Ночи

Всякое смертное величие есть только болезнь. Герман Мелвилл «Моби Дик, или Белый кит»

Когда Лайт касается его, под кожей его вздымается бурлящее море, и это ощущение никогда не проходит до конца — сколько бы они ни касались друг друга, ни трахались, ни разговаривали по кругу, повторяя уже набившие оскомину обвинения и неубедительные оправдания. Снова и снова, и Эл не знает, когда этому настанет конец. Только знает, что, когда это произойдет, один из них должен будет умереть. — Однажды ты убьешь меня, да? — шепчет он Лайту в волосы. Лайт выдавливает из себя нервный смешок — из тех реакций, когда не знаешь, что сказать. — Не будь дураком, Эл. — Рюзаки, — поправляет Эл. Не то чтобы это, конечно, важно. — Не будь дураком, Рюзаки, — повторяет Лайт устало и раздраженно, как измотанный родитель капризному ребенку, который допекает его легкомысленными вопросами. — Уверяю тебя, это не так. Мой интеллект намного выше среднего, хотя, надо признать, прошло некоторое время с тех пор, как я проходил тесты по всем правилам. Возможно, за последние несколько месяцев он и упал. Недавно я перенес довольно много легких травм головы… — Хочешь сказать, что я выебал тебе все мозги? — шутит Лайт, стараясь говорить легким и веселым тоном. Лайт всегда хватается за такого рода соломинки. — Не груби, Лайт, — упрекает Эл. Он любит поправлять Лайта, потому что Лайт ненавидит, когда его поправляют. Лайт громко фыркает, потому что он еще подросток, и, как и трахаться с людьми, которых родители не одобрили бы, — это типично для подростков. — Мне бы и в голову не пришло. — Это и, в случае Лайта, — массовые убийства, но для последнего еще будет свое время и место, а в их теперешнем маленьком святилище Кира — только призрак, страшная сказка, в которую они пока могут позволить себе не верить. Эл поворачивается и целует его, долго и медленно, как будто в последний раз, потому что Эл предпочитает всегда быть готовым к чрезвычайным ситуациям, а еще потому, что он любит целовать Лайта. Ему нравится щекотание прядей его волос и то, как он впивается пальцами в челюсть Эла, не давая ему отстраниться — а Эл всегда пытается отстраниться, просто чтобы почувствовать, как его прижимают к себе. — Знаешь, мне из-за тебя так тошно, — шепчет Эл через мгновение, опаляя дыханием его губы. — Не говори мне такое, — бурчит Лайт, но все же не скрещивает руки и не отворачивается. Возможно, потому, что Эл наполовину лежит на нем, а возможно, потому, что он чувствует больше правды в его словах, чем готов признать. Честно говоря, Эл не уверен в том, что именно знает Лайт. Одно ясно: сейчас этого знания меньше, чем было раньше. Он как-то изменился, и Эл никак не может понять, нравится ему это изменение или нет. Бывают минуты, когда кажущаяся искренней невинность Лайта — благословение, покрывало, которым можно укрыть правду и продержать ее на расстоянии достаточно долго, чтобы они успели закончить последнюю шахматную партию, обсудить классическую литературу или быстро перепихнуться в ванной. Это ничего не исправит, но так легче жить, и Элу остается лишь тянуть время, до тех пор пока временные меры не перестанут работать. — Что? Правду? — спрашивает Эл, отводя взгляд. Луна еще прячется, но небо окрашено в розовый, и его сияние струится сквозь окна многоэтажки, заполняя комнату нездешним, пустым теплом, словно картина с далеким тропическим пляжем или скринсейвер с горящим камином. — Мне не нужна правда, — отвечает Лайт, накрывая его лицо твердой ладонью и снова поворачивая к себе, лицом к лицу. Даже если Лайт знает намного меньше, чем ему положено, он не идиот. Он знает, что что-то не так, что они прячутся от надвигающейся чудовищности того, к чему все это идет. Может быть, он даже знает, к чему все идет. Может быть, это он здесь искусный лжец, а Эл падает в ловушку, падает с первого дня, а не наоборот. — А что тебе нужно, Лайт? — спрашивает он в изгиб его подбородка. — Есть идеи? Лайт задумывается — видимо, ему не так просто найти ответ, и это говорит либо о том, насколько хорошо Эл его знает, либо о том, как мало он знает сам себя. — Справедливость, — говорит он через несколько минут. Эл кивает, со вздохом прислоняясь к чужой груди, как к опоре. — В этом и проблема, да? — спрашивает он, на самом деле не ожидая ответа, потому что сейчас он подошел слишком близко к истине, почти напрямую ткнул в больной вопрос, и когда это произойдет — когда или как бы это ни случилось — все будет кончено. Лайт поднимает глаза, в которых просвечивает смутное понимание. — Тебе ведь нужно то же самое? Эл до боли не хочет думать о будущем. — Это другая проблема.

***

двумя месяцами ранее.

