Ночи

У французов есть про это поговорка. У этих сволочей на все есть поговорки, и они всегда правы. «Проститься — это немножко умереть».

Рэймонд Чандлер «Долгое прощание»

Он сколачивает для себя ящик. Он великолепный строитель, искусный скульптор, когда дело касается небольших замкнутых пространств, и он стоит посреди своей спальни — своей, Лайта, или их общей, неважно; сейчас имеет значение только символизм — и мастерит себе ящик, где он не может пошевелить рукой или ногой, не может подумать ни одну мысль. Он становится чем-то несуществующим, всего на миг — а больше ему и не требуется, чтобы моргнуть и неслышно вздохнуть, пытаясь привести себя в порядок. Раздается стук. Он не реагирует. На плечо тяжело опускается горячая ладонь Айбера, скованная и зажатая, что для него нехарактерно. — Привет, — говорит Айбер. — Убери руки. Эл не стряхивает его руку и не пытается уклониться, просто ставит перед фактом: «Ты можешь коснуться меня только тогда, когда я скажу, что можно, и сейчас тебе касаться меня нельзя». В его ящик закрадывается приступ раздражения, когда Айбер никак не реагирует. Его хватка усиливается, вены перекатываются под кожей, и затем Эла резко разворачивают лицом к себе. Лицо Айбера лишено своего обычного легкомыслия, он выглядит странно задумчивым, как будто эта ситуация озадачила его гораздо больше, чем обычно. Сзади в дверях сдержанно застыла Уэди. — Давай со мной без этой хрени, Эл, — говорит он беззлобно, но достаточно твердо. Эл хмурится. Такое нужно пресекать в зародыше, если он не хочет, чтобы ситуация вышла из-под контроля — сейчас у него и так хватает забот. — А что? — спрашивает он. — Ты думаешь, что ты так важен? Что ты у меня на каком-то особом счету? Лайт Ягами думал так же, и ты сам видишь, что с ним сделало это убеждение. Все это Эл проговаривает без выражения, и с каждым словом Айбер морщит лоб, как пес, пытающийся понять человеческую речь. Сейчас Эл почти ничего к нему не испытывает, кроме отвращения. Сейчас ему противно все вокруг, особенно то, что находится за пределами его ящика — больные, чуждые, заразные вещи. — Неужели тебе не надоедает… — начинает Айбер, затем останавливается и качает головой. — Ладно, забей. Он пробирается мимо Уэди и вылетает из комнаты, словно гора, убегающая от Магомета. Эл тут же начинает по нему скучать — скучать по отвращению и лихорадке, сопровождающим чувство страха. Правда, Уэди все еще тут, но она далеко не так опасна, потому что она никогда не пыталась узнать его — не так, как это делал Айбер, и как это удалось Лайту. Она держится очень по-деловому. — Он собирается убить нас? — осведомляется она. — Айбера и меня? Нет, я готова на многое, но есть предел… — Он не узнает ваших имен. Пока я жив. — Он говорит это не потому, что так уверен, а просто чтобы заставить ее уйти. Это не работает. — А что, если он убьет тебя? Если ты когда-то был в безопасности, то не сейчас. Не после такого. — Она играет с зажигалкой, постукивая ногтями по корпусу; нервно, но беззвучно. — Будь ты действительно таким гением, ты бы скрылся. Сейчас же. Расследуй дело из другой локации. Если он еще не знает твоего имени — это вопрос времени. Не тяни, уходи скорее. Выражение ее лица еще более отстраненное, чем у Айбера, и если она действительно переживает за его жизнь, а не только за свою, то, видимо, она решила этого не показывать. Такая холодность с ее стороны немного успокаивает Эла — так, как может успокоить что-то неприглядное, но давно знакомое. — Я не буду убегать от ребенка с комплексом бога, — отвечает он, исторгая эти слова как боевой клич; призыв к оружию, взывающий в пустоту. — Не только у него есть комплекс бога. Эл мигает. — Уэди, — мягко говорит он, — уходи. Она повинуется. Какое-то время он стоит, потом присаживается. Мир вокруг потерял очертания, его густо заволокло дымкой оседающего внутри чувства бессмысленности происходящего. У него есть цель, есть работа, которую нужно выполнить, но нет никакого желания, и все это кажется пустой тратой времени, просто попыткой заполнить еще не заполненное пространство. Лайт собирается убить его, и Эл знает, чисто из логических соображений, что он должен его остановить. Только у него никак не получается набраться сил, чтобы начать. Он откидывается назад, ногами все еще касаясь земли; волосы безобразной короной разлетаются в стороны. В его воображении рисуется мир, где он мог бы мыслить ясно, мир, где он ничего особенного из себя не представляет, а Лайт — просто Лайт: тот Лайт, которым он был, тот, кто живет между маской и истиной, та противоречивая, юная часть его, застрявшая где-то посередине, которая помогала Элу чувствовать себя не таким слабым на фоне его собственной слабости — и они могли бы поселиться где-нибудь вместе. В таком месте и такой обстановке, где не нужны цепи, где можно увиливать от правдивых ответов ради развлечения, а не из страха; можно отделиться от остального мира и создать свой собственный. Лайт читал бы газету, а Эл покоился головой на его коленях, и эта картина была бы скучной и красивой в своей банальности, до чертиков надоевшей, но никогда — смертельно опасной. Может быть, они бы разошлись и пошли каждый своим путем, и кто знает, вдруг в этом теоретическом мире-в-небытие это не имело бы большого значения, не стоило бы смертного приговора. Он сдувает с глаз прядь волос и чувствует себя далеко отсюда.

