Ночи

Я предпочитаю быть убитым тобою, чем спасенным кем-нибудь другим. Герман Мелвилл «Моби Дик, или Белый кит»

Лайт велит ему раздеваться, и Эл на мгновение сидит, обдумывая это, обдумывая тот факт, что Кира прямо здесь, и Кира хочет трахнуть его, и на самом деле Кира не так уж умен, как ему кажется. — Если ты не против, — отвечает Эл, — я бы воздержался, спасибо. В ответ он слышит резкий снисходительный смех и не понимает, почему ожидал чего-то еще. Все это странным образом кажется совершенно чужим, как будто красивое лицо Лайта Ягами захватил чужак, некто, надевший его, чтобы спрятать под ним особенно неприглядную правду. А она ох какая неприглядная. Эл смотрит на бесконечно прекрасного юношу перед собой и не видит ничего приятного или хотя бы знакомого ему; просто черты, которые образуют лицо, линии и изгибы кожи и мускулов, но они как рисунок, как статуя: в них нет наполнения. Ему хочется отложить все это в долгий ящик и вернуться в Англию, переключиться на такое дело, от которого не выворачивало бы наизнанку до самых потрохов. Лайт наблюдает за ним почти нежно, но в его взгляде есть и примесь жестокости, как если бы он смотрел на любимую собачку, которая гоняется за своим хвостом. — Эл, — говорит он, выдыхая это слово, как кольцо дыма, густое и приторное: претензия на соблазнительность. Отвратительно звучит, думает Эл. — Ты собирался мне вчера что-то сказать, — говорит он, просто чтобы чем-то заняться, отвлечься. Он потихоньку отодвигается к противоположному краю матраса, стремясь как можно больше расширить пространство между собой и Лайтом. На долю секунды ему видится, как Лайт бросается через кровать и раздвигает ему ноги, чтобы, не спрашивая разрешения, трахать его мерзко, долго и глубоко. Будет больно, это разорвет его пополам, и где-то на заднем плане Эл желает именно такого исхода: грудь ему раздирает ноющая пустота, и он жаждет, чтобы Лайт дал ему повод злиться, ненавидеть, желать уничтожить Киру раз и навсегда. Как бы там ни было, дело его больше не волнует. Он только хочет поскорее убраться отсюда ко всем чертям. Так что одна его часть — быстро растущая в размерах — думает: «Давай, сделай мне больно». Но другая часть, управляющая его языком, думает другое: «Отвлечь-отвлечь-отвлечь, как угодно удержать его подальше», и он говорит: — Я хочу знать, что ты собирался мне сказать. Лайт хмурится, как будто ничего не помнит. Эл не удивится, если он и правда не помнит. Того, что было раньше, больше нет. Лайт лишь пожимает плечами, пробираясь через кровать вслед за ним. — Наверное, чтобы ты раздевался. Как если бы Эл написал сценарий и закрыл все пути к отступлению, все идет именно так, как он представлял: Лайт грубой рукой хватает его за челюсть и втягивает в поцелуй, резкий на вкус и пустой на ощупь. Затошнило бы, да нет сил на душевные порывы. — Лайт, — произносит он, когда его опрокидывают на спину. Лайт не трогает его руку: сразу тянется к ноге, подушечки пальцев впиваются через джинсы, сжимают до синяков, и Эл охает от этого ощущения. — Скажи мне… — хрипит он, снова садясь прямо. Лайт сбивает его с ног, и Эл снова поднимается, чтобы Лайт сделал это снова. Просит у него ответов, только чтобы получить отказ. Он вспоминает это чувство, это чувство пустоты, невесомости, подвешенного состояния, когда все его мысли оборачиваются одним и тем же, и под конец сливаются в сплошное «сделай мне больно, сделай, сделай», снова и снова. «Причини мне боль, чтобы у меня была возможность тебя убить». — Скажи мне, — хрипит он. Лайт вцепляется в его волосы и откидывает голову назад, чуть не выдергивая скальп. — Я не помню, — твердо настаивает он. Глаза Эла слезятся. — Придумай что-нибудь, — не отступает он, пока Лайт надвигается на него, прижимая к матрасу, а руки тянутся к молнии. Он раздевает его, хватает, толкает, дергает, каждым движением говоря ему «заткнись». — Я уверен, что у тебя классно получится. Ты же такой красноречивый. Лайт целует его так сильно, что, наверное, останется синяк; он вдавливает его в подушки, чуть не душит, руки скользят от плеч к шее, челюсти, губам и горлу, и это Кира, это Кира, и он мог бы убить Эла, и он должен его убить, и правда, это будет целая сенсация? Бомбический сюжетный поворот: бах! — и нет, убит в постели. Величайший детектив мира позволил величайшему убийце мира затрахать себя до смерти. Это поэтично в самом ненавистном Элу смысле — нестерпимо идиотский конец нестерпимо идиотской детективной истории. «Истории любви», сказал бы Лайт. Но того Лайта больше нет, да и к тому же он был изрядный дурачок. — У тебя ещё и отличный словарный запас, — выдыхает Эл, когда Лайт отвлекается от непристойных, мокрых дел с его ртом, чтобы куснуть его за шею, и крутит пальцами его соски — слишком сильно, чтобы сделать приятно, но как раз так, чтобы заставить все внутренности Эла заметаться по сторонам в его теле, заставить его пожелать затопить себя и утонуть в обломках. Жалкое зрелище, и как же давно это было… и почему Эл вечно влюбляется в людей, которые, скорее всего, убьют его? Он умный человек, и ответ так просто и легко найти, но он не будет думать о нем, он не будет… — Сейчас я тебя трахну, — хрипло шепчет Лайт ему на ухо, кусая мочку. — А я и не сообразил. Лайт фыркает, зажимая руки Эла над головой, и Эл покорно позволяет ему прижать их. Он говорит себе, что подыгрывает только для того, чтобы выиграть время, чтобы