***

Все начинается, как и самые скверные дела, глубокой ночью. Лайт либо спит, либо притворяется, когда Эл наклоняется и спрашивает, склонив голову набок, с торчащим из уголка рта недожеванным леденцом: — Лайт-кун, ты умеешь делать шоколадные эклеры? Лайт моргает и открывает глаза, слишком усталый, чтобы скрыть раздражение. А что, это удобно, думает Эл. Можно всегда допрашивать Лайта в полусонном состоянии. Пусть он и менее общителен, зато с большей вероятностью потеряет бдительность и проговорится. Потом Лайт закрывает глаза и отворачивается, чтобы снова заснуть, и Эл пересматривает ход своих мыслей: нет, он никогда не потеряет бдительность. Отчасти поэтому дело Киры так увлекательно. Лайт — идеальный преступник. — Лайт-кун? — повторяет он. Лайт садится, одаряя его помятым сонным взглядом. Эл смутно отмечает, что упомянутый взгляд привлекателен, и весьма. — Нет, Рюзаки, я не умею делать шоколадные эклеры, — отвечает он хриплым спросонья голосом. Эл кивает, откидываясь на сиденье. Вполне ожидаемо. — Очень жаль. Лайт закатывает глаза. — С чего ты взял… — начинает он, затем качает головой. — Забудь. Иди уже спать. — Ну нет, я совсем не устал. Эл так и видит, как у Лайта подергивается глаз — прямо как у раздражительного мультяшного персонажа. В юности он не особо смотрел мультики, поскольку увлекался более интеллектуальными занятиями; но два года назад в Талсе, штат Аризона, был серийный убийца, который дубасил своих жертв наковальней, и Эл дополнительно изучил этот вопрос. — Ладно, тогда я пойду спать, — огрызается Лайт, падая на матрас с несвойственной себе несдержанностью, и натягивает одеяло на голову. Обычно на все выпады Эла в свою сторону Лайт реагирует отстраненной вежливостью — тот же метод применяет и в общении с остальными, хотя с ними это выглядит как-то естественнее. Но сейчас середина ночи, и, видимо, ему уже не до приличий. Эл жует ноготь большого пальца и остается на месте. — Спокойной ночи. Мгновение спустя Лайт вздыхает и снова открывает глаза. — Разве ты не можешь попросить приготовить их Ватари? — спрашивает он, видимо, стараясь загладить свою резкость — хоть она и была оправдана — в какой-то иллюзорной попытке поддержать свою репутацию примерного мальчика. — Могу, я полагаю, — отвечает Эл, поднося палец к губе, чтобы потянуть ее. Это просчитанное движение. — Однако мне придется его разбудить, а поскольку Ватари спит всего четыре часа в сутки, я бы предпочел этого не делать. Лайт закатывает глаза. — И ты четыре часа не можешь подождать пирожных? — Нет, боюсь, это насущная необходимость, — говорит Эл. Лайт вскидывает на него пристальный взгляд; его брови сдвинуты, а губы немного подрагивают. Таким он как-то подсознательно располагает к себе, чего и близко не было до его заточения. Его слова и действия, по сути, не изменились, но тон общения стал явно другим. И на фоне той искренней порядочности, которую излучает теперешний Лайт, все его прежние отточенные любезности просто меркнут. Даже когда грубит, он добрее, чем был. И, словно в подтверждение этой точки зрения, он фыркает: — Какой же ты ребенок, ей-богу. Как будто Эл — не величайший детектив в мире. Как будто он не видел и не творил такое, что потрясло бы Лайта до глубины души. — Мне 24, — безразлично бросает он. И это тоже просчитано — все его действия всегда просчитаны, иначе он бы не дожил до этого дня. Вряд ли его возраст может иметь какое-то значение для Киры: до записей о рождении он не доберется, у Эла их просто нет, — и в любом случае, что-то подобное он и замышляет. Подпустить Лайта к себе. Пусть думает, что они сближаются, что Эл считает его другом. Пусть оба они понимают, что это обман, но им придется сыграть в этой комедии абсурда — и все это неизбежно приведет к какому-то результату. Предположительно, к падению Киры. — Серьезно? — спрашивает Лайт после небольшой задержки, как будто обрабатывает информацию и складывает ее на полочке в голове под названием «Досье на L». Наверняка у него есть такая. Сам Эл, разумеется, уже собрал на него целый архив материалов — как в мысленной, так и иной форме. — Да. Ты удивлен? Удивлен, небось. Эл догадывается, что он не выглядит на свой возраст, что, как правило, полезно для маскировки — противники склонны его недооценивать. А Лайт, похоже, совсем забыл, как отчаянно ему хотелось спать. Видимо, услышал кусочек личной информации, и сон как ветром сдуло. Его взгляд теперь бодрый и оживленный, и он изучающе рассматривает детектива с головы до ног — ну вылитый Кира. От такой бесхитростности процент подозрений чуть не падает. — Ну да, — отвечает Лайт после секундной заминки. — Ты похож на 18-летнего анорексика. Эл сдерживает порыв смеха. Ситуация не предусматривает юмора, да и в целом он не настроен шутить. — Понятно. — Он старается нащупать тонкий баланс между слегка обиженным, но по большей части равнодушным тоном. И, судя по тому, как Лайт смущенно вздрагивает, это, кажется, работает. — Я не это имел в виду, — поспешно исправляется Лайт, слегка приподнимаясь на кровати. Челка спадает ему на глаза, щекоча кончики ресниц. Какой же он красавчик. Жаль только, что массовый убийца. — А. Значит, «18-летний анорексик» — это какой-то жаргон? — говорит Эл, склоняя голову набок. Он почти уверен, что Лайт не сможет уловить поддразнивания в его тоне. Лайт смущенно почесывает затылок. — Я хотел сказать, я думал, что ты… скорее моего возраста. Это смелый шаг, и, если бы мнение Лайта о его внешности имело какое-то значение для расследования, Эл мог бы заняться этим вплотную. Если подумать, с учетом характера их так называемой «дружбы», было бы полезно, если бы Лайт стал проявлять к нему личный интерес. Наладить устойчивые отношения с Кирой Эл планировал с самого начала — это единственный способ должным образом проследить за ним и, кроме того, значительно упрощает его профилирование. И, хотя он старательно работал над установлением, выражаясь формальным языком, личного контакта — что было несложно, учитывая их общие черты — на самом деле они не особенно близки. Что кажется полной чушью, теперь, когда они спят в одной кровати, и Лайт смотрит на него с явно искренним интересом. Эл уверен, что раньше все было по-другому. Раньше Лайт был другим. Он как будто был на расстоянии — далекий, сверкающий небожитель, снисходящий до окружающих со своих небес — как минимум, воображаемых иллюзорных небес, созданных его монументальным эго. Сейчас все это исчезло без следа. Лайт Ягами по-прежнему умен, по-прежнему немного высокомерен и эгоцентричен, но не более, чем любой симпатичный парень с высокой самооценкой. Он больше не считает себя Богом. Теперь он просто подросток. Чего Эл не понимает, так это почему. Но он должен как-то это использовать. Ситуация идеально подходит для дальнейшего развития их отношений, и момент упускать нельзя. «Доберись до самых потрохов», — сказал однажды Ватари, когда Эл был еще маленьким. — «Придется запачкать руки». Жутковатый совет для восьмилетнего ребенка, зато, наверное, эффективный. Теперь Эл знает, где потроха, и знает, как лучше всего до них достать. Эл встает со стула, проворно, как мелькнувшая тень, приближается к кровати и наклоняется к Лайту, заглядывая ему прямо в глаза. — Скорее твоего возраста? — повторяет он, как будто не вполне понимая смысл сказанного. — Это потому, что ты чувствуешь между нами тесную связь? Лайт морщит лоб. — Чего? Нет, — автоматически возражает он. Ложь, думает Эл. Кира и детектив L не могут быть не связаны. И даже без учета Киры, по Лайту видно, что он относится к Рюзаки как к равному — больше, чем к любому, кого знал до него, — хоть и не разделяет его многочисленных странностей. Единственное, из-за чего он отрицает эту связь сейчас — широко раскрытые глаза Эла, его манера наклоняться и вторгаться в личное пространство так, что это едва не переходит допустимую грань. — Мы разве не друзья, Лайт-кун? — осведомляется Эл, придвигаясь еще ближе, как будто понятия не имеет об этикете или правилах общения с людьми. Так близко, что, кажется, он уже чувствует теплое дыхание Лайта на своей щеке. Тот — сознательно или нет — отклоняется назад, увеличивая расстояние между ними. — Ну да, мы друзья, Рюзаки, — отвечает Лайт почти с опаской. На секунду его очаровательные невинные глаза вспыхивают так, как будто он хочет добавить что-то еще. Но потом он просто отводит взгляд, бурча: — Вот только большинство людей не сажают своих друзей на месяц в тюрьму и не приковывают их наручниками. На этот раз Эл не сдерживает легкой ухмылки. Все равно в темноте не очень заметно. — Большинство людей и не дружат с массовыми убийцами. — Я не… — начинает Лайт, хмуря бровь, — и Эл уверен, сейчас начнется очередная самооправдательная речь: о надлежащей процедуре расследования, да о строгом соответствии принципам правосудия, — и все это не только уныло до зевоты, но и ничем не поможет сблизить его и Лайта. Так что он перебивает его, не дав даже начать. Эл плюхается на спину, с мягким звуком ударяется о матрас и придавливает Лайту ноги, игнорируя все его очередные разъяснения, почему он не Кира. — Как думаешь, есть ли магазин эклеров, который доставляет товары круглосуточно и без выходных? — спрашивает он, возвращаясь к предыдущей теме разговора. — Магазин эклеров? — с сомнением повторяет Лайт, как будто он отчасти раздражен поведением Эла, а отчасти устало смирился. — Я… не думаю, что у нас в Токио такие есть. — Какая жалость, — мрачно тянет Эл, глядя в потолок и прикусывая очередной палец. Интересно, сгонит ли его Лайт? Или его благовоспитанная вежливость победит, и он позволит детективу провести остаток ночи, лежа наполовину на нем? Против последнего он, пожалуй, не будет возражать. Лежать так не слишком удобно, и для расследования это погоды не сделает, но дыхание Лайта мерно сливается в тишине с приглушенным гудением кое-как пристроенного на тумбочке ноутбука, и на Эла накатывает ощущение неожиданного уюта. — Рюзаки, — зовет Лайт через мгновение, вторгаясь своим тихим приятным голосом в гул мыслей в его голове. — Да, Лайт-кун? — отвечает Эл не шевелясь, только поворачивает глаза, чтобы искоса взглянуть в его сторону. Либо Лайт передумал, либо вообще толком не спланировал свою реплику — так или иначе, несколько секунд он молчит, потом переводит взгляд на часы, где красным горит 3:56. — Иди спать, — говорит он в подушку, залезая обратно под одеяло и слегка шевеля ногами, чтобы спихнуть Эла. Он выглядит усталым, и, может, немного по-мальчишески сконфуженным — иногда у него проскальзывает такое, напоминая о том, что Кира — не более чем ребенок. Ребенок, который относится к окружающему миру как к забаве, а ко всем, кто ему не нравится — как к одноразовой игрушке. — Я не могу, — отвечает Эл, снова садясь. Он даже делает Лайту одолжение, слезая с него, но тут же опускается рядом с ним на колени, вторгаясь в личное пространство еще активнее. Лайт косится на него через плечо — правда, без особого энтузиазма: так или иначе, к его выходкам он, по-видимому, уже привык. И это означает только одно: Элу нужно повысить ставки. Когда человека допрашивают с помощью электрошока, то начинают с самого низкого уровня тока, а если это не дает результатов, переходят на следующий уровень — и так далее, и тому подобное, пока не получают информацию, признание или обвинение, или иное, что требовалось. То же самое и с любым допросом, включая самые скрытые разновидности. Если Лайт не реагирует на текущие приемы должным образом — скорее всего, указанные приемы недостаточно сильны, и их необходимо усилить еще больше. — Хорошо, тогда дай поспать мне, — говорит Лайт, специально глядя куда угодно, только не на место, откуда Эл буравит его взглядом. Его цель — выбить Лайта из равновесия, и, похоже, у него получается, — но такие методы можно применять только на короткое время, после чего они отходят на задний план и их легко проигнорировать. Он должен сделать что-то, что Лайт не сможет проигнорировать. — Пожалуйста, не спи, — просит он, как только Лайт устраивается поудобнее для дальнейшего сна. — Тогда что мне делать? — возмущенно отзывается Лайт, снова садясь на постели; зубы его стиснуты, лицо напряжено. Мало что вызывает у него симпатию к детективу, — такое поведение уж точно нет. И в этот момент Эла осеняет — скорее импульсивная идея, чем что-то еще, — и, не в состоянии обдумать вероятные последствия — взвесить все за и против, составить мысленные схемы или учесть все возможности — он исполняет задуманное, полностью наудачу. Уголовное расследование часто бывает взвешенным и точным, здесь важны даже мельчайшие детали, — но все же иногда необходимо идти на ухищрения, чтобы прогресс пошел. Вот что главное: прогресс. Когда все резко застопорилось и все дороги зашли в тупик — дела плохи. Чтобы избежать этого, чтобы разрушить неясный застой в ходе расследования за последние несколько недель — который можно назвать только периодом бесконечного ожидания — Эл должен действовать. Поэтому он так и поступает, наклоняясь вперед, касается подбородком челюсти Лайта и мягко прижимается губами к краю его рта. Его движения нежны, можно сказать, даже застенчивы: он знает, что нельзя давить слишком сильно и нужно точно подгадать момент, если он всерьез хочет чего-то добиться. Даже само по себе принуждение к