***

Требуется время, чтобы уговорить Рем, и даже когда она соглашается, разбираться с каждой деталью — это боль. Ей непременно нужно знать все подробности: как в деле участвует Миса, что будет значить то или это, что случится, если что-то пойдет не так; и Лайт вынужден снова и снова объяснять, что ничего плохого не случится, пока Рем выполняет свои обязанности. К тому времени, когда она наконец соглашается, он пропускает три звонка от Мисы; приходится вытерпеть шквал визгов и объятий на ступенях следственного управления, чтобы подсунуть ей в карман записку. От нее пахнет малиной, ее маленькие ручки тонут в его руках. Она ощущается для него не девушкой, а скорее надоедливой сестренкой, которую, как это и бывает с сестренками, надо постоянно успокаивать. При этой мысли он, закономерно, сразу же вспоминает о Саю, а дальше — о том, насколько все изменится после того. К нему вернется самостоятельность, он сможет навестить сестру и мать, когда пожелает; сможет идти куда угодно. Для него открыт весь мир, и единственное, что стоит на пути — это Эл. — Передай от меня привет Рюзаки и остальным! — весело кричит Миса, ускакивая прочь и мастерски скрывая любое удивление насчет секретной записки. Что ж, хотя бы в этом она не подвела. Лайт поднимается на лифте в главную комнату, где находит Эла, сгорбившегося в кресле, что в последнее время бывает с ним нечасто; он ест сладкие палочки и тихо переговаривается с Мацудой. Лайт хмурится. На секунду ему представляется Мацуда, нагнувшийся над Элом — в туалетной кабинке, в кладовке, где угодно — с красным лицом и без ума от своего счастья. Эл мог бы отдаться ему, например, за преданность, или не более чем из банального человеческого отчаяния. Маловероятный сценарий, но Лайт все равно прокручивает его в голове, чтобы как-то оправдать для себя поднимающееся отвращение при виде этих двоих. — А потом Ватари сказал, что ты просто пошутил, что, честно говоря, было своего рода облегчением. За тетрадкой всюду следует шинигами, и, ну как сказать — может, это и не опасно, но как-то неуютно, когда он висит тут рядом с тобой, пока ты занят… о, Лайт, привет! Как там Миса-Миса? Лайт кидает какую-то успокоительную общую фразу, и Мацуда тут же забрасывает его новыми вопросами: что с его губой, почему у Эла синяк, неужели они подрались, из-за чего, и все ли сейчас хорошо, и не хотят ли они приложить лед, а то если надо, Мацуда тут же принесет. Лайт отказывается, но Эл говорит «да» — видимо, чтобы избавиться от его общества, — и они остаются вдвоем, окутанные теплым жужжанием компьютерных систем и тихой болтовней остальной команды. Лайт смотрит на цветущий пурпурный синяк у Эла в уголке рта, растекшийся далеко вниз по челюсти и переходящий в уродливый желтый цвет ближе к щеке. Он являет собой болезненный, иссохший вид, и красив исключительно за счет эстетики безобразного. Язык Лайта бессознательно облизывает заживающую губу. У него по всему телу полно еще более серьезных ушибов, и по идее, он имеет полное право все еще злиться — но почему-то не злится. За все время, проведенное ими вместе, Эл упомянул множество профессиональных травм, заработанных им на службе правосудия. Особой романтики в его описаниях не было, но Лайт каждый раз думал, что страдания на благо мира должны приносить большое удовлетворение. И его текущие мучения и страдания, пусть и не совсем такие же, внушают ему странное чувство гордости. Он садится и внезапно говорит: — Как ты думаешь, сколько костей ты сломал за свою жизнь? И одновременно Эл бормочет под нос: — Послезавтра у меня день рождения. Оба ошарашенно молчат, и Лайт чувствует себя очень глупо из-за своего неуместного вопроса, так что не сразу вникает в то, что только что сказал Эл; а когда до него доходит — он невольно восхищается, как блестяще это у них получилось. «Как стихи», — думает он. Как будто он именно так и задумал. — Двадцать пять? — спрашивает он. Эл поднимает брови. — Ну, не так много. Но больше десяти. Лайт не сразу понимает, о чем речь — костей, а не лет. Впечатляет. Больше десяти сломанных костей — это прилично. — Я имел в виду, сколько лет тебе исполнится, — говорит он. — А. Тогда все верно. Какое-то время они молчат. Было бы очень неловко, но оба и так чувствуют себя максимально по-дурацки, и поэтому выходит даже забавно, в некотором роде, печально. Лайт чувствует себя слегка одурманенным, а Эл витает где-то далеко. Вся эта ситуация — полная катастрофа, хуже уже не сделаешь, даже если они оба приложат все усилия. Во всяком случае, именно на это делает ставку Лайт. От его внезапного решения и спонтанного изменения планов зависит судьба целого мира. Это настолько ужасно в своей грандиозности, что с такого расстояния выглядит как гротеск. В конце концов Мацуда возвращается с пакетом льда. Эл натянуто благодарит его и не берет пакет, так что за него это делает Лайт. Он закатывает глаза и прикладывает лед к ушибам детектива, чувствуя себя задерганной матерью умственно отсталого ребенка. Эл зажмуривается от резкого воздействия холода, стискивая зубы. Лайт хочет поцеловать его веки, погладить изгибы головы. Вместо этого он говорит: — Будь у тебя возможность, ты бы забрал меня с собой? Эл моргает и открывает глаза, но Лайт не смотрит на него, продолжая: — В Англию или куда ты там планируешь отправиться, когда все это закончится. Я знаю, что этого не будет, но ты бы взял меня, если бы мог? Он чувствует, как Эл разглядывает изгиб его шеи. Он очень серьезен и как будто одновременно намного старше и намного моложе 25 лет. Что угодно, но не 25. — Ты бы возненавидел английскую погоду, — наконец отвечает тот, и Лайт больше не настаивает.