продолжить этот спектакль, но рассудок его трепещет: от того, что его держат вот так; от того, что он находится в тисках Смерти — даже если Смерть больше привыкла стискивать в руке шариковую ручку. По правде говоря, он не знает, почему Лайт все это делает. Может быть, он думает, что Эл не заметил произошедших с ним изменений; или, может быть, ему искренне нравятся ощущения от процесса; или, может… — Может, я тебя и убью, — подает голос Лайт, стягивая джинсы Эла с его бедер и до самых щиколоток, полностью обнажая его и отстраняясь, чтобы оглядеть его сверху вниз, с полу-ухмылкой на лице, слегка скрытой возбуждением. — Жаль, что я не Кира. На этих словах все в голове у Эла плывет, и он жалеет, что они не могут свести все к одному: убрать все притворства и просто стать L и Кирой, трахающимися и держащими друг друга за глотку. Но всего так много, слишком много, и все слишком сложно, чтобы это мог обработать затуманенный, охваченный похотью разум Эла, и он хочет, чтобы Лайт трахнул его, и он хочет умереть, может быть — только на время. Просто ненадолго уснуть без сновидений. Он просто закроет глаза, пока не кончится противостояние, и, может быть, тогда все наладится. — Но ведь ты бы хотел, чтобы я это сделал? — шепчет Лайт, что звучит как совершенно поехавший пошлый подкат. — Ты такой хрупкий, — рука скользит по ребрам Эла, пальцы гладят его запястья. — Я мог бы переломить тебя пополам. Хочешь этого, Эл? И что, собственно, на это можно ответить? «Да, пожалуйста, убей меня» или «Нет, лучше не надо»? Он не знает ответа. Он живет в соответствии со словами, которые он должен говорить, ответами, которые он должен дать — чтобы выиграть игру, поймать жулика — и он знает, что именно об этом Лайт сейчас и просит: ненадолго вернуться на поле битвы. Но ему просто интересно: что бы он ответил на самом деле, будь у него возможность дать искренний ответ? «Я не знаю». Величайший сыщик в мире, один из самых блестящих умов века, не может ответить на такой простой вопрос. Лайт, кажется, и не замечает заминки. Эл без рубашки, Лайт на нем сверху, и он уже готов улететь, потерять рассудок из-за этого — и не потому, что ему это не нравится, а потому, что нравится слишком сильно. Все плохие, неправильные вещи перед ним, ждут его принятия, и Эл хочет их. Он хочет Лайта, или Киру — кто бы ни был с ним сейчас, касаясь его проворными, теплыми руками. Он не хочет смотреть на него, говорить с ним или думать о том, что было за последние три месяца, но он хочет, чтобы тот его трахнул. — Эл, — говорит Лайт, будто он совсем забыл о «Рюзаки», как будто это — единственно возможный вариант. — Кира, — выдыхает Эл в ответ. И это тоже — единственный вариант. Лайт останавливается, отстраняется и смотрит на него, так широко распахнув глаза, что они могут посоревноваться с его собственными. Затем его губы медленно скручиваются, а зубы обнажаются, и, может быть, сейчас он бросает вызов, а может, и нет, но в любом случае говорит с язвительностью в голосе: — Ах да, понятно. Вот чего ты хочешь. Эл не знает, к чему он это; видимо, речь о том, чего он и правда хочет, но все же он собирается выразить небольшой протест против своего умерщвления — ну право же, есть разница между метафорическим призывом к смерти и фактическим концом жизни; «убей меня, убей меня» в голосе разума — скорее поэтическое восклицание, чем реалистичное; вполне понятное выражение смятения, которое может и не быть применимо к текущим реалиям, но тем не менее передает настроение и… И Эл чувствует, как вокруг его запястья со знакомым щелчком сжимаются наручники. Он выписал эту цепь по специальному заказу у производителя из России, который не задавал лишних вопросов о назначении сверхпрочной цепи длиной два метра, так что он отлично ее знает, как и другие свои рабочие инструменты — знает, что на нем, даже не глядя. Она надета на противоположное запястье — обычно это было левое — и ощущается чужеродно, даром что он практически постоянно носил эту штуку почти три месяца. — Это извращение, Лайт-кун, — прищуривается он. Лайт обхватывает его подбородок. Он сидит на бедрах детектива, приплющив его к кровати, поэтому Эл вынужден приподнять лицо, чтобы встретиться с ним глазами. Попахивает неравной расстановкой сил — без сомнения, Лайт ужасно веселится, распределяя силы в свою пользу, раздувая свое эго до нерушимых высот. Он гладит Эла по лицу, и это прикосновение отдает волной мурашек по его телу и прямо в кровоток, и это воистину жалкое зрелище. Он возбужденный, голый и прикован к кровати одним из самых известных массовых убийц в истории, и он никак не собирается это прекращать. Он был в таком положении и раньше, ставил себя в него намеренно, но у него всегда был план, конечная цель, а теперь… Теперь Лайт обматывает цепочку вокруг изголовья — в точности, как сам Эл уже не раз проделывал это с Лайтом по соображениям безопасности, — а второй наручник наматывает ему на другое запястье. Он должен сопротивляться, должен остановить это, должен придумать какой-нибудь курс действий. Должен… Он должен, но он этого не делает, и Лайт просто целует его, слишком навязчиво используя язык, и мягко водит кончиками пальцев по бедрам Эла, теплым дыханием покалывая его ухо. — Я просто делаю то, что ты хочешь от меня, — шепчет он, затем делает паузу на минуту или две, чтобы оставить засосы у него на шее; ткань его брюк нестерпимо раздражает