романтическому ракурсу заставит Эла выглядеть агрессивнее, чем нужно для дела, а уж если резко схватить Лайта или повалить на спину — точно отпугнешь. Будь они друзья или заклятые враги, их отношения — это отношения соперничества, и Эл вступит в эту битву с планами позволить Лайту, по сути, победить. Через секунду застывшего потрясения Лайт смягчается и подается навстречу, словно поглощая давление чужих губ своими. Теплой и плотной тяжестью он притягивает Эла к себе, нежно проводит пальцами по груди и едва заметно касается его, после чего несильно отталкивает. Лицо Лайта слегка покраснело, его глаза расширились и ожили, взбудораженные от шока — не столько от неожиданности, сколько от сильной встряски — неожиданной или нет. Он упирается рукой Элу в грудь, не ослабляя давления, но, похоже, и не собираясь прогонять его совсем. Эл облизывает губы и молча смотрит в ответ. Он смутно задается вопросом — уже не в первый раз, — хорошая ли это идея; думает, что, вероятно, нет, но все равно решает пойти до конца. — Что ты делаешь? — спрашивает Лайт, слегка задыхаясь, хотя для поцелуя не требуется особенных усилий. Его щеки светятся легким румянцем, но он, кажется, не особенно смущен. Без сомнения, он привык, что ему постоянно оказывают знаки внимания. Не исключено, что он все время ожидал, что со всеми этими наручниками, кроватью и душем что-то подобное рано или поздно случится. Если так и есть, то это только к лучшему. Потакание детскому тщеславию Лайта, несомненно, поможет расположить его к себе, и вряд ли обидит. Впрочем, разыгрывать страстную влюбленность тоже нежелательно: хотя при должной подаче это сработало бы как надо, — но прошлый опыт показывает, что Эл не так успешно симулирует привязанность, как хотелось бы. Ему придется подобрать более простое объяснение. Любопытство? Тяга к родственной душе? Игра гормонов? Сейчас трудно сказать; возможно, только по прошествии времени он сможет определиться. — Я думаю, это очевидно, Лайт-кун, — отвечает Эл совсем тихо, практически шепотом. Его глаза, как всегда, широко распахнутые, нацелены на лицо Лайта, впитывая каждую черточку, как он надеется, с восхищенным видом. Ему не нужно даже стараться — Лайт, по крайней мере, приятен внешне. Впрочем, «убийственно соблазнителен», наверное, ближе к правде. Лайта, похоже, такой ответ не устраивает, но Эл без зазрения совести наклоняется еще раз, чтобы снова поймать его губы — на этот раз не так застенчиво, даже слегка облизывая уголки рта, придавливая его грудь своим весом. Лайт отталкивает его снова, выглядя слегка позабавленным, как будто это не более чем очередная выходка Эла. По правде говоря, именно так и есть. — Ладно, ладно, но почему? — перефразирует он свой вопрос, все еще одной рукой удерживая Эла на расстоянии. — Я не могу заснуть, — просто говорит Эл, позволяя оттолкнуть себя. Он слегка сутулится в полуприседе, пытаясь выглядеть как можно более подавленным. Даже жалким. Пожалуйста, Лайт, о Бог среди смертных, сжалься надо мной, умоляю. Он позволяет языку тела говорить за себя, чтобы предстать как можно в лучшем свете. Пытается воззвать к любой стороне Лайта Ягами, которую он может привлечь или хотя бы немного заинтересовать. Похоже, это не действует. Лайт хмурится, убирая руку с чужой груди, как будто нечаянно забыл ее там, а затем отводит глаза. Эл старается не выдать свое разочарование. — Ты и так никогда не спишь, — отвечает Лайт, все еще не глядя на него. Эл все еще практически у него на коленях, но если он и замечает, то не показывает этого. Эл склоняет голову набок. — Но я хотел бы, — говорит он, и тогда Лайт оглядывается на него, — что очень кстати. Теперь можно заглянуть ему в глаза и жалобно протянуть: — Я устал, Лайт-кун. В этих словах есть доля правды, но куда важнее откровенная показная беззащитность, которую они демонстрируют. Кажется, это застало Лайта врасплох даже больше, чем поцелуй. Эл знает, чего хочет Лайт, и так легко дать ему желаемое, упасть ему на грудь и тихо, отчетливо прошептать: «Лайт-кун», не оставляя сомнений, о чем была просьба. Игра, наверное, не лучше, чем в дешевой порнухе, но — как и дешевая порнуха — она подпитывает самые низменные желания Лайта, настолько, что уже неважно, правдоподобен ли этот соблазнительный фарс. Как бы там ни было, Лайт решает поверить, наклоняется и снова целует его. И Эл — он выкладывается на все 100. Он вспоминает все остро отточенные навыки, которые не использовал годами, тихо постанывая в рот Лайта, спускаясь рукой по его груди, натягивая ткань его пижамной рубашки. Шелковистая и приятная на ощупь, прохладная ткань скользит по его коже, затягивает его своим плавным течением, как бассейн, ручей, океан. Эл почти уходит туда в мыслях, почти проваливается. Секс — необходимая часть работы, но секс-расследование часто бывает утомительной рутиной, и если бы он мог себе позволить, он бы с радостью отключился. Закрой глаза и думай об Англии. Но речь ведь не только о том, чтобы завоевать доверие Лайта, но и о том, чтобы проверить его реакцию, понаблюдать, оценить. Поэтому он мысленно фиксирует все ощущения: теплое дыхание Лайта на своих губах, его пальцы, вплетающиеся в волосы, его бедро, скользнувшее вверх и прижавшееся к стремительно растущей выпуклости на джинсах… Эл не сдерживает вырывающегося вздоха — вот, отлично, просто отлично, — именно это ему и нужно сделать. Притвориться, что ему нравится, притвориться, что ему доставляет удовольствие. Притвориться. Верно. — Рюзаки, — говорит Лайт, отталкивая его в третий раз за ночь, — и Эл думает, поскорее бы он уже определился, потому что у него уже стоит, и надо будет сделать кое-какие дела, когда Лайт заснет, и вообще ему не терпится закончить с этой частью. Длительный физический контакт и так доставляет ему дискомфорт, а заниматься проституцией и вовсе противно; и если Лайт не возражает, им лучше не затягивать. Лайт выглядит так, будто хочет что-то сказать: на его лице снова появляется наивный, вопрошающий мальчишеский взгляд, поэтому Эл обрывает его, заползая еще глубже к нему на колени, крепко прижимаясь к плотной, в меру подтянутой модельной груди. — Лайт-кун, пожалуйста, — бормочет Эл, потираясь о его бедро через одежду, — ты мне поможешь? Эл подозревает, что Лайт не сможет устоять перед этой мольбой — это хрестоматийное робкое подчинение, которое у него великолепно получается, — и он, конечно, прав. Лайт обхватывает его лицо ладонью, глядя на него своими задушевными глазами — ну вот, в мыльной опере они, что ли? Лучше бы обойтись без подростковой романтики и сразу перейти к делу. Секс или что-то подобное — вот чего он добивается. Все остальное — просто декорации. — Хорошо, Рюзаки, — мягко отвечает Лайт ему на ухо, наконец опуская руку, чтобы потянуть за пуговицу на джинсах Эла. Давно пора. Хорошо, что Лайт такой красивый, такой сильный, крепкий, теплый и, в общем, с ним приятно находиться рядом, потому что так намного легче подделать возбуждение. Как только Лайт касается его через боксеры, Эл наклоняет бедра, испуская тихое хныканье, — которое, как и предполагалось, только побуждает Лайта сжимать его сильнее, гладить его быстрее. Он… очень ловко работает руками, мягко говоря, что не слишком удивляет, ведь Лайт Ягами хорош во всем, за что берется, — но сосредоточиться на мысленных заметках это немного мешает. Эл снова стонет, позволяя своей ладони слегка скользнуть по спине Лайта, как будто он в отчаянии — он не отчаялся, не совсем, это просто шоу. Еще одна игра. Секс — это игра, и может быть, сейчас у Лайта преимущество, но Эл — звездный игрок, и он выиграет в ней, как и во всем остальном. Его метод победы будет просто — ах, рука Лайта бесподобна — немного другим. — Шшш, — шепчет Лайт, когда Эл дрожит в его руках, — и как же его эго, должно быть, этим наслаждается. — Все в порядке, я тебя держу. Вскоре, тело к телу, рука Лайта крепко обвилась вокруг него, и Эл прижался к нему на коленях, как ребенок, как беспомощное создание. Лайт нашептывает ему в волосы мягкие, ласковые пустяки, в которых Эл не может не представить выглядывающую по краям насмешку, потому что невозможно, чтобы Лайт — чтобы Кира — не упивался его явным отчаянием. Спустя недолгое время Эл, задыхаясь, кончает в руку Лайта, и в глубине души он чувствует самодовольное удовлетворение от ощущения ответной эрекции Лайта, резко впивающейся в его бедро. Еще бы, говорит себе Эл, когда к нему медленной тягучей патокой возвращается рассудок. Лайт — 18-летний парень. Он возбудится от любого чиха: микроволновка запищала, букашка мимо проползла… Наверняка это обычные гормоны. И все-таки приятно осознавать, что он вызывает у Лайта нестерпимое желание, даже не притронувшись к его члену. На фоне окружающей тишины собственное тяжелое дыхание бьет по ушам, но он не сдерживается — Лайт и так привыкнет, этот звук сам постепенно просочится в уголки его сознания. По многим стандартам правоохранительных органов это в высшей степени неэтично. Вот почему Эл устанавливает свои стандарты, иначе в таких ситуациях ничего не было бы сделано, и якобы невинные овечки остались бы безнаказанными, вместо того чтобы быть выведенными на чистую воду. Эл знает, что невинных людей не существует. Даже среди мальчиков-подростков. Особенно среди мальчиков-подростков. Всегда найдутся те, кто будет менее невинен, чем другие. Он откидывается в сторону, слегка обвиваясь вокруг Лайта, — и, если бы ситуация была совсем, совсем другой, можно было бы слегка разомлеть, лежа с разгоряченным от усилий телом и затуманенной всплеском гормонов головой. Он мог бы заснуть прямо здесь — это ли не событие? В нормальном состоянии он почти не спит, и расслабиться, поддаться усталости сейчас, наполовину раскинувшись на массовом убийце, кажется его перегруженному мозгу ужасно нелепым. Хотя такой шанс, вопреки здравому смыслу, действительно есть. Лайт смотрит на него сверху вниз, как будто все еще не очень понимает происходящее — что, по мнению детектива, только к лучшему. Он моргает и почти что улыбается, но останавливает себя: вот это будет выглядеть для Лайта совсем неправдоподобно. Вместо этого он смотрит не отрываясь и мягко прерывает молчание. — Хочешь, чтобы я потрогал тебя, Лайт-кун? — спрашивает он, проводя длинными пальцами по бедру Лайта — движение, которое, он надеется, покажется скорее рассеянным, чем соблазнительным. Весь этот план основан на необходимости, чтобы Лайт не осознавал, что его соблазняют. — Тебе не… — начинает Лайт, резко обрывая фразу, когда рука Эла приземляется на выпуклость на его пижамных штанах. Его глаза расширяются, потом становятся затуманенными и прикрытыми, и он едва кидает взгляд на лицо Эла, прежде чем протянуть руку и обернуть ладонь вокруг его костяшек, управляя ритмом его руки более резкими движениями. — …ммм, Эл. — Рюзаки, — поправляет Эл, уткнувшись в изгиб плеча Лайта. — Рюзаки, — повторяет Лайт, спотыкаясь на задушенном вздохе, когда он ускоряет чужую руку, активно лаская себя через одежду. Эл какое-то время позволяет ему вести, наслаждаясь ощущением своей руки между рукой Лайта и его членом больше, чем надо бы по-хорошему. Примерно через минуту он стряхивает его и спускает штаны Лайта, чтобы вытащить его член на свежий воздух. Лицо Лайта слегка краснеет, потом расплывается в снисходительной улыбке, когда он ловит любопытно-изучающий взгляд Эла. Судя по всему, Лайт думает, что он девственник. Тогда ему так и нужно себя вести, — а это значит, что не стоит сразу кидаться ублажать его ртом. Поэтому он делает нежное, пробное сжатие, держа глаза широко открытыми, а рот слегка приоткрытым, прикусывая губы, чтобы привлечь к ним внимание, соблазнить ими. Чтобы Лайт изнывал в ожидании момента, когда они сомкнутся на его члене. Сейчас же он просто играет с ним, как ребенок с новой игрушкой, дергая и поглаживая, пока Лайт не начинает задыхаться, бормоча что-то непонятное и слегка ругательное. Потом он, наконец, теряет терпение от слишком медленных ласк, хватает его за воротник рубашки и требует, хрипло, возбужденно: «Еще». Эл, следуя роли покорного партнера, безропотно подчиняется приказу, ускоряя руку с таким нажимом, чтобы разрядка наступила в мгновение ока. В ответ Лайт крепко впивается в его волосы и тянет его за голову к себе, чтобы проникнуть языком в его рот. Не ожидавший поцелуя, Эл немного задыхается, но раскрывается ему навстречу, позволяет Лайту делать все, что он хочет, и с готовностью встречает приглушенный стон, когда тот изливается в его ладонь. Пока Лайт восстанавливает дыхание, Эл вытирает руку, затем откатывается и удобно устраивается на свежих, чистых простынях на своей стороне кровати. — Спасибо, — говорит он в густой теплый воздух. — Теперь можешь идти спать, Лайт-кун. Он игнорирует оскорбленное ворчание Лайта в ответ. — И ты, — неверяще произносит он, — так просто… Он обрывает фразу, либо не находя слов в адрес ай-какого неуважительного поведения Эла, либо будучи слишком уставшим, чтобы сейчас препираться. В любом случае, он просто закатывает глаза, переворачивается, закрывая на ходу ноутбук, и решительно устраивается ко сну. Эл не мешает ему, глядя в потолок и прикидывая, что именно он планирует делать дальше. Что-то, конечно, будет, он просто еще не уверен в деталях. Той ночью он спит минут пятнадцать, и более ни секунды.