***

Бессмысленность ярких трагедий в том, что события между ними кажутся хаотичным набором случайностей. Фильм можно сократить, сделав нарезку из ключевых сцен; по книге можно сделать краткий пересказ; но реальная жизнь не так лаконична с точки зрения повествования. Как бы ни хотелось растянуть атмосферу события и на следующий день, все неумолимо возвращается к обыденному ходу вещей. Вот так Лайт душит его и трахает, и в ответ самого Лайта избивают и приковывают к стулу, но на следующий день становится уже утомительно таить обиду и затягивать кризис. Так что все идет своим чередом. — Я нашел тайник Уэди! — возвещает Эл при виде Лайта. Он ловит его на лестнице, держа в руках бутылку с чем-то очень высокоградусным. — И? — выжидательно спрашивает Лайт. — И, — продолжает Эл, — я предлагаю это выпить и заняться сексом. Пауза. — Я не пью, — неуверенно отвечает Лайт. Он выглядит удивленным и немного нервным. Эл пожимает плечами. — Тогда мы можем просто заняться сексом. Кончается тем, что они пьют и не занимаются сексом. Для вечеринки они выбирают комнату Лайта, которая свободна от совместных тактильных воспоминаний, а располагаются в итоге на полу — чистые, хрустящие простыни, заправленные по краям кровати, трогать жалко — и сперва делают маленькие глотки, потом побольше, а затем просто лежат рядом на колючем ковре, наблюдая, как дымчато мерцают над головой потолочные светильники. Оказывается, валяться на полу, пить и бездельничать не так размазывает в кисель, если у тебя есть собутыльник — тот, кто пьянеет гораздо быстрее и основательнее, улыбается тебе красивыми глазами и ласкает тебя изящными руками. В какой-то момент Эл вскарабкивается на Лайта верхом — обратную позицию им сейчас не осилить — и они неторопливо целуются и невпопад двигаются друг против друга, но все это так ни во что и не выливается (каламбур случайный). Больше всего это похоже на схватку со зверем: каждый из них пытается загнать другого в определенное положение, каждый по-своему несуразен и жалок — по крайней мере, он думает, даже надеется, что Лайт жалок. Конечно, велики шансы, что это все шоу, очередная игра в притворство — но опять же, такие шансы есть всегда, и Элу в любом случае сейчас не до этого. «Завтра», — говорит он себе. Завтра он поймает Киру, завтра спасет мир. Может быть, послезавтра. Он уже обсуждал в частном порядке с Ватари детали проверки правила 13 дней, но для надежности собирается принять дополнительные меры. Только собирается. А пока он гладит Лайта по бедру и утыкается лицом в изгиб плеча, прижимаясь щекой к его ключице. Они ведут беседы — несвязно, вполсилы и без особого содержания. Лайт что-то ляпнет, а Эл ответит, и все кубарем катится дальше — слепой, ведущий слепого к чему-то вроде странной близости, в которую они проваливаются через неравные промежутки времени, мало осознавая происходящее. — Я не люблю животных, — в какой-то момент говорит Лайт. — Саю всегда хотела кошку, но она бы не стала о ней заботиться, это пришлось бы делать мне, и все это знали, поэтому у нее никогда не было кошки. — Почему тебе пришлось бы заботиться о кошке? — Потому что сестра бы не стала. — Но ты же не любишь животных. — Я много чего не люблю. Лайт лежит рядом и перебирает рукой его волосы, его голос тихий, усталый и утомляющий. Эл хочет поцеловать его, но у него затекла рука, и кажется, что эти две вещи каким-то образом связаны друг с другом. — В мою юность у нас была собака, — вместо этого говорит он. — Большая, тупая, трусливая зверюга, которая кусалась только тогда, когда уверена, что не будет никаких последствий. Страхолюдная была животина. Я не помню, как ее звали. Скучаю по ней. — Она умерла? — уточняет Лайт. — Конечно, умерла. Все когда-нибудь умирают. — Но не ты. — Нет, до этого я еще не дошел. — Ты не умрешь. Ты не… я думаю, что ты не умрешь. — Очень мило с твоей стороны. — Я не имел в виду ничего милого. — Ну да, от тебя я этого и не ждал. Тогда они наконец целуются, причем Лайт тянется к нему первым. На вкус он сильно отдает алкоголем, с привкусом болезни, тяжести и безрассудства, которому нет названия. В этот момент Эл чувствует себя готовым тут же сбежать и скрыться вместе с ним, за исключением свадьбы и самого путешествия, да и придется захватить с собой Ватари… так что, наверное, он все-таки хочет «сбежать» в переносном смысле. Он хочет и удовлетворенно лелеет эту мечту, и это радует его примерно так же, как и сам поступок. «Любовь» — всегда такое неуместное слово, но в эту ситуацию оно прекрасно вписывается, и Эл оставляет его маячить на задворках сознания, как ему одному понятную шутку. — Тот парень, — вдруг вспоминает Лайт, — тот, кто знал имена… — Я его выдумал, — бормочет Эл. — Вот как. Так легко протекает их разговор. — Я солгал тебе, когда сказал, что ты мой первый друг, — говорит Эл в другой раз. Лайт усмехается, делая большой глоток. — Думаешь, я сам этого не понял? — Нет. Я думаю, ты понял, но не в том смысле. Теперь мы, наверное, все же друзья, но у меня были друзья и раньше, и даже более близкие. — Айбер и Уэди? — Да, и другие люди из той же категории. — Такие люди — не друзья. — Значит, у меня никогда не было никаких друзей, включая тебя. — Видимо, у меня их тоже не было. Эл как будто слышит сирены внизу на улицах, но умом он понимает, что это невозможно. Для этого они слишком высоко забрались, а у здания надежная звукоизоляция. Он чувствует теплые губы Лайта у виска. Они уже не обнимаются — просто оба размякли, и один случайно оказался наполовину на другом. Челка Лайта щекочет его лоб. — А мы ведь не те блестящие умы, которых из себя строим, — произносит Эл то, чего утром почему-то не вспомнит. — Оба просто грандиозные, дутые фальшивки. Лайт садится, с любопытством глядя на него. Затем, не успев сказать ничего в ответ, он отклоняется в сторону, протягивая руку, чтобы не упасть, и его тут же рвет на ковер. Его тело сотрясается от спазмов, обессиленно дрожа. К тому времени, когда Эл думает помочь ему дойти до унитаза, он уже заканчивает и садится, вытирая губы и озадаченно хмурясь, словно не веря, что только что это сделал. Затем он стонет, потирая рукой лоб. — Полностью согласен, — отвечает Эл, закидывая руку Лайта себе на плечо. С трудом он подтаскивает его к кровати, бесцеремонно бросает на матрас и пытается уложить в положение, подходящее для сна. Лайт ведет себя не слишком покладисто. Он скулит что-то из глубины горла и отпихивает его руки. Эл думает достать теплое влажное полотенце и стереть излишки рвоты с лица Лайта, но такая нежная забота кажется излишней и к тому же слишком чуждой его натуре, поэтому он ограничивается тем, что приносит ему ведро и выключает свет. — Мои носки… — бормочет Лайт, сонно моргая из-под кончиков волос. — А что с ними? — Ногам жарко, — отвечает тот. Как-то странно и грустно видеть его таким. Сейчас Эл, вроде как, должен чувствовать себя сильным, имея такое физическое преимущество — но на деле он ощущает неловкость, словно он вторгся в чужое личное пространство. Как папарацци, исподтишка снимающий голливудского актера без грима, плачущего в грязном закоулке. Он подходит к изножью кровати, снимает носки с Лайта и кладет их рядом на простыню. — Так лучше? — спрашивает он, поглаживая большим пальцем изгиб стопы. Ноги Лайта так же прекрасны, как и все остальное. — Ммм, — мямлит Лайт, почти провалившийся в сон. Эл звонит Ватари и просит убраться в комнате, затем выходит в коридор, тихо закрывая за собой дверь. Голова затуманена и отяжелела, но в полумраке раннего утра он почему-то чувствует, что стал мягче, словно жизнь увиделась ему не такой мрачной, как он привык себе ее рисовать. Мелодрама была его тихим спутником в течение всего расследования — необходимый поворот в истории, которая иначе бы слишком усложнилась. Он сконструировал понятия добра и зла: одно для себя, другое для Лайта, — но, умудренный опытом, он не может не понимать, что это никогда не будет так просто. Лайт — хрупкий мальчик, непривычный к спиртному, и «зло» — слишком примитивная для него характеристика. Точно так же «добро» и близко не отражает то, чем является Эл. Он плетется по коридору дальше. Нужно найти Айбера, если тот не спит, а если спит — то разбудить его. Конечно, не для того, чтобы извиниться — извинения в привычку Эла не входят, — но чтобы донести до него: пусть он никоим образом не является особенным или незаменимым, все же он ценный член команды, и Эл предпочел бы не терять такого сотрудника. Он не уверен в истинности ни первого, ни второго утверждений, но истина в текущей ситуации уже не важна. Главное сейчас — сохранить стабильность. Он поворачивает за угол, перебирая в уме список бессмысленных банальностей, пытаясь найти что-то подходящее, простое и конкретное: не слащаво-романтичное, вроде «Ты мне нужен», но немного ласковее, чем «Я предпочел бы не увольнять тебя», — когда вдруг его шеи что-то касается. Почти безболезненный укол, но вслед за ним по вене растекается острая, судорожная боль. Его заносит в сторону, рука тянется вверх, но недостаточно быстро: яд уже проник внутрь, всасываясь в кровоток, заставляя кружиться голову, делая нескладными движения. Он никого не видит, но чувствует, что тут кто-то есть, кто-то наблюдает за ним… его ноги подкашиваются, глаза застилает кромешная тьма, потом яркий свет, а потом… Кажется, он куда-то плывет. Плывет в никуда. Земля внизу становится все меньше, сокращается до точки и исчезает. И он исчезает вместе с ней.