кожу, и Эл, не сдержавшись, позволяет своим бедрам слегка подергиваться. — Я же всегда делаю то, что ты хочешь от меня? — повторяет Лайт. Выражение его лица говорит о том, что он ждет ответа, но стоит Элу открыть рот — Лайт крепко обхватывает его член и долго сжимает, заставляя его закатить глаза чуть ли не внутрь черепа и растерять все слова по дороге до языка. Должно быть, он издает ужасно постыдные звуки, но в любом случае его это не беспокоит. У него есть план, у него есть план, все идет по плану, ему просто нужно урвать немного времени на подумать, а затем он сможет во всем разобраться… Но Лайт не дает ему ни минуты, не дает ему ничего, кроме нескольких резких рывков, и Эл рвется ему навстречу на каждом из них, потому что хочет кончить, хочет, чтобы туман над его головой развеялся, хочет смочить свое пересохшее горло умными словами, но он не может, не может, и Лайт ему не позволит. Свободной рукой тот ослабляет цепь, натягивает ее так, чтобы браслеты глубоко впивались в запястья Эла, а затем проворно наматывает остатки цепи ему на шею, плотно обматывая их вокруг горла и сокращая подачу воздуха до крошечной струйки. Затем он тянет еще сильнее, обрезая и то малое, что осталось. Сознание Эла заволакивается резким, ужасно приятным чувством; сейчас он кончит, или, может, умрет; и кажется, он не может решить, что из этого больше зажигает искру его возбуждения.

***

Он будет лежать на кровати, даже бледнее обычного, все еще с цепочкой вокруг шеи и запястий, с собственной спермой на животе, засохшей вокруг бедер и на хрустящих белых простынях. Они позвонят в полицию — пусть скорее всего и не станут, Лайту нравится представлять, что они позвонят, — и отправят фотографа-криминалиста сфотографировать труп. Сперма, пот и застывшее отчаяние в его тусклых, мертвых глазах. Они зайдут в файлы, в систему. Может, даже напишут в газеты. Он уже видит заголовок: «Величайший детектив мира погиб в возрасте 24 лет от аутоэротической асфиксии». Никто даже не подумает на Лайта. Кто-то скажет, что Эл задушил себя цепочкой от наручников просто потому, что это удобный инструмент. Другие будут шептаться, что в этом был символизм, что он умер с мыслью о Лайте, что он нарочно задушил себя из-за своей запретной похоти — или столь же нелепую шутовскую околесицу о страсти, страдании и подобных претенциозных вещах. Лайт мог бы это сделать, мог бы убить его и смотреть, как он умирает прямо сейчас. Эта мысль возбуждает его так сильно, что он с трудом соображает, и в итоге он растягивается на стеклянно-белом теле Эла, уткнувшись лицом ему в шею, уложив руки ему на ребра, пытаясь отогнать все эти великолепные мысленные образы. Он, вероятно, оставил свою ДНК на всем его теле, вероятно, лишил себя всех шансов выйти сухим из воды, но есть часть его, которая все еще хочет это сделать, могла бы сделать это, сделала бы это, но… Но он этого не делает. Лицо Эла снова наливается краской, когда он ослабляет цепь — все еще оказывая давление, но недостаточное, чтобы убить его — и тот слегка кашляет, переводя дыхание, со стеклянными глазами и совершенно жалким видом. Сейчас бы Лайту добить несчастного, положив конец его страданиям, но ведь у него есть неделя, еще целая неделя впереди, и он не собирается от этого так просто отказываться. Он может убивать Эла каждую ночь из этих семи дней, пусть хотя бы в своей голове, и трахать его семью разными способами, и заставить его молить об этом в конце, молить о пощаде. Ради справедливости. Лайт стонет — сейчас он кончит прямо в одежде, если не будет осторожен, поэтому он расстегивает штаны, чтобы немного ослабить напряжение, непроизвольно толкаясь бедрами внутрь Эла, и, черт возьми, это так хорошо. «Презервативы, смазка», — всплывает мысль. Ему нельзя оставлять улики, как бы он ни хотел этого, как бы он ни хотел заставить Эла вытираться и помнить, что его трахнули, использовали и уничтожили, ведь Лайт собирается трахнуть, использовать и уничтожить его. Эл хочет этого, это так очевидно. Он знает, что он собой представляет, знает, чего заслуживает, знает, что в любой приличной истории чудовище в конце концов убивает принц. Ноги Эла легко раздвигаются перед ним, и Лайт грубо засовывает пальцы внутрь, и Эл пытается сесть, но цепочка на шее все еще удерживает его — практически ошейник, уздечка для зверя — и он издает тонкий, пронзительный звук, от которого у Лайта закатываются глаза и дергается член. Если он не будет осторожен, Эл в конечном итоге убьет себя, и разве это не лучше всего на свете? Эл отдает себя искренне и полностью, со всем пониманием того, что он делает. Полное признание поражения, дань новому Богу. Разум Лайта трепещет, и он хватает Эла за ноги, раздвигает их и толкается так далеко, что еще секунда — и он окажется внутри; головка его члена прижимается к складке между ног Эла, едва оказывая давление. Он его дразнит, и лицо Эла вспыхивает румянцем: долгожданная перемена после его обычного равнодушного стоицизма. Утратив память, Лайт был настолько бесхребетным романтиком, что позволял Элу брать верх, даже когда в него проникали, позволял ему управлять ходом вещей по своему желанию. Теперь у него нет выбора, нет шанса даже осмелиться спросить — с такой ограниченной подачей воздуха и таким твердым членом, который уже начинает сочиться на живот. Лайт двигает бедрами, раздвигая ноги Эла шире, и они разводятся почти без сопротивления. Лайт