Ты больше не один

Илай очнулся в темноте и не сразу понял, где находится. В пансионате никогда не было полной темноты – сквозь окно в бокс светили безжизненные лучи дневных ламп, чтобы проходящие каждые полчаса санитары и охранники видели, чем занимаются заключенные омеги. А здесь была только темнота. И еще боль во всем теле, и слабость, и сильный жар. Илай чувствовал под спиной жесткий, комковатый матрас, влажный от пота, сверху на него накинули тонкое шерстяное, жутко колючее одеяло. Периодически он откидывал его в сторону, но уже через некоторое время начинал дрожать от холода и натягивал обратно. Голова раскалывалась, каждое движение отдавалось вспышкой мучительной боли в висках, и просто невыносимо ощущалась пустота в животе, пришедшая на смену удивительному чувству жизни внутри. - Где я? – прошептал Илай в темноту, собрав все силы. Тут же послышалось шлепанье клеенчатых тапочек по полу, и незнакомый сочувствующий голос произнес: - Очнулся, омега? Давай-ка, попей настой шиповника, тебе нужно восстанавливать силы. Ласковая рука обхватила его за затылок, помогая приподнять голову, потрескавшихся, искусанных в кровь губ коснулся стеклянный бок стакана. Илай жадно пил теплый, сладковатый отвар, чувствуя, как с каждым глотком в его тело возвращается жизнь. - Где я нахожусь? – спросил он снова, как только утолил жажду. - В госпитале при церкви святой Магдалины. Сюда попадают все омеги, которых выпускают из заключения, - вздохнул пожилой, судя по голосу, мужчина, - не райское место, уж ты потерпи, сынок. Илай опустил голову на твердую подушку и отвернулся. Значит, он на свободе. Почему же от осознания этого факта слезы наворачиваются на глаза? - Спи, Томас, - погладил его по волосам невидимый собеседник. - Я не Томас, - прошептал Илай и уснул. На второй день ему пришлось встать. В его состоянии мало что изменилось, но ходить за ним в госпитале было некому, поэтому пришлось самому ковылять до отхожего места, прижимая ладонью промокшую кровью повязку на животе. Все вопросы: о том, как он здесь оказался, о Дэне, о ребенке – отошли на задний план. В этом убогом месте нужно было в первую очередь выжить. Илай лежал на все той же твердой койке, в палате на двадцать человек и вспоминал о том, как все было. Визит Барбары, ее страшные слова о том, что она убьет ребенка, если только Илай приблизится к Дэну. Потом эти капли на полу… пока он успел добраться до двери и позвать на помощь – крови успел вылиться, наверное, целый галлон. Дэймонд орал ругательства, когда увидел эту картину. Сам подхватил его на руки, что-то зашептал, щекоча щетиной щеку. Зазвучала короткая, оглушительно громкая сирена, раздались быстрые шаги, голоса, грохот каталки по плитке пола и невнятное бормотание доктора о том, как Илаю повезло, что именно сегодня во втором блоке кто-то умер. - Мистер Джонс? - окликнула его сестра милосердия. Именно такая, какой и должна быть. Их было мало в нищем церковном госпитале, но они все были правильными – милосердными. - Ваш суп, мистер Джонс. Она протянула ему тарелку какой-то сероватой баланды. - Благодарю, но я не Джонс. - Так написано на вашей табличке, - спокойно ответила сестра, - Джонс вы или не Джонс, а кушать вам нужно. Такие красивые мальчики должны хорошо питаться. Илай кивнул и подчинился. Он долго болел. Сказывался холод в плохо отапливаемом госпитале и отсутствие нужных медикаментов. На соседней с ним койке лежал больной раком старичок, который стонал и бредил по ночам. Когда-то именно здесь и, должно быть, точно так же умирал отец. Илай с горечью думал, какой же он все-таки неудачник, если не смог сберечь никого из близких: не спас отца, не удержал Дэна, не защитил малыша. Всей душой он стремился к своему альфе, дважды даже с величайшим трудом пересекал жутко длинный коридор госпиталя, чтобы дойти до телефонной будки. И дважды возвращался обратно, не