***

Приятно, когда «тошнит» — это всего лишь фигура речи; а Лайт, учитывая, сколько времени он проводит рядом с Элом, хорошо в этом напрактиковался. Совсем другое дело — ощущать настоящую тошноту в желудке и настоящие, в прямом смысле, рвотные позывы. Еще полусонный, он успевает пройти половину пути до ванной и чуть-чуть не попадает в дверной проем, исправляя курс движения как раз вовремя, чтобы наклониться над унитазом и хорошенько проблеваться. Затем он слышит стук; должно быть, этот звук и разбудил его, но он не может набраться сил и выдавить вежливый ответ, так как с трудом стоит на ногах и еле дышит. Его голова по ощущению как аквариум, а во рту вкус сушеной соломы, и ему хочется только одного — снова заснуть. У него замерзли ноги, и он не знает, где его носки. Снова стук. — Минуту! — кричит Лайт дрожащим, сбивающимся голосом. Он смывает унитаз и чистит зубы, затем повторно чистит зубы для большей надежности. Пользоваться зубной нитью он сейчас не способен. К тому времени, как он добредает до двери, во рту все еще мерзкий привкус, только с мятным оттенком. Ватари аккуратно ухожен, его костюм хорошо выглажен; он оглядывает Лайта с отстраненным любопытством, что заставляет того остро чувствовать свою ущербность. И куда запропастился Эл? Был бы Эл здесь, Лайт смотрелся бы на его фоне еще вполне прилично. — Что у вас? — спрашивает он, стараясь звучать как можно вежливее и одновременно чувствуя, что ему впору свернуться калачиком на полу и умереть. Усы Ватари оживляются. — Прошу прощения за беспокойство, Ягами, — произносит он не особо извиняющимся голосом, — но думаю, вам лучше сойти вниз и присоединиться к нам. И тогда в голову Лайта врываются сразу несколько мыслей; сценарии мелькают в его измученном уме и искажают реальность, сжимая грудь мелкими спазмами; такие мысли, как: «они знают, они знают, что я Кира», или «они знают все про Эла и меня», или «кто-то умер», или «Миса облажалась, да, Миса, наверное, облажалась» — но мысль, на которой он останавливается, та, которая заглушает все остальные, сравнительно проста: «где же Эл?»

***

Ягами выглядит дерьмово. Довольно необычное явление, и Айбер не упускает возможности им насладиться; он стоит прислонившись к стене, спина его сведена злой судорогой. Рядом с ним Уэди, играющая роль то ли защитника, то ли голоса разума. — Не делай глупостей, — предупреждает она его тихим и на удивление трезвым тоном для человека, который постоянно находится в состоянии опьянения. Будь на его месте Эл, он попросил бы дать определение «глупости»; сказал бы, что это слово ничего не значит, если сначала говорящий не даст определения «разумных» действий и не примет во внимание всех особенностей текущей ситуации. Это «Не делай глупостей» — само по себе глупое и очень размытое высказывание. Уэди за эту лекцию послала бы его в жопу. Айбер, вероятно, всецело поддержал бы это мнение. Но Эла здесь нет, Эла здесь нет, и именно поэтому спина Айбера так напряжена, и поэтому его лоб мучительно сморщен, поэтому он так и не может обратить все в шутку. — Что значит «пропал»? — интересуется Лайт, чье лицо — идеальная маска наивного ангелочка, которую не затмевает даже отчетливая усталость в глазах или помятый, заспанный вид его одежды. Шеф тяжело вздыхает, лицо его покрыто морщинами, а глаза у него как у человека, давно вышедшего на пенсию. — Ватари-сан говорит, что он просканировал все здание, и мы послали Айзаву и Иде лично прочесать помещение, но никто его не видел уже несколько часов. — А что насчет его спальни? — сразу же говорит Лайт. — Там нет камер. — Все проверили, — отзывается Ватари. — Снизу доверху. Его больше нет. — Он не может просто «пропасть», он должен где-то быть. А как же вертолеты, лимузин? Может, он уехал? — И эту версию тоже рассматривали. — Ну, тогда, может быть, он вышел прогуляться? — вставляет Мацуда со своей вечной лыбой до ушей, робко теребя пальцы рук. — В смысле, я понимаю, что сейчас разгар расследования дела Киры, но, может, ему просто нужно было подышать воздухом. Такое иногда случается, верно? — С L — не случается, — вставляет с краю Айбер, не меняя своей сгорбленной позы, когда все взгляды устремляются на него. В глазах Ягами застыло недовольство, но и явное любопытство. Кажется, он действительно слегка встревожен исчезновением детектива — как будто не ясно, что это он за всем этим стоит. — Но я могу сказать вам, что случилось на самом деле, — продолжает Айбер, отчасти для того, чтобы заинтриговать аудиторию, и торжественно провозглашает в лучших традициях кинематографа: — Кира. — Это не… не может быть… — начинает Мацуда и тут же осекается. Наступает тишина, за которой все отчетливее выступает глухой гул компьютеров, пока следователи смотрят друг на друга со смутной умирающей надеждой, как будто ждут, что Эл вот-вот выскочит из-за угла и крикнет: «Попались!» и все снова будет хорошо. Конечно, ниоткуда он так и не выскакивает. Айбер отчаянно ненавидит их всех — не только Ягами, всех их. Они только тупо, бесполезно стоят в своих унылых серых костюмах, не имея ни малейшего представления о реальных масштабах катастрофы. Мало того, что больше некому остановить Киру — кого волнует Кира? — но то, что Эла больше нет… Эла и его костлявых коленок, угловатой фигуры и того, как он улыбался словам Айбера одними глазами, как он выгибался и крутился, становился торжественным и тихим, задумчивым и далеким, как будто внутри его головы была специальная комнатка, куда он уходил, запираясь на замок от остального мира. Его кожа всегда была теплой на ощупь, бледной и отчужденной, но теплой, как у живого существа, красивой в неловких проявлениях. Сколько Айбер потом трахал голливудских красоток и мальчиков из благотворительного фонда, сколькими телами заполнял пустоты, которые вырезал в нем Эл, в попытке воссоздать один-единственный момент. Это было еще до Аргентины, до того, как его поймали, до того, как он узнал, что детектив L им вообще занимается. Это было в чужом доме, на чужом свободном матрасе. Был солнечный день, и волосы Эла щекотно рисовали узоры на спине Айбера. Он процитировал одного знаменитого французского писателя, которого Айбер никогда не читал и не интересовался им. Потом он заснул — конечно, притворным сном, и тем самым окончательно раскрыл себя — но Айберу этот момент навсегда запомнился именно так: Эл заснул, пока Айбер обхватил своей рукой его запястье. — Я не могу считать его пропавшим, — громко возражает Лайт твердым, серьезным голосом. Звучит так, как будто он пробуется на роль во второсортной школьной пьесе. — Мы не… мы еще ничего не знаем. Полицейские кивают. Ватари выглядит мрачным и ничуть не убежденным, но ничего не говорит. Айбер тянется к сигарете Уэди, бесцеремонно выдергивает ее прямо из руки и делает долгую затяжку. Дым остервенело клубится в его горле. «Ужасная привычка». Он возвращает ей сигарету, выдыхает дым и трогается с места: сперва медленно, как всегда беспечно. Лишь когда он практически оказывается перед Лайтом, он протягивает руку, хватает его за воротник вчерашней рубашки и дергает на себя одним жестким, быстрым рывком. — Где он? — допытывается он, заставляя Лайта несуразно споткнуться. — Что вы… — задыхается Лайт, пытаясь сохранить равновесие. — Айбер-сан, пожалуйста, успокойтесь. — Его широко распахнутые, неискренние глаза беспорядочно бегают по комнате: не иначе, намечает выходы или продумывает план, оформляя свою ложь. — Хватит любезностей, Кира, — шипит Айбер, теребя его за шиворот. — Как ты узнал его имя? Он сам тебе сказал? — Эта идея вертелась у него в голове какое-то время: бесформенная и без видимой причины; но ведь только подумать, что детектив и вправду мог сообщить свое имя — не потому, что влюбился и Лайт так сильно очаровал его, а как часть плана; такую возможность не стоит исключать. — Ты его вежливо попросил? — Эй, перестань. Лайт не Кира! — возражает Мацуда, слабо потянув Айбера за руку. Его легко стряхивают. Айбер должен это сделать, потому что никто другой не сделает, потому что они безнадежно увязли во внушенном самим же себе заблуждении, что Лайт Ягами безвреден, не способен на жестокие и непредсказуемые поступки. Будь здесь Эл, все было бы по-другому, но Эла здесь нет — хотя он не мертв, не мертв, не может быть мертв — поэтому в бой бросается Айбер, намереваясь всем показать класс. Рука Ватари крепко ложится на его плечо, старая, узловатая и знакомая. — Айбер-сан, — произносит он с легкой ноткой понимания, — прошу вас. Это не поможет. Айбер рассматривает Ягами, не обращая внимания на лица остальных. Губа покрыта струпьями, все еще заживает после удара, и, вероятно, под одеждой он довольно побитый. Голень, живот, лицо: три самых уязвимых места, не говоря уже о гениталиях — и хотя Эл и не предостерегал его напрямую, он все равно оказал ему любезность и не стал трогать самое ценное. Тем не менее, даже в синяках, с красными глазами и помятый, Лайт остается одним из самых красивых людей, которых Айбер видел в своей жизни, и вероятно, из тех, кого когда-либо касался Эл. В какой-то степени он разделяет это очарование — но не больше. И не настолько, чтобы поверить, что Эл охотно подчинит не только свое тело, но и жизнь хорошенькому подростку с грандиозными идеями. Может быть, Эл скрывается. Или его похитили. Может, его похитили. Однако весь мир состоит из «может быть», и будь Эл здесь, он напомнил бы Айберу, что тот заблуждается и нелогично поступает, делая на голословные предположения такую ставку. Мацуда взволнованно краснеет, отступая от непосредственной досягаемости Айбера с выражением крайнего недоверия на лице. У шефа неодобрительно скривились усы. Моги, как обычно, молчит. Со своего стула Уэди выдыхает тонкую струйку дыма, отправляя ее наверх, к высоким вентиляционным отверстиям на потолке. — Где ты взял выпивку? — спрашивает она, лениво поднимая глаза на Лайта, и Айбер благодарит Бога, Иисуса и всех и вся за ее тихие слова и разумный тон. Хотя бы потому, что она несомненно на его стороне, даже если открыто этого не заявляет. — Ты явно с похмелья. Лайт сглатывает, слегка поправляя рубашку — классический виноватый подросток — и кивает. — Мы взяли ваш, — отвечает он, — в смысле, алкоголь. Эл сказал, что думает, вы не будете возражать. — Лайт?! — восклицает его отец, как и положено отцу, шокированный и потрясенный. Как будто обвинение в убийстве меркнет по сравнению с чудовищностью пьянства несовершеннолетних. — Он сказал, что завтра у него день рождения, — тихо поясняет Лайт. — Или, наверно, уже сегодня. — Вероятно, на этих словах ему захотелось скорбно уставиться в окно, но за неимением окон он просто цепляется взглядом за какую-то точку на стене и смотрит долго и вдаль, как будто видит сквозь нее. Может, он и в самом деле видит сквозь стены. Эта мысль была бы чуть более нелепой, если бы в последние несколько дней на Айбера несколько раз не натыкалось — или, скорее, налетало — гигантское, ужасающее чудовище с крайне тоскливым выражением лица. Если Лайт — это Кира, а Кира связан с силами шинигами, кто знает, что еще он может сделать и какие способности у него есть? В конце концов, ограничиваться простой тетрадкой как-то примитивно. — Это верно, — откликается Ватари, подтверждая, что у Эла действительно день рождения. Хм. Об этом Айбер не знал. И не уверен, что это сейчас важно. — Он хотел его отпраздновать, — отвечает Лайт, напряженно, будто еле сдерживает свои чувства. Простейшая техника с первых курсов актерского мастерства: Айбер освоил ее, когда еще хотел играть в кино, а не в преступном мире. — Мы напились и просто поговорили. Больше ничего, — врет он. Вечно, вечно врет. — Вчера вечером он в какой-то момент вернулся в свою комнату, и это был последний раз, когда я видел его. Не могу поверить… должен же он где-то быть! Мы должны его найти. Судя по виду Лайта, он мог бы разглагольствовать еще несколько минут, но Айбер не позволяет ему зайти так далеко. Он скрещивает руки и говорит: — Ну, допустим. А шинигами кто-нибудь видел?