легко проникает внутрь, и на мгновение он задается вопросом, прижимаясь так близко к чему-то так трудно постижимому — гений он или нет, а что если он все сделал неправильно? И мог бы он сделать это по-другому, если бы ему позволили еще заход? Затем Эл издает полузадушенный стон, и Лайт задается вопросом, как туго он может затянуть цепь вокруг его горла без потери сознания, и любой намек на неуверенность в себе смывается потоком неудержимого возбуждения, плывущего через его разум на приливной волне. — Эл, — говорит он, потому что других слов не приходит на ум, а он должен что-то сказать, должен заставить его понять. — Эл. Это правильно, должно быть правильным, все в порядке вещей. Рюк говорил, что Тетрадь Смерти случайно упала перед ним, но это смешно — так же как невозможно поверить, что у величайшего сыщика мира «случайно» оказались черные совиные глаза, торчащие ребра и красивые искривленные пальцы, что он «случайно» оказался лучшим игроком в го, которого Лайт когда-либо встречал, и умеет с лету цитировать Лайту все его любимые строки из Шекспира, дискутировать о метафизике и отсасывать, как профессионал. В мире так много людей, так много крошечных, незначительных людей, и это не значит, что Лайт верит в такую всячину, как настоящая любовь и судьба, но он знает, что случай может объяснить далеко не все, и никакая измеримая сила во Вселенной не сможет объяснить Эла. Нет такой теоремы, которая бы объяснила, почему его веки такие тонкие в те недолгие часы, когда он спит — как крыло мотылька, хрупкое и легко рвущееся; ничто не объяснит, почему, когда он задыхается и захлебывается с цепью на шее, Лайт тут же ослабляет ее, а в груди все стучит от мысли, что он может уйти, умереть и уйти. Лайт убил тысячи людей, и они исчезли в никуда, но Эл — другой. Эл важен в том смысле, в котором другие люди не способны быть, деталь пазла, новый персонаж Нового Завета. Не случайно он здесь, не из-за случайного стечения обстоятельств он задыхается, гремит цепями и пинается ногами. Это предназначение, это необходимость. Эл — необходимость. Он дергается под Лайтом, как загнанное в угол животное, и он вынужден держать его силой, схватив за ноги и прижимая их к месту, толкаясь все сильнее и сильнее и почти себя не контролируя; ему кажется, что он слышит крик, словно от боли… может, стоило использовать больше смазки… но ему все равно, все равно, будет все равно, даже если в комнате вспыхнет пожар — и эта мысль, о том, что он не сможет остановиться, немного пугает, но недостаточно, чтобы остановить его, недостаточно, чтобы сбить его с ритма. Его ногти впиваются Элу в бедра, он задыхается и молча кончает в него. И остается неподвижен. Сам Эл уже давно лежит неподвижно — по-видимому, чтобы не задохнуться насмерть. Лайт думает развязать его, но не делает этого; его голова все еще приятно туманится. Проходит не больше нескольких минут — хотя трудно судить, когда сознание еще плывет, — как в глубине кармана штанов у Лайта раздается жужжание. Он крякает, садится и достает телефон. Ну конечно, Миса. Он закатывает глаза. Охотнее всего он бы пропустил ее звонок, но если он хочет успешно завершить дела с Элом, она должна быть счастлива и довольна. Поэтому он отвечает самым приятным и наименее запыхавшимся голосом: — Алло? Эл смотрит на него остекленевшими и пустыми глазами, но его эрекция не уменьшилась, и он перестал вырываться из цепей. Он выглядит избитым и жалким и похожим на ту вещь, которую Лайт бы держал запертой в шкафу всю оставшуюся вечность, если бы он мог себе это позволить. — Лайт! — по своему обыкновению, визжит Миса. Его часто подмывает сказать ей, что он с гораздо большей вероятностью влюбился бы в нее, если бы она делала паузы хотя бы по пять секунд. — Ты где? Чем ты занимаешься? Ты завтра занят? Есть новое местечко напротив моей квартиры и… — Я сейчас в штабе, Миса. Заканчиваю кое-какую работу. — На этих словах он оглядывает Эла с головы до ног, стараясь не обнаружить ухмылку в голосе. — У меня нет времени завтра гулять, но почему бы тебе не зайти? Входить в штаб тебе нельзя, но мы могли бы ненадолго увидеться. Я уверен, что Эл не будет возражать. В ответ Миса снова визжит, и Лайт убавляет звук, свободной рукой рисуя крошечные узоры на внутренней стороне одного из бледных бедер Эла, водя по мускулам кончиками пальцев. В конце концов Миса довизгивает до конца разговора, и Лайт вешает трубку. — Прошу прощения, — говорит он. Эл так и смотрит на него своими широко открытыми глазами, ничего не говоря. Лайт в ответ закатывает свои, снова забираясь на него. Он думает подрочить ему, а затем отпустить, может, вместе принять душ, но его бесят эти молчаливые, невысказанные слова на лице Эла, и он хочет изгнать их вон. Пальцами он скользит по бедру, и вместо того, чтобы стимулировать член, он полностью им пренебрегает, возвращаясь обратно между ног и проскальзывая внутрь, легко и гладко. Вот теперь лицо Эла меняется, теряя последние крупицы эмоций, даже когда зрачки расширяются, а дыхание снова тяжелеет, и, черт возьми, ему это нравится, как же иначе? Лайт обращается с ним как с ничтожеством, как с несерьезной мыслишкой, как со шлюхой — да, как оказалось, ему очень нравится это слово — а Эл только упивается и блаженствует. Его ноги сами по себе раздвигаются еще сильнее, и Лайт просовывает пальцы глубже, не касаясь его больше нигде, не целуя его тонкие