решившись позвонить. Он нисколько не сомневался, что Барбара Гордон непременно исполнит свою угрозу. Страх сжимал сердце, и Илай сдавался, даже не начав бороться. Через неделю доктор – тот самый пожилой мужчина, который сидел подле него в первую ночь – осмотрел Илая и горестно покачал головой: - Не думаю, что тебе когда-то еще стоит мечтать о ребенке. - Почему? – без эмоций спросил Илай. - Шов в плохом месте, грубый, будто наспех зашивали. Похоже, дело шло о спасении твоей жизни, иначе нечем объяснить такую бездарную работу. Как бы то ни было, сто раз подумай, если захочешь рискнуть и родить еще раз. - Да я и не хочу, - ответил Илай, а про себя подумал: «Лучше бы вообще не спасли». А еще через два дня он проснулся со странным чувством, что что-то происходит. За окном мягко падал снег, больные притихли под его белый шепот, откуда-то издалека доносились легкие шаги сестер милосердия. Но Илай больше не мог лежать. Он встал со всей доступной ему стремительностью, замотался в одеяло – кроме сорочки, на нем не было другой одежды – и, держась за стенку, побрел по коридору на поиски кого-нибудь. Первая же сестра милосердия, встретившаяся ему на пути, отругала его и велела возвращаться в постель, но омега упрямо покачал головой. - Мне нужна одежда. - Вы очень слабы, мистер Джонс. - Я не Джонс, и мне нужна моя одежда. Или все равно какая. Если вы мне ее не дадите, я уйду так. Сестра посмотрела на него, как на сумасшедшего. - Воля ваша, сэр, - кивнула она, - идите за мной. Вот ваша одежда, - открыв ящичек под каким-то номером, женщина протянула ему пластиковый пакет. Илай поспешно раскрыл его и принялся одеваться. Одежда была его, та, в которой он был в день ареста: брюки, рубашка, свитер, ботинки. Не было только его очков и книг. Сердце болезненно екнуло, книг было особенно жаль. Даже подарок Дэна у него отняли. - На улице зима, сэр, - напомнила ему сестра, - может быть, передумаете? Илай покачал головой. Ему нужно на улицу, прямо сейчас, в эту минуту. Правда, он почти ни черта не видит без своих очков и наверняка заблудится. - Держите, мистер Джонс, - сестра подошла сзади и накинула ему на плечи чудовищно тяжелое пальто, оно будто пригнуло его к земле, так что Илай был не уверен, что сможет в нем сделать хоть шаг, но женщина была непреклонна, - или вы идете одетым, или я никуда вас не отпущу, сэр. - Хорошо, - сдался Илай, - а нет ли у вас очков? Мои куда-то пропали. - Горюшко вы мое, - вздохнула она, ушла и долго отсутствовала, но вернулась с очками. Толстая оправа неудобно легла на переносицу, стекла были слишком сильными, но так хотя бы можно было разглядеть указатели. Илай вышел на скрипучее от снега крыльцо, вдохнул полной грудью холодный воздух и тут же закашлялся. Свобода представлялась ему несколько иначе. Однако невнятное предчувствие гнало его вперед, и он тихонько, держась за ноющую еще рану, побрел по дороге к церковному кладбищу. Грейс подошла сзади, как кошка, и ловко выхватила из рук бутылку виски. Дэн оглядел ее мутным взглядом. - Хватит тебе пить, братик, - строго сказала она, - на что ты стал похож? - На человека, у которого отняли все. - Так уж и все? У тебя есть чудесный красивый мальчик. А если будешь столько пить, тебя лишат родительских прав на малыша. - Я никому не отдам Эдисона! – качнул головой Дэн. – Он – мой! - Ну так возьми себя в руки, черт побери. Не раскисай, как это сделал папа после смерти отца. Дэн задумчиво посмотрел на стакан. - Я каждую ночь вижу его во сне, Грейс. Мне все время кажется, что он где-то есть, ждет меня, и хочется ехать сам не знаю куда… Сестричка обняла его за шею. - Ты справишься, ты сильный, Дэн. Просто сделай уже это, похорони останки Илая и продолжай жить. - Ладно, - Харпер расцепил ее руки и поднялся, - пойду спать. В спальне горел ночник, в маленькой голубой колыбельке мирно спал малыш Эдисон, которому еще не скоро предстояло