***

Как-то раз он спрятался в багажном отделении: свернулся калачиком и затерялся в багаже, неудобно вывернув руку за чьим-то лыжным снаряжением, и просидел так несколько томительных часов. Когда самолет начали угонять, он стучался, пока его не выпустил один из измученных заложников, и пустил две пули в грудь охраннику, которого оставили наблюдать за пассажирами. Тело повалилось набок, прямо поперек ряда, где сидели мать-одиночка и двое ее маленьких сыновей. Эл предоставил им самим разбираться с этим и направился в кабину обезвреживать двух оставшихся угонщиков. Те легко сдались. Элу даже не пришлось ни с кем спать, чтобы раскрыть это дело. При том впечатлении, которое он любит производить, это еще не вся его работа: секс занимает 40 процентов против 60, и он помнит эти случаи яснее только потому, что они остро врезаются в память и лишали бы его сна по ночам, если бы он сам себя его не лишал. А так у него хватает и хакеров, и наемных убийц, и корпоративных шпионов, когда преступник не связан напрямую с самим преступлением и его не нужно изучать лицом к лицу. Расследования, размышляет он. Тела и руки, бедра, туловища, уши… Заурядные части человеческих тел, которые обычно и не запомнишь, — а он запоминает, каталогизирует и формирует на их основе обширные теории. Он вспоминает, какие бедра, туловища и уши у Лайта, а какие у Бейонда. Пытается понять, почему — в этом полумраке, где перед глазами только шершавая, пустая поверхность с несколькими трещинами и тонким слоем пыли — почему он вдруг вспомнил о том эпизоде в самолете, о той мучительной боли в плече… Он пробует пошевелиться. Вот в чем дело: подозрительно знакомые ощущения. Глаза резко, стремительно распахиваются; он лихорадочно обшаривает взглядом все вокруг, пытаясь переварить увиденное единым махом, как если бы он отхлебнул слишком большой глоток воды. Мелькающие обрывки реальности, поначалу разрозненные, затем странным образом — как это и бывает с органами чувств — складываются воедино, и вот Эл лежит с рукой, привязанной где-то над головой, в маленькой темной комнате при свете дешевой лампы, а на него уставилась огромная шинигами. — Привет, — обращается он к ней. Собственный голос кажется ему неподатливым и хриплым, отдаваясь пульсацией в голове. Она молчит. Так оказывается, он на кровати. Прикован к кровати. Ощущается знакомо и отчасти забавно: уж очень сентиментальная и наигранная ситуация — такое могло бы случиться с киношным детективом, а не настоящим. Комната скудная и ничем не примечательная: белесые стены, дешевая мебель из шпона, и это практически все. Простыней на кровати нет, матрас стандартный. Единственное, что в этом месте необычного — это Рем, долговязая, жилистая, мертвенного фиолетово-серого цвета. Она по-прежнему хранит молчание и недоуменно косится на него своим кошачьим глазом, словно его присутствие нарушает ее покой. Он прокручивает свои последние мысли: вспоминает, как снял с Лайта носки и уложил его спать; вспоминает коридор и ощущение тишины утра; вспоминает, как он уплыл в никуда. — Ты принесла меня сюда? — спрашивает он. Он уже видел, как шинигами проходит сквозь стену. Неудивительно, если она умеет и людей через стены проносить, умеет перемещать или усыплять по щелчку. Она не отвечает, поэтому он делает еще одну попытку: — Ты меня вырубила с помощью какой-то магии шинигами? — Я вколола тебе снотворное, — отзывается она поразительно низким, глухим голосом. — Вот как. — Взгляд Эла возвращается к трещине в потолке, скользит по углам комнаты в поисках уязвимостей. — Ну да, в принципе, и так тоже можно. Здесь нет окон и только одна дверь, на вид не такая уж прочная. Но даже если он сможет выпутаться из наручников и взломать ее — вряд ли Рем позволит ему далеко уйти. Он откидывается назад — косматая голова шлепается о голый матрас, без всяких простыней и подушек — и пытается устроиться так, чтобы не очень сильно давить на скованную руку, пока он ждет прихода Лайта.