***

Лайт просыпается с засохшим пятном на пижамных штанах. Это происходит не в первый раз, но определенно впервые за долгое время, и когда это случалось раньше — на первых стадиях полового созревания, когда он не имел ни малейшего представления о происходящем, — чаще всего пятно было внутри, а не снаружи. Хочется застонать и снова зарыться под подушки. Вместо этого он промаргивается, бессознательно ища глазами Эла, прежде чем успевает понять, что делает. Это несложно: тот сразу выделяется в однотонной комнате, черные волосы — хаотичный всплеск на фоне прохладно-серых оттенков обстановки. Он сидит за компьютером, прижав палец к губе, и выглядит в точности как вчера, и за день до этого, и еще за день. Первое, что думает Лайт, выхватывая его взглядом, это: Почему я так сильно хотел его трахнуть прошлой ночью? Второе: Ой. Ах да, точно. Он снова морщит нос при виде своей испорченной одежды. В тот момент происходящее казалось таким правильным, и — как же это убого — разве не все так думают? Он чувствует себя эталоном вульгарности, опустошенным, разочарованным; бурная ночь вызывает теперь только досаду. С тем же успехом можно прямо сейчас возвращаться в университет: на этом этапе он впишется до содрогания идеально. Дрочка — дрочка — со своим соседом по комнате. Такими темпами к следующей неделе он напьется и будет блевать на тротуаре, как последний дегенерат. Хуже всего, думает Лайт, глубже утыкаясь в подушки в надежде снова уснуть — а сколько тут еще худших моментов, только выбирай, — то, что Лайт даже не любит секс. Как и прочие виды половой активности. Совершенно не любит. Это скучно и негигиенично, и, хотя в его возрасте периодически необходимо для нормальной жизнедеятельности, — ради удовольствия он бы заниматься этим не стал. Это совсем не интересно, даже на легкое развлечение не тянет. Однако прошлой ночью его, так сказать… слегка развлекли. Как минимум. Второй худший момент — и он все это тщательно проанализировал — это то, что Эл непривлекателен. Объективно, у Лайта нет никаких причин лезть к нему в штаны, если только не в качестве уловки для отвода подозрений — чего он никогда бы не сделал. Манипулировать людьми с помощью секса просто низко, и даже если бы Лайт был настолько безнравственным, он бы никогда не подумал, что это могло бы сработать с Элом. Да то, что у Эла вообще есть сексуальное влечение — уже само по себе сюрприз. Разве что… зная методы детектива по части заключения и допроса, разумно предположить, что и его методы расследования не совсем соответствуют этическим стандартам. По сути, он далеко не так склонен следовать процессуальным нормам, как, скажем, попытаться соблазнить Лайта, чтобы получить признание. Мысль о том, чтобы Эл кого-то соблазнял, столь же неуютна, сколь и смехотворна, — но Лайт помнит, насколько неожиданно притягательным он каким-то чудом стал прошлой ночью, без всяких видимых причин. Кроме, возможно, того, что он сам так захотел. Чтобы заставить Лайта потерять от него голову. Чтобы заставить Лайта признаться, что он Кира. Конечно, логика этих рассуждений не безупречна, но все же — пусть он и любит демонстрировать обратное — Эл вовсе не заложник разума или правил. Он резок, жесток и непредсказуем. Он лучший в мире в своей работе. И если все так и было, то Лайт, пожалуй, чувствует себя гораздо лучше. То, что случилось этой ночью — не его вина. Эл великолепен, и он застал Лайта врасплох. У него не было времени подготовиться, рационально все обдумать. Его сильная сторона — планирование, а не импровизация. Зато теперь, когда у него есть время все переварить и разобраться, он обязательно придумает, как повернуть ситуацию в свою пользу. Он приоткрывает глаз, чтобы всмотреться в сутулую фигуру Эла, глядя, как волосы густыми клочьями падают тому на лицо. Пожалуй, он много чего может придумать. Если Эл хочет бросить ему вызов на таком уровне — Лайт не откажется. Самому ему в голову бы не пришло использовать секс как оружие против несчастного, ничего не подозревающего человека — но Эл, Эл практически сам напросился. Он втянул Лайта в эту игру — скорее всего, умышленно, — и Лайт не уступит своих позиций и не позволит ему выиграть. Виноват здесь именно Эл: Лайт всего лишь покажет ему, что такие штучки даром не проходят. Еще несколько минут он притворяется спящим, потом делает вид, что просыпается и сонно оглядывается по сторонам. Он блестящий актер, и хотя Эл, кажется, полностью погружен в работу, Лайт знает: это всего лишь прикрытие для того, куда на самом деле направлено его внимание — куда всегда направлено его внимание. Десять к одному, что он наблюдает за Лайтом в отражении, или, по крайней мере, навострил уши в его сторону. — Рюзаки, — неуверенно подает голос Лайт. — Да, доброе утро, Лайт-кун, — отзывается Эл, не удосужившись отвести взгляд от документа на экране. Притворяется, ясное дело, — но Лайт делает вид, что ничего не заметил. Он думает о том, чтобы упомянуть прошлую ночь, спросить — невинно, беспомощно — что все это значило. Вместо этого он молча встает, зевает как ни в чем не бывало, и обращается к Элу, кивая на ноутбук: — Можешь перейти с ним в ванную? Мне нужно принять душ. Эл безмолвно кивает, подхватывает компьютер одной рукой — того и гляди уронит, — и следует за Лайтом, как рассеянный щенок. Звяканье цепи, когда Эл печатает со своего возвышения за столешницей, для него не в новинку, но сегодня оно имеет непостижимый и крайне неудобный эффект: Лайт настолько возбуждается, что ему приходится прилагать решительные усилия, чтобы не схватиться за член и не разрядиться прямо в душе. Если Эл и замечает его дискомфорт, когда тот вытирается, то он, конечно, ничего не говорит.