узнать, как мир был несправедлив к нему и какую ужасную потерю он пережил, едва родившись. Дэн пообещал себе, что эта потеря будет последней в жизни его сына, он сделает все, чтобы сделать малыша счастливым. На тумбочке возле кровати лежали очки, книги и жестяная коробочка. Дэн тронул ее рукой. - Прости, что не смог тебя спасти, Илай, - сказал он, - пусть там, где ты сейчас, у тебя все будет хорошо. Утренний звонок Джесси Коула застал Дэна в машине. Он мчался по пригородной трассе, пристально вглядываясь в снежную даль. - У меня потрясающие новости, Дэн! - Извини, Джесси, не сейчас. Я заеду к тебе после обеда. - Но… Дэн отключился, не желая сейчас думать о ходе разбирательства. Следствие по делу пансионата «Возрождение» шло полным ходом. После шумихи в прессе и на телевидении, которую устроил Коул, замять дело покровителям Гордона не удалось. В пансионат нагрянула проверка, арестовали судью Макдилана, его жену и Анджелу Гордон. Сенатор застрелился в своем доме сразу после ухода Дэна. Барбару тоже арестовали, но вскоре выпустили под залог. Напуганная возможными последствиями, она поспешила подписать бумаги о разводе и звонила Дэну, умоляя забрать заявление из полиции. Но вся эта суета происходила далеко от загородного дома Харперов, и Дэн не хотел иметь к ней никакого отношения. Главным было одно: альфа потерял своего омегу. Оттого тоска на душе – хоть на луну вой. Дэн был на этом кладбище осенью, и теперь с трудом узнавал знакомые места: покосившуюся ограду, старую церковь в лиственной роще, в отдалении приземистое здание госпиталя для бедных. Дэн взял из машины жестяную коробку с останками омеги и пошел знакомой тропинкой к могиле Ричарда Бернса. Он решил, что будет честно, если Илай упокоится рядом со своим отцом. Идти пришлось долго, снег раскисал под ногами, обнажая рыжую, покрытую палой листвой землю. Могилу мистера Бернса Дэн нашел с трудом, лишь когда вспомнил, что сам давал деньги сторожу, чтобы тот привел ее в порядок. Теперь здесь стоял новый крест из светлого полированного дерева и имелась оградка. Дэн присел на краешек, поставив на покрытый снегом холмик свою ношу. Дышать было трудно, еще труднее говорить. - Здравствуйте, мистер Бернс. Это снова я, Дэн Харпер. Альфа, который не сумел сдержать слово и спасти вашего сына. Я не прошу вашего прощения, и сам никогда себя не прощу, но постараюсь быть хорошим отцом вашему внуку. Его зовут Эдисон, и он, как две капли воды, похож на Илая. Когда-нибудь мы с ним придем сюда вместе, и он вам почитает стихи. Какие-нибудь… - Например, такие, - раздался за спиной голос. Любовь - недуг. Моя душа больна Томительной, неутолимой жаждой. Того же яда требует она, Который отравил ее однажды. Мой разум-врач любовь мою лечил. Она отвергла травы и коренья, И бедный лекарь выбился из сил И нас покинул, потеряв терпенье. Отныне мой недуг неизлечим. Душа ни в чем покоя не находит. Покинутые разумом моим, И чувства и слова по воле бродят. И долго мне, лишенному ума, Казался раем ад, а светом - тьма! (У. Шекспир) Дэн вскочил, едва только услышал этот голос. Ослабевший, охрипший, но все равно до боли знакомый. Так не бывает! Это похоже на сумасшествие, но вот его мальчик, живой, хоть и чудовищно худой и бледный стоит перед ним в какой-то странной одежде, в жутких старушечьих очках с толстыми стеклами и читает стихи срывающимся от волнения голосом. Дэн, как завороженный, слушал, боясь, что Илай исчезнет, как призрак. Но Илай не исчез, он просто стал падать. Медленно сползать по стволу дерева, о который опирался руками. И Дэн бросился к нему, подхватил на руки, притиснул к себе. - Как же так? Как же так? – бормотал он, целуя ледяные щеки. – Мне солгали, что ты умер, Илай, представляешь? Ты прости меня, малыш, что не был рядом так долго. Илай смеялся, цепляясь замерзшими пальцами за лацканы его куртки, и по лицу его катились слезы.