***

Лицо Лайта впитывает прохладу ночного воздуха. Плотное скопление тел на улицах Токио знакомо, но неуютно: это совсем другой мир в отличие от того, с чем он привык себя ассоциировать. Перед ним проносятся яркие пятна, тяжелые запахи; вот она, живая и своевольная планета Земля, грязная, потрескавшаяся и шумная — парад человеческих слабостей. Он следует по карте на своем телефоне до квартиры, которую ему купила Миса (оплата наличными, вымышленное имя, черный парик — никто не отследит); не будучи здесь никогда раньше, он переживает, что не сможет сориентироваться, что не доберется туда вовремя, что он просчитался и что все пропало. Он роется в кармане в поисках ключа, который Рем подкинула вчера ему на тумбочку, сквозь стену за его кроватью, незаметно для камеры наблюдения. Ключ от замка, который держит взаперти небо, свет и тьму и все, что чего-то стоит в жизни. Он поворачивает его, дергает за ручку, и ему приходится дать ржавым петлям хороший толчок, чтобы дверь открылась. Внутри небольшая гостиная, еще меньшего размера кухня, базовый набор мебели — вот, в общем-то, и вся обстановка. Дальше идет дверь, длинная лестница, еще одна комнатка, коридор и еще одна дверь. Он открывает замок, руки подрагивают — вот и все, сейчас все и решится. Если комната окажется пустой, то все рухнет, то ничего из задуманного не получится… тогда Эл… Нет, нет, не думай об этом, не думай о том, что причиняет боль. Он распахивает дверь быстрее, чем сам ожидал от себя, встает в дверном проеме и тяжело дышит, охваченный облегчением. Эл на кровати. Эл, в своих ношеных джинсах и мешковатой рубашке, с растрепанными волосами и белой, сливающейся с матрасом кожей. Он медленно садится и встречает Лайта знакомым пустым взглядом, укоризненным в своей бесчувственности. Лайт любит его. Лайт любит его так, как только можно любить человека, который сжигает твой дом и вырезает твою семью, который насилует тебя и разоряет обломки. Лайт любит его так отчаянно, так неустанно и с такой огромной силой, что эта любовь уже неотъемлемо вросла в его плоть, как его глаза, уши или руки. Лайт стоит в дверях, и Лайт любит его. Эл лежит на кровати и говорит пустым голосом: — Итак? Он слегка наклоняет голову набок, волосы спадают ему на глаза прилипшими лоскутами. Не говоря ни слова, Лайт поворачивается к Рем и бросает на нее взгляд, который должен пробрать насквозь и дать ей понять, как сильно он недоволен. Он протягивает руку. Мидазолам находится в темной, почти полной бутылке, все просто — ввел иглу, набрал сколько нужно. Он щелкает по боковине, как делают по телевизору, выпускает лишний воздух и медленно подходит к кровати. — Итак, — эхом повторяет он, держа шприц и ясно показывая, что он собирается с ним делать. Эл наблюдает за траекторией его руки, но не пытается его остановить и послушно подчиняется, когда Лайт берет его за запястье, натягивая кожу и прижимая иглу к сгибу локтя. Он смотрит на него глазами, которые уверены, что они очень много знают, и говорит с полуулыбкой на лице: — Ты капитально обосрался, Кира. Его извращенное веселье угасает, когда Лайт вводит ему инъекцию, препарат заливает вены и проникает в организм. Он замедляется, останавливается и вздрагивает; глубокие сонные вздохи берут верх — и вот он просто тело, бессознательное и недееспособное. Лайт понимает его лишь наполовину, остальное — просто белый шум, жужжащий где-то на заднем плане его тихой победы. Эл здесь, и Эл не умер, он просто спит. Он ощущает царапающее, ненавистное чувство в горле, и тем сильнее он злится на Эла — за то, что ему нельзя быть мертвым, за то, что он его любит. Какое же нелепое слово. Смешно даже думать, смешно вертеть его на языке. «Любовь». Миса говорит, что любит его, но это другое — точно другое, ведь Миса не способна чувствовать то, что Лайт чувствует к Элу, никто не умеет и не может так чувствовать. Только он, только Эл. Он наклоняется, желая прижаться губами к его виску, желая раздеть его и обнять, лежа рядом. Все это кажется таким весомым, важным и необходимым. Руки как будто трясутся, или ему только кажется? Он вздыхает и откладывает шприц. Рем ждет его в коридоре, и только выйдя и закрыв за собой дверь, Лайт чувствует, что ему наконец-то хватает воздуха, чтобы ясно говорить, ясно мыслить. Он качает головой, пытаясь стряхнуть расплывающуюся на лице улыбку, но бесполезно — его разбирает смех, и вот он смеется во все горло. Подсознательно он дивится, как странно он, должно быть, выглядит со стороны, смеясь наедине с собой — и в компании бога смерти — в коридоре задрипанной квартирки, которую он поручил купить своей мнимой девушке, чтобы держать там своего настоящего парня. «Парень»? Ужасное слово для Эла. Ужасная ситуация. Лайт хохочет и никак не может остановиться. Рем смотрит на него так, будто это он тут большое грязное чудовище. Наконец он вытирает глаза, в последний раз качает головой и откидывается к двери, чувствуя себя виртуозным, блистательным и неудержимым. — Пятое ноября, — выразительно произносит он; веселье на его лице снова сменяется серьезным выражением. — Я велел тебе забрать его пятого ноября. Лайт знает, что шинигами умеют закатывать глаза — он много раз видел, как это делал Рюк. Рем не совсем умеет, но судя по ее виду, она старается. — А я тебе говорила, что я не знаю, когда это пятое ноября, — возражает она, по обыкновению, медленно и глухо чеканя слова. — Человеческий календарь странный и неточный. Он был один, там был проход, я им воспользовалась. Тебе же это было нужно? Лайт скрипит зубами и выпрямляется. — А как же камеры? — спрашивает он. — Есть слепые зоны. Рем по-своему бывает полезна, но ее упертая наглость просто несносна, и Лайт чувствует, как быстро улетучивается его хорошее настроение, перебирая в уме предстоящую работу. Вернуть свою тетрадь, подговорить Мису снова совершить сделку с глазами, отвлечь оперативную группу другими делами… Приговоры. Вокруг столько людей, столько бесполезных, недостойных людей, которые не заслуживают даже того, чтобы родиться, а Эл накачан препаратами и прикован цепью за этой дверью. Вот как это может быть справедливым? Мир несправедлив. В мире все неправильно, и Лайт должен это исправить, должен все сделать как надо. Он потирает переносицу, чувствуя себя вымотанным до предела. — Хорошо, — сдается он, — хорошо. Дверь только охраняй. Он не смотрит на Рем, не замечает никаких деталей вокруг — тихий щелчок замка, мягкий шорох ковра под своими ногами, тусклый свет комнаты — просто валится рядом с Элом на другую сторону кровати, ту сторону, где он всегда спит, и закрывает глаза. Комната пока не пропиталась его запахом. Но только пока.

