслях — слишком уж неожиданно для него оказалось решение Глеба и напор Аллы Евгеньевны, между которыми он был как меж двух огней.       Почему так поступил, и что выдал родителям — Глеб и сам не понял. Как-то само собой вырвалось прощупать почву — как бы отреагировали родные на его своего рода «демарш»… Его просто понесло, как закусившего удила коня, без видимых причин сорвавшегося с места в карьер. Уже даже слегка пожалел, что силой воли не прекратил своё «сочинительство» ещё в разговоре с матерью.       Впрочем, и особой проблемы тоже не видел: явится как ни в чём не бывало вечером домой — и никто и слова на радостях не скажет. Передумал и передумал. Делов-то…       Разговаривая с Олегом Викторовичем, Глеб присел на край стула с высокой спинкой, который стоял у кухонного стола. Сел на первое, что попалось «под руку». В промежутках между своими репликами быстро хлебал горячий бульон. Запах бульона стоял умопомрачительный, и соответствующий вкус тоже должен был оставаться во рту. Должен был. Но не оставался. Глеб успевал только обжигать нёбо и проглатывать кипяток, на смакование не было времени.       Неизвестно, как бы долго Лобовы отец и сын играли в словесный пинг-понг, если бы их разговор внезапно не прервала сотрудница Лобова-старшего. Галина Алексеевна — многолетняя бессменная старшая медсестра одного из отделений — разыскала Олега Викторовича для решения текущих вопросов, чем невольно помогла Глебу, подумывавшему, как бы закончить этот диалог, не обидев при этом отца. Олег Викторович вынужден был извиниться перед сыном и прервать разговор, пообещав вечером «всё обсудить и прийти к решению».       Когда разговор с Лобовым-старшим был закончен, жидкости в пиале оставалось буквально на донышке. Глеб с досадой понял, что то, что ранее было горячим живительным бульоном, уже остыло и снова стало не столь привлекательным. Перевернул пиалу и выпил остаток как из чашки одним большим глотком. С сожалением посмотрел на нетронутый в блюдце хлеб.       Лобов-младший устало откинулся на спинку стула и сидел, положа ногу на ногу, слегка покачивая носком ступни влево-вправо. Тапочка сползла со ступни и висела буквально на кончиках пальцев ноги. Глеб задумчиво смотрел на эти монотонные покачивания, на тапочку, стремившуюся подползти вверх всё ближе к кончикам пальцев с последующим за этим обязательным падением.       Почему-то ему вспомнилось, как рано утром он захватил с собой эти свои домашние тапочки, и почему-то в тот момент ему очень не хотелось, чтобы его застали в момент «похищения» обуви. Словно в этом было что-то постыдное, или уличение его в этом процессе раскрывало какую-то его тайну.       И сейчас он в полной мере прочувствовал, что значит, быть в «своей тарелке». С детства брезгливый к чужим вещам, местам пребывания и будучи лютым собственником, даже уходя на несколько часов к одногруппникам, с которыми провёл бок о бок несколько лет, Глеб захватил свои домашние тапочки. Сейчас он чувствовал себя в них комфортно и почти умиротворённо, словно частичка дома незримо присутствовала с ним в пусть и дружественной, но всё же чужой квартире.       Глеб вздохнул и, опустив низко на грудь голову, прикрыл глаза. Почему-то захотелось хоть на минуту отключиться от всего: сказывались долгие разговоры с родителями и связанные с этим суматоха, эмоции и как следствие — потеря энергии. Своё дело сделал и горячий бульон, питательно разлившийся по каждой клеточке тела, отчего невероятно потянуло в сон. Сейчас, здесь на кухне, он мог расслабиться, не боясь пристального внимания посторонних глаз.       Глеб моментально отключился и даже пару раз «клюнул носом», но удержался от потери равновесия, каждый раз снова проваливаясь в темноту.       В квартире было тихо, из комнаты, где обитала Лерка, не доносилось ни малейшего шороха, но сейчас Глеба это совершенно не настораживало и не волновало. Он был погружен в глубокий сон без сновидений, без восприятия звуков или иных других раздражителей. Такие сны бывают, как правило, не слишком долгими, но вполне достаточными, чтобы восстановить силы и перебить невыносимую тягу «придавить подушку». Настолько невыносимую, что даже тревожащие ранее вопросы и события в тот момент становились абсолютно неважными и безразличными…