потрескавшиеся губы, к которым так тянет — всего лишь трахает его пальцами с выражением неопределенного интереса на лице. Он даже подумывает перезвонить Мисе во время процесса, просто ради того, чтобы еще больше унизить Эла, но потом решает, что снова слушать ее крики того не стоит, и просто выкручивает пальцы и толкает их вглубь. Эл кончает без единого прикосновения Лайта к своему члену; он не закрывает глаза и почти не изменяет выражение лица, открыв рот, выгнув спину, прерывисто дыша, но он не стонет, не хнычет и не кричит так, как любит Лайт — всего лишь изливается на свой живот с легким звоном цепи. Лайт вытаскивает пальцы, вытирая их о простыни, а затем щелкает ключом и освобождает его, аккуратно складывая цепочку и кладя ее обратно на кровать. Эл не двигается и не говорит, и Лайт думает, что все это довольно утомительно, поэтому в конце концов просто наклоняется и клюет его в губы. — Я приму душ, — небрежно роняет он, вставая, чтобы поправить брюки. — У себя в номере? — тихо уточняет Эл. Он ведет себя как-то странно, но Лайт не особо обращает внимание. — Да, да, — подтверждает он, одной рукой взъерошивая Элу темные волосы. — А пока тебе, наверное, стоит еще поспать. — Уходя, он выключает лампу, шлепая мягкими шагами по ковру. — Спокойной ночи.

***

Эл не помнит, когда он решил встать, но в следующую секунду он стоит посреди комнаты — значит, все-таки когда-то решил. Он делает было движение к выключателю, но вместо того, чтобы включить свет, хватает лампу и швыряет ее через всю комнату. Она ударяется о стену с грохотом стекла и керамики, и Эл наблюдает, как она разваливается на куски. Вот так, в одну секунду полностью рабочий прибор — благодаря уважаемому Эдисону, а точнее, Тесла — а в следующую — обломки и сор. Вещи становятся бесполезными в два счета, ломаются в хлам в мгновение ока, и никто не обращает внимания, никто не разбирает обломки. Нет специальных людей в белых халатах, которые следили бы за всеми разбитыми лампами и за тем, что будет с обломками, куда они отправятся потом; но люди всегда ломают вещи, полностью разрушают вещи вокруг себя, и куда же попадают все потерянные, лишние куски? На загородную свалку Нью-Йорка, такую большую, что ее видно из космоса? Валяться в грязи? Эл ненавидит грязь. Когда-то весной по утрам Роджер одевал его в чистые белые теннисные кроссовки и отправлял поиграть с Би и А. Би вечно снимал обувь и носки и ползал по грязи, как маленький звереныш. Эл терпеть не мог теннисные кроссовки, но еще больше ненавидел грязь. Он начал изучать реакции разложения еще до того, как научился ездить на велосипеде, но все равно не любил грязь. Она казалась чем-то низменным и животным, ниже его достоинства. Ведь все восхищались, какой он умный мальчик. А Би кидался в него куличиками из грязи, пачкая его чистые белые рубашки. Он осматривает себя, высыхающую на своем животе сперму и чувствует странное отчуждение от нее, как будто это чужая сперма на чужом животе. Множество раз он приводил себя в порядок после интима, но его неотступно преследует чувство, что все эти разы он был кем-то другим. В комнате темно, а лампу он разбил, поэтому он идет в ванную и включает верхний свет, щурясь от яркого света люминесцентных ламп. Нужно быстро принять душ и возвращаться к работе — ему столько еще надо сделать. В конце концов, Кира сам себя в тюрьму не посадит. Точно не два раза подряд… Но в итоге он затыкает пробку и начинает набирать ванну. Потом он молча стоит и смотрит, как поднимается вода. В дверь стучат, и, не дожидаясь ответа, кто-то входит в комнату. «Он вернулся», — всплывает первая мысль. Эл никак не может взять в толк, почему его инстинктивная реакция — выключить Лайта и притвориться, что его здесь нет. Но это не он, это ясно. И дело даже не в парфюме, который слишком цветочный, чтобы быть одеколоном Лайта, и недостаточно цветочный, чтобы быть одеколоном Айбера. Каблуки Уэди щелкают по плитке, когда она подходит к ванной. — Эл, — говорит она, заходя в дверной проем, — ты там живой? Я слышала… Она осекается. Может быть, потому что он голый, а может, ее смущает что-то в его поведении; он чувствует себя заторможенным и несобранным, как будто время между Лайтом, который велел ему раздеваться, и Лайтом, целующим его на ночь, затянулось очень надолго. — Ватари, — отвечает он, не оборачиваясь. — Можешь вызвать ко мне Ватари? Будь это Айбер, ну и шум он бы поднял! Он потребовал бы рассказать, что «этот мелкий засранец» опять натворил, стал бы сам купать Эла и всячески его теребить своими ручищами, а еще бросать на него тяжелые умоляющие взгляды и обещать проломить чью-нибудь голову в случае нужды. Нет, все-таки хорошо, что это не Айбер. Он вечно пытается помочь, но только мешает. Уэди ведет себя более сдержанно. — С тобой все в порядке? — уточняет она, проходя дальше в комнату. Щелк-щелк ее каблуков невыносимо давит на мозги; лучше бы она их сняла, думает Эл. Она, конечно, имеет в виду его самочувствие. Одно его слово — и она притащит сюда Лайта, истекающего кровью из многочисленных ран. Она не говорит этого вслух, но он и так знает. Эл оборачивается, давая ей посмотреть на себя во всей красе. Она хмурится, стараясь явно не показывать своих чувств на лице, а он старается их не замечать. — Не смотри на меня так, — говорит он с намеком на то, что, вложи он чуть больше усилий, было бы улыбкой. — Ты знаешь, что я в этом деле