***

Эл просыпается, по обыкновению, внезапно. Он замирает и напрягается всем телом, готовясь отразить атаку; затем постепенно расслабляется, осознав, что в данный момент ему ничего не угрожает. Голые стены, голый матрас, спазмы в плече. Левой рукой Лайт обнимает его за грудь, а носом прижимается к его шее, тихо посапывая. Он весь теплый на ощупь, его волосы соблазнительно спадают на глаза. Воистину, он очень привлекательный юноша. Теперь он еще и его похититель. Забавно, если подумать. Его похитил Кира. Кира убивает без особых церемоний, убивает любого, кто встает у него на пути, не задумываясь и не сомневаясь, а Эл удостоился целого похищения. До чего же наивно. Как будто это так просто — взять и присвоить всех, кто тебе нравится, засунуть их в клетку, кормить объедками, называть их своими и думать, что никто не придет и не узнает. Как будто это не самая тупая вещь из тех, что мог бы сделать Кира. — Какой же ты идиот, — тихо произносит он надтреснутым голосом — вероятно, из-за перебора с успокоительными. — Ослепительный, сияющий идиот. Этот ход не в духе Киры. Он ни разу не продуманный, не пунктуальный, не мастерский. Это наспех принятое решение человека неуверенного, напуганного, у которого не осталось других вариантов. Но ведь у Киры было множество вариантов! Он мог — даже должен был — убить его или, по крайней мере, спланировать его убийство. Похищение привлекает слишком много внимания, вызывает подозрения у всех, кто имеет к нему личный доступ, и значительно упрощает отслеживание преступления. Кира так не поступил бы, никогда… Зато Лайт Ягами мог бы. Всего лишь мальчик, глупый маленький мальчик с грандиозными представлениями о вещах, которых он не в состоянии постичь. Мальчик, который ценит Эла и дорожит им. Он безмятежно спит, и когда Эл выскальзывает из его хватки, он слегка сдвигается, с губ срывается стон — и только. В глазах все расплывается, голову ведет, и Эл опирается свободной рукой о стену. Препараты дают о себе знать. Два укола лекарства, которое он точно не распознал — вероятно, какая-то форма бензодиазепина, — введенные через относительно небольшой интервал, на пустой желудок, да еще и смешанные с внушительным количеством алкоголя в крови. Он смотрит на Лайта — тот полностью отключился. Вероятно, еще отсыпается после похмелья. Вот и хорошо, значит, у него есть запас времени. Цепь наручников короткая, не намного длиннее обычной пары полицейских наручников, но достаточно прочная: такая сломается только под большим давлением. Ничего, ничего. Он умеет с этим работать. Он проделывал это раньше, сможет сделать и сейчас. Стиснув зубы, он складывает руку, стараясь сделать ее как можно уже, и медленно начинает вытаскивать ее из манжеты. Наручник натирает, металл врезается в кожу. Только бы согнуть пальцы еще сильнее — еще чуть-чуть — и он сможет… — Не утруждайся, — любезно предостерегает Лайт, лениво моргая после пробуждения. На мгновение Эл замирает — точно шкодливый ребенок, пойманный на месте преступления, — и тут же поспешно возобновляет усилия. Кожа трескается, порезы жгут запястье, но это не беда. Ватари сделает ему перевязку, как только он доберется обратно в штаб. Лайт следит за ним, прищурившись, складки рубашки плавно скользят по его груди при каждом движении. Он наблюдает за Элом с таким любопытством, как будто не совсем понимает происходящее. Как будто желание спастись от человека, который обколол тебя снотворным и связал руки, не укладывается у него в голове. — Право же, — увещевает он, садясь. — Все будет в крови, и мне, как всегда, придется убирать за тобой. И на той стороне все равно ждет Рем. — Он зевает, вытянув руки над головой. — Она поймает тебя, не успеешь сделать и шага. А дальше будет еще несколько дверей и еще несколько засовов, а шинигами не так просто обогнать. Так что не трать зря силы, хорошо? Лучше возвращайся в постель. Эл стоит посреди чужой комнаты, чуть не вывихнув себе несколько пальцев в попытке освободиться. Эла похитили, Лайт — его похититель, и Лайт смотрит на него так, будто ожидает, что сейчас Эл сдастся и сделает что-нибудь примирительное, например, заберется к нему на колени. Странное чувство отрыва от реальности, будто они персонажи спектакля или ролевой игры. Как было с тем удушением: ситуация опасная, но Лайт витал так далеко, что не сознавал всей серьезности, да и не задумывался над этим. Нет, это положительно не сулит ничего хорошего. Гениальный мальчишка, который играет с целым миром, как с игрушкой. Блудный сын с динамитной шашкой. Эл наконец сдается. С наручником он так и не преуспел, к тому же острая боль причиняет ему серьезное неудобство. Он сразу переходит к делу: — Скажи, ты и правда сошел с ума? — Он резко вскидывает глаза на Лайта, наклоняя голову. Лайт молча улыбается. Нет, он ничего не понимает — совсем не понимает. — Ведь это же полный бред, — продолжает Эл, машинально начиная ходить взад-вперед. На такой короткой цепочке это получается с трудом, но он слишком нервничает и не в состоянии стоять на месте — настолько неправильно все происходящее. — Ты похитил меня, Лайт. Это глупый ход. Это несусветная глупость, понимаешь ты это? Его голос, исполненный тихого негодования, под конец набирает высоту. Как будто споришь с глухим и непроизвольно повышаешь тон, думая, что хоть так до него дойдет. Не доходит. Лайт отмахивается и прислоняется к изголовью: — Не драматизируй, тебе это не идет. Он выглядит странно самодовольным, как будто только и ждал, что его жертва запаникует. Да, Эл паникует, но совсем по другой причине. — Тебя поймают, — напоминает он, подходя ближе к Лайту и у самого края кровати внезапно останавливаясь, как если бы натолкнулся на невидимый барьер. — На что ты рассчитываешь? Каждый день выходить на работу со следственной группой, а потом что? Возвращаться ко мне домой, где тебя ждут говяжье жаркое и мартини? Он не уверен, пробовал ли Лайт когда-либо говяжье жаркое или интересовался этим блюдом, — но сейчас Эл не может припомнить подходящего японского эквивалента, да и не в блюде суть. Проблема в том, что все это — снежный шар. Лайт построил для них снежный шар под уютным куполом. Их старый мир — штаб-квартира, спальня, цепь — подходил к концу, приближаясь к установленному сроку, и вместо того чтобы принять это и сделать то, что положено — убить Эла, забрать Тетрадь смерти, каков бы ни был план — он пытается