***

День в самом разгаре, и у них перерыв на туалет, когда Лайт без всяких предисловий шлепает его об стену и целует. Можно было бы выбрать и более удачный момент, потому что Эл едва успел справить нужду и даже руки не домыл, но Лайта это явно не волнует. Хотя Эл и предвидел такой поворот, так сказать, за версту, — он все же рассчитывал, что Лайт, с его тонким изысканным умом, будет немного сдержаннее на чувственном поле. Скажем, поэксплуатирует образ застенчивого школьника. Не то чтобы Эл особенно возражал против такой беспардонности — это определенно сэкономит ему много работы, — но он как-то ожидал от него уровня повыше. С другой стороны, у Лайта вряд ли много опыта в использовании секса как оружия, поэтому его трудно винить. В конце концов, он еще новичок. Ясно было с утра, что Лайт обо всем догадался. За это можно отдать ему должное, — но все-таки Эл специализируется не на актерском мастерстве, так что, возможно, заслуга Лайта не так велика. Если бы он начал разбираться, если бы потребовал объяснений, тогда… что ж, процент подозрений это бы не уменьшило, но дало понять, что Кира не слишком хорош в такого рода играх. Гробовое молчание доказало обратное. Лайт осознал, что Эл пытался манипулировать им с помощью секса, и — если текущая ситуация хоть о чем-то говорит — решил манипулировать в ответ. Вот вам и высшая мораль. Эл покоряется его рукам, не сопротивляясь, когда Лайт вдавливает его в плитку и притискивает их бедра друг к другу, когда он прижимается ближе и засасывает его язык в порыве, слишком сдержанном для слепого вожделения, но слишком пылком для полного притворства. Опять-таки, Лайт — отменный лжец, и будет непростительной ошибкой его недооценивать. В таких случаях единственно верный путь — перестраховаться, так что все слова и поступки Лайта он будет считать за маскарад и очередной план, если только не найдется убедительного доказательства обратного. По всем признакам, Лайт явно его хочет, и ощущение его члена, притирающегося к паху Эла — безусловный аргумент в пользу этой версии. Но действовать нужно исходя из того, что на самом деле тот намерен его уничтожить, и это всего лишь его способ достичь цели — что верно и в обратную сторону. Голова его пульсирует от сокрушительной силы поцелуя и бури телесных реакций. Но ему необходимо сохранять ясность ума, хотя бы настолько, чтобы не терять контроль над ситуацией, поэтому немного погодя он отстраняется. Лайт позволяет ему, прижимаясь лбом к его лбу и улыбаясь резко, голодно, яростно. — А утром ты ничего не сказал, — замечает Эл, пытаясь отдышаться. Лайт фыркает от смеха, немного выпрямляется, но не отодвигается ни на дюйм. — Мне было неловко. Разве можно меня винить? Его челка слегка взъерошена и прикрывает глаза, но за ней таится ясный, расчетливый взгляд, который словам не соответствует. Нет, Лайт не охвачен страстью к нему. Лайт просто пытается его контролировать. Эл делает задумчивый вид. — Я не заметил в тебе неловкости. Он задыхается, дергаясь всем телом, когда Лайт сдвигает ногу и зажимает свое бедро еще глубже ему между ног, притираясь к нему так, что его разум мутится, загораясь искрой внезапного необузданного удовольствия. Не сдержавшись, он роняет голову ему на грудь, и Лайт, кажется, доволен. Свободными пальцами он поглаживает Эла по волосам с улыбкой, которая, видимо, задумывалась нежной, но выходит откровенно снисходительной. Впрочем, учитывая, как Эл реагирует на него, наверное, у Лайта есть все основания чувствовать некоторое превосходство. До поры до времени. — Ты живешь и дышишь неловкостью, — говорит он так, будто отпускает дружескую шутку, а не зажимает детектива со всей силы, не давая его бедрам давить на бедра Лайта с безжалостным остервенением, как ему бы того хотелось. — Еще бы ты заметил. А вот мы, нормальные люди, — продолжает он, вцепляясь ему в густые волосы, — толком не знаем, как реагировать на внезапные сексуальные заигрывания. Лицемерное заявление, однако: в конце концов, Лайт только что чуть не изнасиловал его в уборной. Но Эл, пытаясь сдержать подергивающийся краешек губ, говорит иное: — Мне показалось, ты был отзывчив. — Я плохо соображал, — отрезает Лайт, все еще улыбаясь. — А сейчас? — Эл слегка толкается бедрами в его сторону, наблюдая, как Лайт млеет и закатывает глаза от удовольствия. — Я почти уверен, что все еще плохо соображаю, — отвечает он, и Эл намеревается выдать какой-нибудь умный ответ, но не успевает: его хватают и тянут вперед, целуя крепко и безжалостно, еще больше обостряя мучительное давление, которое не дает Элу сдвинуться с места. И какая разница, что ему нужно свободное пространство, чтобы двигаться, думать, строить планы, дышать. Лайт теснит его, и у Эла нет другого выбора, кроме как открыться и позволить Лайту протолкнуть свой язык внутрь, облизывая скользко и горячо каждый уголок его рта, время от времени неловко впиваясь зубами, заставляя вздрагивать под натиском его губ. Так близко, удушающе и по-своему восхитительно. Лайт пригвождает его к стене, и Эл ему уступает. Ведь даже теперь, когда он разоблачен, кроткая линия поведения все еще играет ему на пользу. Ему не интересно заниматься писькомерством в духе «кто кого отдоминирует», потому что суть не в этом. Ему нужно поймать Киру, и он готов в принципе на все, чтобы достичь этой цели — вплоть до того, чтобы смиренно склониться перед своим главным подозреваемым. — Лайт-кун, — выдыхает он, когда Лайт отстраняется, удерживая его на расстоянии более крепкой хваткой, чем можно было ожидать. Кончики его пальцев впиваются в плечо Эла, и эта боль посылает по его кровотоку странные, головокружительные импульсы удовольствия. — Пожалуйста, — умоляет он, потому что знает: это сразит Лайта наповал. И Лайт сражен. Он стонет, прижимает руки Эла к стене и безжалостно трется о него всей поверхностью бедра, давя настолько сильно и преднамеренно, что Эл вот-вот обкончается в собственные штаны. Что, хотя и не погубит грандиозный план, все же доставит ему неудобство, — может, Лайт наконец додумается его раздеть? Долго ждать не приходится: с Эла спускают джинсы и в несколько рывков дергают за его член, а большего и не нужно. И хорошо: он не настроен снова тянуть волынку, — по крайней мере, не со своей стороны. — Лайт-кун, — снова выдыхает он на пике наслаждения, зная, что от этих слов у Лайта затрепещут ресницы, что их энергия прочно поселится в нем, как некая заразная болезнь. О да, Эл это умеет. Давно не практиковался, но это искусство у него не отнять. Эл — это арсенал, а секс — лишь одно из многих оружий, спрятанных в его недрах. Он переводит дыхание, затем пристально смотрит на раскрасневшееся лицо Лайта и падает на колени. Лайт вспыхивает еще сильнее, вдруг принимая какой-то неуверенный вид. — Что ты делаешь? Тоже неплохо. Нельзя давать ему слишком сильно расслабляться, а то будут проблемы. — А на что это похоже? — ровным тоном спрашивает он, хватаясь за молнию Лайта. Брови Лайта взлетают вверх, но его руки он не отталкивает. — Что-то смущает? Лайт выглядит так, будто собирается что-то сказать, но резко прерывается, мотая головой. — Нет, — откликается он, — нет, ничего. Его пальцы немного дрожат: чувствуется, что он, если не смертельно, то по меньшей мере слегка взволнован. Неудивительно, он же совсем недавно вышел из детского возраста. На этой мысли Элу могло бы стать не по себе, — но он, по обыкновению, смотрит на вещи в отстраненной, беспристрастной манере. Что теперь, когда выпустил пар, и вовсе не проблема. Он с машинальным любопытством оценивает достоинство Лайта, прежде чем обхватить его губами, и внутри у него разливается безудержная волна удовлетворения, когда Лайт в ответ задыхается почти в агонии. Да, Эл еще и не так умеет.