стреляный воробей. Мне просто нужно изменить некоторые стратегии. Пожалуйста, вызови ко мне Ватари. Она смотрит на него еще секунду. — Да, хорошо. Как только она уходит, Эл закрывает кран. Без шума воды на заднем плане комната кажется такой большой и пустынной. Он не привык купаться в одиночестве. Он погружается в воду, поджав под подбородком ноги, и пытается размышлять. Ему жарко, и он чувствует себя очень грязным. Этого, должно быть, и добивался Лайт, думает Эл. Думает, хотя… он не знает намерений Лайта. Тогда он и своих намерений не осознавал. Но это точно было что-то из двух вариантов: «Быть или не быть». У него был план, он до определенной степени следовал ему, и при этом он боялся, очень боялся. Он чувствовал себя слабым, маленьким и побежденным, каким он никогда не был и не мог быть. Ведь он проделывал то же самое десятки раз, с десятками людей. Он позволял им поступить по-своему, позволял им уничтожить себя, если им так хочется; но у него был план, и в конце концов он всегда оказывался на высоте. Так что теперь его задача — выйти на первое место. Лайт может сколько угодно бросаться в него куличами из грязи: Эл все их поймает и отобьет назад. Когда входит Ватари, Эл сидит, свернувшись калачиком в ванне, кругом него неприступной крепостью возвышается пена. Он пододвигает стул и небольшой приставной столик и наливает чай на двоих. Эл не хочет пить. Он долго смотрит, как с шипением лопаются пузырьки пены. — Как ты думаешь, я ничтожество? — спрашивает он через некоторое время, не поднимая глаз. Голос Ватари — добрый и строгий. — Я думаю, ты великолепен. Эл фыркает. — Эти две вещи обязательно взаимоисключающие? Ватари не отвечает, молча размешивая чай, а затем накладывает сахар Элу, поскольку сам он явно не собирается этого делать. — Ты ел с тех пор, как поймали Хигучи? — спрашивает он. Теперь очередь Эла игнорировать вопрос, и он возвращается к созданию башен из пузырьков. Ватари вздыхает и встает, возвращается в спальню, чтобы взять одежду Эла, аккуратно сложить ее и унести в стирку, затем приносит ему большое пушистое полотенце из бельевого шкафа и кладет его на удобное расстояние. Они оба молчат еще немного; Эл почти не пытается мыться или прихорашиваться — в последнее время голову ему мыл Лайт — и пытается решить, что ему со всем этим делать. Он не уверен, как много Ватари знает или догадывается — в этой комнате нет камер наблюдения, поэтому он не может быть уверен ни в чем — но надеется, что немного. Помимо больших неудобств, вся эта ситуация являет собой просто позор. Мысль о том, что он не может справиться с собой, что какой-то напыщенный мальчишка с волшебной тетрадкой может заставить его чувствовать себя слабым, беспомощным и ведомым, отвратительна. Он испытывает отвращение — к себе самому, к Лайту, к тому, как он пинался и дрался, к тому, как он испугался — пусть даже на один краткий миг. Эл многое позволял делать с собой ради своих расследований, но он проходил через них со стальной решимостью, с достоинством переносил стрелы и пращи. Сейчас он чувствует себя очень юным. Он чувствует себя на 24. Или, может быть, на 18-летнего анорексика. Так Лайт ему говорил. Боже, как он скучает по Лайту. Эл никогда ни по ком не скучает, но он так скучает по Лайту. — Мне нужно, чтобы завтра утром, без меня, ты нашел рабочей группе занятие, — наконец говорит он, кинув взгляд на свои руки. Кожа уже морщится от влаги. Усы Ватари встают дыбом, и он коротко кивает. Он встает и после паузы говорит: — Не собираешься же ты убивать парня? Эл лопает пузырьки кончиками пальцев и недобро улыбается с недобрым чувством в душе. — Ну что ты, — отвечает он. — Мне бы и в голову не пришло сделать это без тебя. Если Ватари и слышит резкость в его голосе — а он наверняка слышит — он ни словом не упоминает об этом, снова кивает с прищуренным взглядом и уходит, закрывая за собой дверь. Эл остается сидеть в ванне еще долго после того, как остыла вода.

***

Квилш решает, что Эл просто пошутил, назначив Мацуду ответственным за Тетрадь смерти, и запирает ее в одном из хранилищ безопасности. Мацуда, конечно, сильно опечален, зато у всех остальных как будто камень с души свалился. Эл сейчас не в духе, и он уже плотно прорабатывает одну из ветвей расследования — ему некогда заниматься мелкими недоработками. Для этого у него есть Квилш. Эл присматривает за всем миром, а Квилш присматривает за Элом — да и всегда присматривал. По крайней мере, с тех пор, когда достиг возраста сильно за сорок. Эл — он одновременно и как маленький ребенок, и как Бог (хотя оба этих сравнения ему бы сильно не понравились). Он насквозь полон ошибок и недочетов, но просто несгибаем. Его можно сбить с ног, и много раз сбивали; и все же он встает снова и снова, каждый раз все более толстокожий и хладнокровный. Он — тупой инструмент, отточенный до острого клинка, и он умеет делать абсолютно все. Квилш не верит ему ни на йоту; знает, что никогда нельзя полагаться ни на единое слово из его уст — но полностью верит в него. Как отец верит в своего сына, а человек — в своего Бога. Поэтому он обеспечивает, чтобы никто из следственной группы не приближался к подвальным уровням и не интересовался, куда делись Эл и Лайт. Запись с камер он стирает через несколько секунд после ее появления. Эл ему сам потом все расскажет. Или, может, и не будет рассказывать, но это и не так важно. У Квилша есть чем заняться.