продлить медовый месяц на период быта и будней. Но в жизни так не бывает. Снежный шар не вечен: когда-нибудь он сломается и протечет. Так и Эл всегда вычисляет нужного ему мужчину — или женщину, ребенка, неважно. Затем этот этап заканчивается, и он переходит к следующему. Ну не может Лайт оставаться его подозреваемым навечно! Однако Лайт этого как будто не понимает. Даже тени осознания на его лице нет. Он только тихонько фыркает на комментарий о говяжьем жарком: — Ну, готовить тебе не придется, если ты об этом переживаешь. Эл качает головой. В кои-то веки он жалеет, что не носит ботинок — тогда можно было бы топнуть ногой и веско обозначить свою точку зрения, не дав себе шанса остаться непонятым. — Какой же ты дурачок, — отвечает он. — Убийство — это одно дело. Записывать имена в тетрадь легко: все, что нужно — это уметь писать. Но держать в плену живого человека из плоти и крови? Это совсем другое. Людям нужно есть, Лайт. Есть, пить, испражняться, им нужна физическая и умственная нагрузка, и… — Не веди себя так, будто я об этом не подумал, — хмурясь, говорит Лайт. Ну, хоть о чем-то он подумал заранее. — Я знаю… — Ничего ты не знаешь, — обрывает его Эл, наконец преодолевая этот невидимый барьер и наклонившись над кроватью с приподнятым коленом, почти нависая над Лайтом. — Ты совсем не знаешь людей, так же как ты ничего не знаешь об эмоциях или о том, как ими управлять. Вот что обычно делают люди? — говорит он, обличающе тыкая Лайта в грудь двумя длинными пальцами. — Когда они чувствуют то, что ты чувствуешь? Они приглашают человека на кофе, или может быть, в кино. А не приковывают его к кровати в каком-нибудь подвале. Это настоящий вызов, обвинительный акт, и преступление в данном случае — привязанность. Лайт смотрит на него широко раскрытыми, мальчишескими глазами, изумление в которых постепенно сменяется осознанием. Вот что он купил и за что заплатил, вот что он украл — не домашнее животное, не очередную Мису, не песика, что будет сидеть, стоять и валяться по команде, но живого человека. Эл — живой человек; человек со своим прошлым, с темными сторонами, с перечнем обязанностей и людьми, которые от него зависят. Чего Лайт не понимает, и не хочет понимать. Ему нужна кукла, изысканная и послушная вещица, с которой можно играть и владеть ею, но не познать. Не понять. Ну и пусть. Элу не нужно, чтобы его понимали. Он только хочет вернуть свою телесную неприкосновенность — хотя бы этот минимум. Однако до Лайта это не очень доходит, ибо, каким бы смышленым он ни был, его интеллект основан на аналитике, голых фактах. Эмоции явно не принимаются им в расчет, и уж тем более эмоции Эла. Он фыркает и встает с коленей, так что он и Эл оказываются на одном уровне. — А ты, можно подумать, образец социального приличия? — огрызается он. — Ты физически приковал меня к себе за запястье. На три месяца! — Это было нужно для расследования, — отвечает Эл взволнованным тоном, грозящим вот-вот сорваться. — А не потому, что мне приспичило с кем-то потрахаться после захвата мира. В его голосе перебор, сильный перебор с чувствами. Он обнажает голое тело, стирает себя до мяса — и все понимает, но как будто не может остановиться. — Есть Лайт Ягами, и есть Кира. — Он протягивает ладони, наглядно изображая две чаши весов. — Есть Рюзаки, и есть Эл. Нельзя получить сразу двоих. Либо выбери свидание за кофе и походы в кино, либо шинигами и массовые убийства. Или то, или это. Убей меня, сыграв в бога, или… или вернись к тому, кем ты был. Стань им. Стань Лайтом Ягами. Слова выходят торопливыми, и это больно, это больно, потому что… …это человек, с которым ему не хочется расставаться. — Я и есть Лайт Ягами, — возражает Лайт, хватая Эла за руку. Свободную руку, без наручника. Его пальцы теплые и знакомые, на ощупь такие же, как и всегда, но на самом деле другие. Эл вырывается из его хватки, так быстро, что чуть не падает с ног — удержаться удается только благодаря крепкой цепи. — Ты не он. Он… Нет, ты не он. — Я — это он, он — это я, — настаивает Лайт, ладонью обхватывая лицо Эла, — нет никакой разницы. Никакой разницы. Посмотри на меня. Эл смотрит. Губа того все еще покрыта ссадинами, а глаза необычно усталые, потускневшие по краям, но в них есть эта крошечная умная искорка — яркое, сияющее нечто, которое живет внутри него, которое и есть он. Нечто, что умеет играть в бога и блестяще в него играет. То нечто, с которым Эл не хотел расставаться. — Ты любишь меня, — заявляет Лайт. Он произносит это прямо, открыто, как если бы излагал неопровержимый факт. Какое все-таки ребячество — говорить кому-то, что он любит тебя, и настаивать на этом. Само по себе это звучало бы нелепо, но в устах Лайта, с его самоуверенностью — властно, настойчиво, рвет на части. Это приказ — приказ короля подданному. Эл сохраняет невозмутимое выражение лица. — Ты мне нравился, — поправляет он. — В прошедшем времени. «Любовь» — слишком сильное слово, и пусть ты и умен, но недостаточно умен, чтобы знать, что оно значит. А я терпеть не могу, когда люди щеголяют громкими словами не к месту. Хватка на его щеке грубеет, пальцы сжимаются, и Лайт рывком притягивает его лицо к себе. — Это ты не понимаешь, — звенящим решимостью голосом отвечает он. — Но ты поймешь. Послушай, я знаю, что ты напуган. Я знаю, что все выглядит по-другому, но на самом деле нет, все то же самое. Другая комната, другая кровать, другая цепь, но я — все еще я, а ты — по-прежнему ты. — Он придвигается так близко, что губами почти касается щеки Эла, и Эл противен сам себе, потому что хочет этого прикосновения. — Ты любишь меня. И теперь нам больше не нужно играть, не нужно ходить вокруг да около. Может быть, Элу следовало бы шокироваться; может, он должен быть ошарашен грандиозностью этого момента — но он так долго воспринимал это как данность, что признание почти не производит эффекта. Просто очередной факт о Лайте, вроде того, какой он любит чай или какую музыку слушает. «Массовый убийца» — всего лишь одно из многих качеств. — Кира, — констатирует он. Без всякой торжественности, понижения или замедления тона. Просто как факт. Он подсознательно ждёт, что Лайт сейчас откинет голову назад и издаст типичный маниакально-злодейский смех. Но нет, в лице того нет ни капли ехидства. Однако он улыбается, почти жизнерадостно. — Да. Должно быть, он ждал целую вечность, чтобы открыто этим похвастаться.