***

У Эла неслыханно, пугающе горячий рот. Эл — это нечто холодное, отчужденное и совсем не сексуальное, — так какое он имеет право дарить такие приятные ощущения? Эл ведь не гнушается давить на его инстинкты, пускать в ход язык, губы и, черт, кончики своих зубов, и как же это подло, мерзко и гадко, и… и в следующее мгновение Лайт изливается ему в горло. В животе все дрожит и трепещет от наслаждения, когда его голова с резким стуком откидывается к стене. Он чувствует себя дешевым и грязным, но таким бесстыдно удовлетворенным, что, в принципе, ни о чем не жалеет. Он смотрит, как Эл вытирает рот тыльной стороной руки, и думает: может, это и не самое худшее, что могло случиться. Сексуальная эксплуатация как тактика расследования противоречит всем убеждениям Лайта, но ведь не Лайт же это делает, правда? Это злодей Эл использует Лайта, а не наоборот. Лайту 18, и он любознателен. Эл старше — ему, оказывается, 24, хоть и верится с трудом — и это он обладает властью, это он насильно держит Лайта в плену. Со стороны никто бы не сказал, что Лайт плохо поступает. Лайт никогда плохо не поступает. Значит, все нормально. Наслаждаться ртом Эла на своем члене — нормально, и прижимать его ко всяким поверхностям, заставить извиваться и умолять — тоже нормально. Даже если это просто спектакль. Особенно если это спектакль. Он это заслужил. Эл — плохой человек, а Лайт — хороший человек, так уж повелось, — так что все в порядке. Эл хватается за стойку, чтобы подняться, и, пока Лайт поправляет свою помятую одежду, он не может не ухмыльнуться про себя и не подметить, стараясь, чтобы его голос был максимально будничным: — Ты… просто мастер в этом деле. И это еще слабо сказано. Трудно представить, чтобы Эл делал это с кем-то другим — и к тому же глупо: зачем бы Элу заниматься этим с кем-то, кроме него? — но такая возможность, безусловно, есть. Или он много тренировался, или же у него просто врожденный талант. И Лайт не совсем уверен, какой вариант ему больше нравится. Эл небрежно почесывает волосы, как будто не он только что сделал Лайту минет. — Мне воспринимать это за комплимент, или как? — голос его тронут лишь легким оттенком заинтересованности. — Я не знаю, — с неподдельной неуверенностью отвечает Лайт. — Это было… — начинает он, затем пробует заново. — У тебя много опыта? Он пытается сформулировать вопрос так, чтобы казаться невозмутимым. Лениво поправляет волосы перед зеркалом, как будто ему все равно, и он просто поддерживает беседу. Что, конечно, чистая правда. Ему все равно. Пусть бы Эл хоть всей оперативной группе отсосал. — Смотря что для тебя много опыта, — отвечает Эл, прислонившись к кафельной стене и безучастно склонив голову набок. Как будто не обращает на него внимания, — но Лайт знает: это игра. Все, что Эл говорит и делает — это постановка. Лайт воспринимает его ответ как косвенное «да» и вздыхает, закатывая глаза. — Я мог бы и сам сообразить, — говорит он, — ты же по полдня что-нибудь кладешь себе в рот. Было бы чему удивляться. А ведь, даже если он и удивлен — даже если видеть Эла сексуально активным или подмечать в нем проблески привлекательности все еще озадачивает, — в этом есть своеобразная логика. Эл аморален и жесток, а половые извращения часто идут рука об руку с этими качествами. И если подумать, предвидеть такой поворот событий можно было гораздо раньше. Эл делает свою фирменную мордашку — широко раскрытые, удивленные глаза — и подносит палец к губам со словами: — Возможно, Лайт-кун исключительно хорошо меня понимает. Лайт еле сдерживается, чтобы не фыркнуть от вопиющей лжи. Ничего подобного Эл, разумеется, не думает. — Сомневаюсь. Рюзаки, тебя вообще-то трудно понять в большинстве случаев. Даже мне. Он не врет, но, строго говоря, это лишь полуправда. Он как будто всегда знает — нравится это ему или нет, — чем Эл занимается, в какие игры играет, и какие гипотезы проверяет. Чего он не может понять, так это откуда у него все эти знания. Как так вышло, что он так тонко настроен на детектива и его мысли? Не иначе как неосознанно приглядывался, еще до заключения, когда считал Эла своим другом и хорошим человеком. К нынешнему времени он, конечно, уже поумнел. И почему-то не может точно вспомнить, когда и как он поумнел. Когда он пытается поразмыслить над этим, в голове будто пятно густого, мутного тумана. Бывает, что он многого не может вспомнить. Но ничего страшного: наверное, перенервничал из-за расследования. Еще и не выспался, Эл же полночи ему спать не давал. — А я в это не верю, — говорит Эл. — Ты не веришь ничему, что я говорю, — вымученно отвечает Лайт. Эл как будто взвешивает его ответ в своей голове, прежде чем кивнуть. — Да, это во многом справедливое замечание. — Он отталкивается от стены и, звеня цепью, неуклюже пробирается к двери, цепляясь за ручку кончиками пальцев. — А теперь пошли, я проголодался.