***

Он просыпается и понимает, что его рот запечатан липкой лентой. Он начинает лягаться, задирая ноги вверх и неистово дергаясь, пока кто-то сковывает ему руки за спиной. Металл знакомо холодит его запястья, но цепь слишком коротка, чтобы быть той самой цепью. Первая подсказка, намекающая, что это не Эл. Вторая — тот факт, что кто-то ругает его по-французски. Да, он помнит, что Эл тоже говорит на французском — как и на английском, немецком, китайском, испанском, арабском и практически на всех языках мира, — но просто так, без веской причины, он не перешел бы на иностранную речь. Третья и самая обличающая подсказка — это проявляющееся перед заспанными глазами самодовольное лицо Айбера, за миг до того, как ему на глаза надевают повязку. Он рывком вскакивает с кровати и снова начинает лягаться, но затем к его боку прижимается что-то холодное, и прокуренный голос Уэди небрежно говорит: — У тебя много конечностей, без которых ты вполне проживешь. Не заставляй меня пускать в какую-нибудь из них пулю. Он замирает: чувство самосохранения берет верх, хотя его разум перебирает возможные пути к бегству, обдумывая все варианты, ища выход. Не станет же она на самом деле в него стрелять. Эл не хотел бы этого — ведь за этим явно стоит Эл, а Эл не хотел бы смерти Лайта. Во всяком случае, не такой смерти. Его тихо конвоируют вдоль коридора, затем, судя по всему, заводят в лифт. Ему видно только немного пространства под повязкой, а плитка на полу ему незнакома — видимо, они находятся в какой-то части этого огромного здания, куда он еще не заходил. — Тебе обязательно так размахивать этой штукой? — фыркает Айбер, по-видимому, обращаясь к Уэди. Она отвечает только «хмффф» и бормочет, что ей нужно покурить, все еще целясь пистолетом в Лайта. Лифт звенит, оповещая о прибытии, и его ведут в новый коридор, затем налево — на всякий случай он мысленно рисует карту пути — и усаживают в кресло, приковав к нему очередным мотком цепей. Как же Эл обожает чрезмерно замысловатый допросный бондаж! Просто ебнутый на всю голову. Лайт сидит, постукивая ногами, почти в восторге от происходящего. И тут, ни с того ни с сего, в челюсть ему врезается тяжелый кулак, попадая в уголок рта. Он стонет, и этот стон на вкус как медные монетки. Липкую ленту срывают прочь. — Что вы делаете, черт вас дери? — выдавливает он; кровь с разбитой губы капает ему на подбородок. Он бьется в цепях, проверяя их на прочность — бесполезно, новые узы так же крепки, как была и цепочка. Только он собирается крикнуть что-то оскорбительное, как ему прилетает удар в живот, рикошетом проходит через все внутренности и сотрясает болезненными спазмами. Его сейчас вырвет, реально вырвет. — Какого… — Полегче, мальчик, — тихо произносит Айбер, опуская руку, чтобы придержать его за плечи. Затем повязку снимают, хоть и не особо нежно, и Лайт щурится от резкого света. Его точно сейчас вырвет. Уэди стоит рядом, постукивая по губам незажженной сигаретой. Слева от нее — Эл: свернулся калачиком на стуле напротив Лайта и смотрит на него без всякого выражения. Он одет в свою обычную одежду, только поверх накинул тяжелое коричневое пальто, которое явно было пошито на человека в два раза больше размером. Айбер бросает на него вопросительный взгляд, и Лайт видит, как Эл сдержанно кивает. Затем он чувствует резкий удар по голени и, не сдержавшись, испускает крик боли, почти опрокинув стул в порыве отпрянуть как можно дальше от Айбера. На глазах невольно выступают слезы. Будь Тетрадь Смерти сейчас при нем, он бы убил их всех прямо сейчас. Будь у него развязаны руки, он задушил бы Эла, как он должен был сделать вчера, Эла, который просто наблюдает как ни в чем не бывало, как будто он и Лайт — совершенно незнакомые люди. Еще один кивок. Айбер снова бьет его. Лайт испускает что-то, подозрительно похожее на полувсхлип — но нет, он не плачет, не плачет. Пусть думают, что они одерживают верх, пусть думают, что его победили, но это не так. Он Бог, а Эл… — Стоп. — Голос Эла громко разносится по просторному помещению, заглушая тяжелое дыхание Лайта. Айбер застывает как вкопанный. В спальне Лайта он скалился во весь рот. Теперь перестал. — Идите, — велит Эл. Уэди послушно выходит, по пути прикуривая сигарету. Спустя мгновение и долгий взгляд на Эла, за ней следует и Айбер. Эл, не отрываясь, смотрит на Лайта, а тот — на него. У Лайта болит челюсть, у него крутит живот, и он не понимает, почему Эл так с ним поступает. Он щурит глаза и сплевывает немного крови, как бы вызывая Эла на поединок без помощи телохранителя. Эл не двигается. — Давай я расскажу тебе историю, — говорит он. — Ты так часто спрашиваешь обо мне — об истории моей жизни, — что я решил тебе рассказать. Лайт определенно ожидал не этого. Но не перебивает: он так ошарашен, что все равно не сможет выразить в должной