***

До следующей ночи они ни о чем достойном внимания не разговаривают. Расследование, которое они ведут, чтобы вычислить Киру, имеет совсем небольшую важность по сравнению с расследованием, которое идет здесь, в этой спальне, на этой цепочке. Центр этого расследования — Лайт, и, хотя Эл делает вид, что изо всех сил старается поймать того, кто в настоящее время выносит суд этому миру, его внимание в основном сосредоточено именно на нем. Люди умирают каждый день, но у него никак не выходит принимать эти события близко к сердцу. Может, это и бесчувственно, но таковы реалии его работы, и, хотя он никогда не сказал бы ничего такого при следственной группе, — он может честно признаться в этом самому себе. Стал бы он говорить об этом Лайту — вопрос. Тот, конечно, демонстративно ужаснулся бы, но Эл знает, он все равно бы понял. Кира и L, в некотором роде, чертовски похожи. За умыванием они не утруждаются светской беседой; Эл лениво чистит зубы, Лайт с необыкновенной решимостью орудует зубной нитью, увлажняет лицо и втирает в волосы какую-то липкую, нежно пахнущую субстанцию, как он делает каждую ночь. Эл всегда считал, что он как-то чересчур озабочен личной гигиеной, — впрочем, если подумать, потому он и выглядит все время так, словно сошел с фотосессии на частном европейском пляже, а Эл вечно выглядит так, будто только что выпал из мусоропровода. Он делает вид, что заканчивает какое-то исследование, но это очевидное притворство, и Лайт, как видно, тоже это понимает, наблюдая внимательным, острым взглядом со своего места у изголовья кровати, где он таким же образом делает вид, что читает книжку. Примерно через десять минут Эл с отчетливым щелчком закрывает ноутбук и перекатывается, чтобы вскарабкаться к Лайту на колени и решительно поцеловать его в губы. Лайт, похоже, только этого и ждал: при первом же их касании он отбрасывает книгу и обхватывает рукой его шею, впиваясь пальцами в кончики волос, чтобы привлечь его ближе к себе, и вдруг резко оттягивает за них же — назад. Со знающим видом Лайт наклоняет голову, как будто ответы на все свои вопросы ему уже известны. — Полагаю, у нас это теперь традиция, — замечает он, пожирая его глазами с пылкой, без изысков, прямотой. Эл почти не меняется в лице. — Полагаю, да. Он снова подается вперед, отметая слова Лайта, как ничего не значащие пустяки, в основном потому, что знает: это сведет его с ума. Может, об этом и стоило бы поговорить — о том, как за пару дней их вечно неопределенные отношения сдвинулись в сторону и преобразились, приспособившись к их гормонам. Во всяком случае, они обрисовывают это именно так, хотя, с точки зрения Эла, оба знают, что это скорее страсть к борьбе, чем друг к другу. Но даже если так, пусть ему все еще не совсем комфортно чувствовать по всему телу руки Лайта — когда к нему прикасаются, когда кто-то вообще смеет его трогать, — он постепенно привыкает к ситуации и к сопутствующим ей ощущениям. Когда он целует Лайта во второй раз, это не так уж и неприятно, и он не так и охвачен опасениями по поводу того, что будет дальше. Похоже, Лайт сегодня вечером больше настроен на разговоры — что Эл мог бы счесть несколько обидным, будь его самоуважение как-то привязано к его внешности и навыкам в постели, — а так, как есть, это скорее вызывает только досаду. Лайт отдается поцелую без остатка, вытягивая дыхание Эла прямо из горла, прежде чем снова отстраниться и грубо, без предупреждения, оттолкнуть его от себя, опрокидывая на спину. Голова Эла с мягким стуком ударяется о подушку, и вот Лайт сверху — навис над ним, весь такой величественный, золотой и красивый, и смотрит на него глазами, полными укора. — Эл, — говорит он, наклоняясь так, что его дыхание тепло и щекотно задевает Элу висок, проскальзывает к шее сзади и с содрогающей легкостью спускается по позвоночнику. — Я знаю, почему ты это делаешь. — Рюзаки, — поправляет Эл, почти не задумываясь. Он не был Рюзаки уже несколько месяцев, но он меняет личности как перчатки, а эту удержать в памяти нетрудно. Кроме того, ему не нравится, когда Лайт называет его «Эл», пусть для обоих не секрет, что это он и есть. Как-то бездушно звучит, что ли. Из уст Лайта этот титул холоден и беспощаден, даже теперь, когда его улыбка стала такой приветливой, а глаза такими честными. Может, из-за того, что он слишком созвучен его настоящему имени — как будто Кира уже поймал его и теперь играет со своей добычей. Одноразовая игрушка, думает Эл. — Рюзаки, — повторяет Лайт, словно больше не замечает исправлений. Он смотрит на Эла так, будто силится его разглядеть и не может. Ясные мальчишеские глаза — смышленые до чертиков — впиваются в него, и Эл чувствует, что вот-вот расколется на кусочки. — Я знаю, — объявляет Лайт, — почему ты это делаешь. Да, полагает Эл, да. Однако он не может понять, почему Лайт вдруг об этом заговорил. Так не играют; значит, либо он в последнее время сильно утратил хватку — и вместе с тем стал гораздо добрее — либо это просто часть какой-то более широкой стратегии, более масштабной, чем Эл в состоянии оценить в данный момент. Перестраховываясь, он должен сделать ставку на последнее, но в глазах Лайта есть что-то честное, что… …нет. Это ложь. Это должна быть самая искусная ложь из когда-либо сказанных. Потому что, если это не так… Осторожно, думает Эл. Осторожность необходима. Он все-таки имеет дело с Кирой. По крайней мере, он верит, что с ним. Если не нынешним, то бывшим на какой-то стадии. — Тебя это беспокоит? — безучастно спрашивает он, потому что откровенное опровержение столь расплывчатого обвинения ничего не даст. Как и не собирается он ни в чем признаваться открыто, и уж точно не собирается извиняться. Пока ни один из них не выскажется напрямую, это не имеет значения. Игру можно продолжать. — Конечно, это меня беспокоит, — отвечает Лайт, хмуро глядя на Эла, как будто он непослушное дитя, которому никак не втолкуешь простых вещей. В его глазах поблескивает что-то вроде брезгливости, хотя Эл почти уверен, что чувствует впивающийся в свое бедро стояк. Наверное, кайфует от собственного морального превосходства. Хех, наверное. Тут железные 95%. — Понятно, — говорит Эл, как будто на самом деле ему ни понятно, ни хоть сколько-нибудь интересно. Лайт хмурится еще сильнее, но молчит, поэтому он продолжает: — Хочешь отсосать у меня? Если он намеревается сегодня поработать, с тем же успехом можно и дальше гнуть эту линию. Брови Лайта взлетают вверх; судя по виду, он разрывается между оскорбленной невинностью и недоуменным весельем. Похоже, останавливается где-то на последнем, качая головой. — Ну давай, — отвечает он через мгновение, и без дальнейших церемоний ныряет вниз. Он не слишком искусен в работе ртом — он явно не делал этого раньше, — но Эл все равно кончает быстро; в следующую минуту разум приятно туманится, и, если бы Лайт сразу не подтолкнул его, напоминая вернуть услугу, пожалуй, он вскоре бы задремал.

***

Идет очередной бесплодный день в штаб-квартире, из тех, когда все поиски заводят только в тупик. Аккуратно составленные отчеты до краев полны бесполезной информацией, и Лайт не может придумать ничего лучше, чем составить их заново, просто чтобы занять чем-то руки. Возможно, в других обстоятельствах он мог бы сделать что-то полезное, но сейчас — без дальнейших подсказок относительно местонахождения или личности Киры и, что еще хуже, когда Эл делает… вот так — на тексте едва ли можно сосредоточиться. — Может, прекратишь? — срывается он наконец, вполголоса, чтобы остальная команда не услышала. Кажется, он некрасиво повысил тон, но нельзя сказать, что не по делу. Во всяком случае, Эл и сам не образец приличных манер. — Это до отвращения пошло. Эл смотрит на него широко раскрытыми, невинными стеклянными глазами, и, твою ж мать, у него и губы перемазаны мороженым, что ли? — Мое эскимо пошлое? — вопрошает он, как будто эта идея не вполне укладывается у него в голове, даже когда он наклоняется вперед, чтобы долго, со смаком облизать угощение от основания до кончика, а затем целиком сунуть в рот, как будто так и надо, якобы не замечая фаллического намека. Две недели назад Лайт мог бы в это поверить, но учитывая, что половину прошлой ночи Эл не давал ему уснуть — еще один фактор, способствующий недостатку концентрации; забавно, не правда ли, как все его проблемы в жизни неизбежно возвращаются к Элу? — проделывая трюки, поразительно похожие на те, что он сейчас выполняет с кислотного цвета эскимо, Лайт уже не купится на простодушную маску. Эл знает, что делает. Черт, он, наверное, упивается этим. — Если ты с ним все это вытворяешь, то да, — тихо выпаливает Лайт. — Перестань вести себя так, будто тебе платят за оральную технику, и просто ешь как нормальный человек. Эл приподнимает бровь, но больше не демонстрирует своего откровенного веселья. — Лайт-кун, по-моему, твое воображение играет с тобой злую шутку, — говорит он, и Лайту хочется его стукнуть. Вместо этого он скрипит зубами, выдавливает улыбку и, стараясь игнорировать вульгарные хлюпающие звуки Эла, возвращается к работе. Думать ему почти не приходится; когда он просматривает отчеты, мысленно разыскивая важные детали на автопилоте и подхватывая остальную информацию, пусть даже несущественную, трудиться для этого особенно не надо. Его охватывает чувство, знакомое до предела — тоска по более интересному времяпровождению, по занятию, увлекающему с головой, — и он не сразу осознает, как давно с ним, оказывается, это было в последний раз. Расследование дела Киры, дела с Элом — вот уж воистину, дела с Элом — настолько захватили его, что он уже и не помнил, как страдал от скуки до всего этого. Ну, не то чтобы прямо до. Он до конца не уверен почему, но в месяцы, предшествовавшие его первой встрече с детективом, он был до странности довольным, чего никогда раньше не случалось, и причину он не может точно назвать. Должно быть, это был целый ряд событий: окончание средней школы, поступление в университет, отношения с Мисой… Последнее, в принципе, звучит довольно фальшиво; он не представляет, как Миса могла его заинтересовать. Если на то пошло, он даже не понимает, почему вообще начал с ней встречаться. Ясно, что в свое время у него, наверное, были чувства к ней, но сейчас он этого вспомнить не может. Не то чтобы это имело значение, поскольку они теперь не часто видятся. Возможно, для нее было бы лучше, если бы они каким-то образом разорвали отношения, раз именно из-за связи с ним ее подозревают в том, что она второй Кира. Интересно, позволил бы Эл ей… Эл. Эл, который подрочил ему прошлой ночью, и которому он отсосал двумя ночами ранее. Эл, с которым он безобразничал почти каждую ночь на этой неделе. И Миса. Его девушка. Мысль сражает его как по щелчку, и задевает больнее, чем можно было ожидать, учитывая, как безразлична ему на самом деле Миса. Нет, неправда: он же беспокоится о ее благополучии. Примерно столько же, сколько о благополучии любого человека, то есть более чем достаточно. И он не хотел… это не измена, потому что Лайт никогда бы так не поступил. Ни с Мисой, ни с кем-либо еще. Он и Миса даже не были физически близки, так что это не… это… это Эл, вот что это такое. Эл совратил его, практически принудил к этому. Эл — взрослый человек, это у него есть власть, это он заставляет спать в своей постели подростка. Лайт здесь жертва, и не о чем больше говорить. Так что все нормально. Лайт не изменял. Лайт не делал ничего плохого. Это вина Эла. Во всем виноват Эл, и он заслуживает испытывать боль, и страдать, и лежать обездвиженным, пока Лайт… — Лайт-кун? — острой занозой врезается в его мыслительный процесс голос Эла. Лайт кидает на него взгляд, оттесняя мысленные образы обратно на задворки сознания. — Все ли в порядке? Лайт улыбается, хотя и не уверен в положительном ответе. — Все прекрасно, — говорит он, потому что принято говорить именно так, и слова ответа так естественно формируются в его горле, скатываются с губ и искренне звучат, что он и сам уже почти убежден в их истинности. Но колебания остаются. Потому что то, что он испытал сейчас, вспыхнуло в нем, как пламя из ниоткуда, распаленное чувствами, о которых он даже не подозревал. Он, конечно, уже некоторое время питал враждебность по отношению к Элу, но он никогда… такого не было никогда. Эл растянулся под ним всем телом, отбиваясь длинными, бледными конечностями, пока Лайт необузданно трахает его. Возможно, он умоляет. И у него идет кровь… Образ с грохотом проносится сквозь него, и от этого у него встает, хотя в то же время неприятно екает в животе. Откуда это в нем? Он не из тех, кто должен думать о таких вещах. У него возникает странное ощущение, и уже не в первый раз, что Эл может читать его мысли, и прямо сейчас с легким интересом изучает жестокую порнографическую фантазию в голове Лайта, глядя на него своими омутами черных глаз. Однако все, что он говорит, тупо склонив голову набок — это: — Хочешь эскимо? Лайт отказывается и пытается вернуться к документации. Старается не думать об Эле, или Мисе, или о чем-то еще, кроме отчетов, но влажный, шумный звук эловского рта перетягивает все внимание на себя. Лайту уже невыносимо хочется его стукнуть. Вместо этого он выжидает долгие часы до окончания рабочего дня, не забывает попросить отца передать привет маме и Саю и дружелюбно улыбается Мацуде, когда тот машет на прощание. Потом хватает Эла за цепь, тащит в коридор и, не потрудившись добраться до спальни, запускает пальцы ему в волосы и затягивает в грубый поцелуй. Все начинается как приступ неуправляемого насилия, но при первом же касании — когда Эл испуганно вздрагивает в его руках — Лайт внезапно осекается, чувствуя себя почти виноватым. Тот образ так и не идет у него из головы, и он пытается вытеснить его, вслушиваясь в слабые стоны, которые Эл выдыхает ему в рот, ощущая, как его бедра склоняются навстречу. Он не хочет всерьез причинять ему вред, пусть даже Эл часто этого заслуживает. Лайт не такой человек — не такой! — и его не интересует сексуальное насилие над Элом или кем-либо другим. Да секс с кем-то другим ему и не нужен, честно. Это своего рода извинение — Эл даже не подозревает, за что; но применять силу сейчас рука не поднимается, противно от себя, — и Лайт ослабляет хватку до нежной, мягко погружаясь губами в бледную линию его челюсти. Эл дрожит и охотно отзывается, покусывая Лайта за ухо, поглаживая его вверх-вниз тонкими пальцами по спине. Это приятно — пожалуй, лучше, чем когда-либо, потому что за эти недолгие минуты, прижатый к стене длинного белого коридора с ослепляющими флуоресцентными лампами, Лайт забывает об игре, забывает о соревновании и расправе и о том, какой Эл плохой, плохой человек, и остаются только его взъерошенные вихры, и линия его позвонков, и как они выгибаются под его прикосновениями. С приходом оргазма его голос срывается на чем-то вроде «Ла…», и он судорожно захлебывается воздухом, тяжело дыша Лайту в плечо.

***

два месяца спустя.

***

Когда Лайт касается бумаги — когда все возвращается к нему потоком великой и разрушительной силы, кружится в нем, как приливная волна, как Бог, — то первое, что он ясно осознает, когда сидит ошарашенный в вертолете — тот самый образ: Эл, под ним, окровавленный, сломленный и принадлежащий ему. Он знает, что не должен, знает, что это совсем не по плану, но он этого хочет. Он хочет Эла. Ничего не изменилось, и в то же время изменилось все.

***

двумя месяцами ранее.

***

Ночь отбрасывает голубые тени по всей комнате; ритмичное дыхание Лайта, как мантра, раздается в темноте. Ноутбук Эла погас от долгого простоя, и, хотя он знает, что нужно поднять его, поводить по тачпаду и вернуться к работе, он не может заставить себя пошевелиться. Строго говоря, у них не было полового акта, но Эл чувствует себя, одним словом, заебанным. Пустым и иссушенным до дна, словно Лайт исподтишка высосал из него жизнь. Сегодня вечером в его глазах было что-то самоуверенное и почти опасное, даже в своей мягкости. Как будто Кира чуть не вспомнил, что он Кира — если вообще когда-нибудь забывал. Может, Лайт всю дорогу разыгрывал комедию, а сегодня в первый раз выдал себя взглядом? Но если судить по виду — да и по ощущениям тоже, — причинять Элу вред он вроде бы не хотел. А впрочем, конечно же, этого не видно. Он замечательный актер. Должно быть, про себя он все это время замышлял его смерть — даже когда гладил его, оставляя рваные, запыхавшиеся поцелуи на лбу и висках. И даже если это не так, даже если бы в мягкости его рук был намек на искренность, это не имеет значения. Лучше перестраховаться, думает Эл, наблюдая, как крутится, жужжа, вентилятор под потолком. Конечно, все не так сложно, как он себе рисует. Мозг Эла всегда был чрезмерно склонен все усложнять. Лайт — это Кира, а Эл — это Эл. Иногда прикосновения Лайта к нему неприятны, иногда — не очень. И это нормально, это можно считать за норму. Эл феноменально успешен в своей профессии, и нет причин, по которым он не должен получать от нее удовольствие. Не сказать, чтобы раньше не получал, но это было давно, и… это уже совсем другая история. Он слышит шелест простыней и ощущает, как кровать покачнулась, затем оглядывается и видит сонно моргающего Лайта. Его миловидное лицо залито усталым и не вполне соображающим выражением. — Привет, — шепчет он через мгновение, улыбаясь ему. Так искренне, что у Эла щемит что-то внутри, и он опускает глаза, разглядывая силуэты теней на покрывале. — Добрый вечер, Лайт-кун, — приглушенно бормочет он, наполовину утопая лицом в подушке. Лайт оглядывается на часы у изголовья. — Уже утро, — говорит он. Эл устремляет взгляд обратно на Лайта: тот лежит на боку, почти копируя его собственную сгорбленную позу. Между ними повисает молчание — не натянутое до предела из-за неловкости или недоверия, нет, напротив: слишком свободное и непринужденное, как будто они уже много лет спят в одной постели, — и от этого как-то неуютно. Эл предпочитает думать, что это самовнушение — некая эмоция, которую он перенес на Лайта из-за вопиющего сходства между собой и Кирой, — но все же он не уверен в этом до конца. Ему не нравится идея, что какой-то много мнящий о себе подросток может быть его родственной душой, но она налицо. Ему вообще не нравится идея иметь родственную душу: понятие не только безвкусное и чересчур сентиментальное, но оно и звучит неправдоподобно. Нет человека, который был бы как остров*, но L — это гребаный континент, целый массив смертоносных земель, и чтобы добраться до него, нужно переплыть океан. Немногие люди пытались добраться до него, и еще меньшему количеству это удавалось. Однако Лайт — не пытается. Он играет в попытки сближения, изображает привязанность — но он мальчишка, и вполовину не такой искусный во лжи, как он думает. Во всяком случае, не в этом отношении. И то, что Эл чувствует такую близость к нему сейчас, тревожит его. Как будто океан взял и высох. — А, — тихо отвечает он. Просто так, не особо представляя, что ему еще делать. — С тобой все хорошо? — спрашивает Лайт, наклоняясь ближе. От него пахнет теплой кожей и сексом. Эл был бы не против, если бы он поцеловал его, и в то же время против. Есть то, что он хочет сказать, но не хочет, чтобы Лайт это слышал. Порой он мечтает уехать из Японии, бросить с концами дело Киры и вернуться в Англию. Там его ждут пасмурные дни и покатые холмы, и ах, как легко было бы просто уйти. Но Эл не ищет легких путей, и он не сдается. Он взялся за это дело и доведет его до конца. Он отправит Лайта Ягами за решетку или, может быть, на электрический стул. Мысль густым тяжелым комом застревает внутри, и, чтобы отогнать ее, он слегка наклоняет голову и спрашивает: — Лайт, я когда-нибудь говорил, как мне нравятся твои волосы? И это правда. У него приятный цвет волос — неожиданный при его наследственности, ну да что тут говорить, он во всех смыслах феномен. Они свисают ему на глаза, придавая юный и ребячливый вид, даже когда он ведет себя вопреки и тому, и другому. У него красивые волосы. Он красивый. Факт, поразительный в своей простоте. Но Эл говорит так, только чтобы заполнить тишину — очередное шутливое, легкомысленное замечание, какими он обычно отделывается от любителей лезть в душу со своими вопросами. Лайт качает головой и резко падает обратно на постель, но улыбается. — Ты такое трепло, — говорит он, отворачиваясь в сторону. — Я еще посплю. — У него добрый голос, и он пронзает Эла резким предчувствием беды. Иногда он мечтает тоже заснуть, только бы не находиться в сознании. — Доброе утро, — тихо произносит он, пока Лайт снова проваливается в дремоту.