мере, как люто он взбешен. Эл прочищает горло с глубоким взглядом, который трудно прочесть. — Матушка моя умерла родами, и свои ранние годы я провел в сиротском приюте в маленьком английском городке, — начинает он, и Лайт стискивает зубы. — В девять лет я пошел щипать паклю, чтобы заработать на жизнь, и… — Это «Оливер Твист», — перебивает Лайт, чуть не закатывая глаза. В глубине души он помирает от хохота, и, может, засмеялся бы в голос, если бы у него не болел живот, а голова не чувствовала себя так, будто ее насадили на туловище задом наперед. — Ах да, — отвечает Эл. — Точно! Признаю, что я иногда путаю себя и его. Ну-ка… — Он теребит свою губу суетливым пальцем. — Сказать по правде, меня растила моя старшая сестра и ее муж. Он был кузнецом, и я пошел к нему в подмастерья, пока не получил приличную сумму денег от… Лайт фыркает, что тут же перерастает в кашель. — «Большие надежды», — угадывает он, понимая, что Эл, за неимением лучшего слова, дразнит его. — Откуда такая любовь к Диккенсу? — Ты бы предпочел что-нибудь другое? Кхм. «Такова общепризнанная истина, что холостяк, если он обладает солидным…» Есть в этом какая-то мрачная ирония: выдернуть Лайта из постели и привязать к стулу на заброшенном этаже, чтобы цитировать ему «Гордость и предубеждение». Во-первых, он точно знает, что Эл не слишком любит Остин — «Мне ближе Бронте», — говорил он ему в одну из их поздних ночей, — а во-вторых, в этом явно нет другого смысла, кроме как устроить ему встряску. Эл бывает безрассудным, но не бестолковым. У него должна быть какая-то цель. Замучить его до смерти своим занудством? Может быть, когда Эл умрет, Лайт будет вспоминать этот момент с теплой улыбкой, но трудно отыскать добрые чувства к нему, ощущая во рту вкус собственной крови. — Мы так и будем весь день играть в «Угадай любимые книги Эла», — обрывает он, — или ты наконец бросишь меня в камеру и покончишь с этим? Вряд ли его в самом деле собираются сажать в камеру, но он решает озвучить этот вариант, чтобы точно исключить его. В конце концов, план Эла наверняка состоит в том, чтобы как можно сильнее вывести его из равновесия. Он не будет делать то, что, по его мнению, ожидает Лайт, но Лайт достаточно хорошо его знает, чтобы ожидать чего угодно. Уж Эл никакими методами не побрезгует. «Тогда в чем разница между тобой и Кирой?» — спрашивал прежний Лайт. Среди прочего, по крайней мере, у Киры есть гребаные понятия о приличиях. Эл лениво почесывает голову двумя пальцами, затем встает. Пальто слегка шевелится при движении, и взгляд Лайта выхватывает несколько слабых отметин на его шее. Остались от прошлой ночи, понимает он — и не может решить, чувствует ли он себя виноватым или самодовольным, пока ломота в челюсти окончательно не решает этот вопрос. Что ж, хоть какая-то польза была от этой цепи. Эл начинает расхаживать по маленькой комнатке. Она больше похожа на заброшенный кабинет, чем на тюремную камеру, хотя единственная мебель — это стул Лайта и еще один, который только что освободил Эл. Когда они еще были скованы, Эл часто ходил взад-вперед, и часто Лайту приходилось шагать вместе с ним, что он принимал как должное. Эл запрокидывает голову и смотрит в потолок, как будто там висит шпаргалка с его репликами. — Мне действительно есть что рассказать тебе, — говорит он, несколько раз обойдя комнату. — Но не о себе. — Ты же говорил, что расскажешь о себе, — напоминает Лайт, пытаясь казаться скучающим и равнодушным. — Я солгал. Я всегда лгу. Слушай дальше. — Эл все еще обращается к потолку, и Лайту хочется врезать ему по голове чем-нибудь тяжелым. — Это история об именах. Вернее, о молодом человеке, который мог узнавать имена людей. Всех. Как только он их встречал. Лайт замирает. — Знаю, — говорит Эл, кивая куда-то в сторону, — звучит как дешевый розыгрыш для вечеринки, но это правда. Даже имена, которые никогда не произносились вслух, имена, которые не были зафиксированы ни в каких документах в мире. Он их просто знал. — Он переводит взгляд на Лайта, не дрогнув ни единым мускулом. — Никого не напоминает? На секунду ему кажется, что Эл говорит о нем, что это просто еще одна уловка из разряда «Я знаю, что ты Кира». Но сейчас Эл обращается к нему не столько обвиняюще, сколько с любопытством; и в любом случае, те доказательства, которые есть в распоряжении детектива, привели бы к его к другому выводу. — Может быть, Второй Кира? — после секундной заминки говорит Лайт, как если бы ему только что пришла эта мысль. Первому Кире нужны имя и лицо, Второму — только лицо. Знает ли Эл про глаза? Нет, исключено. Рем не стала бы говорить, а к Мисе еще не вернулись воспоминания. Лайт собирался дать ей инструкции завтра. Или сегодня? Он даже не знает, сколько сейчас времени и как долго он спал. Может, Эл накачал его какими-то препаратами, или… Нет. Нет, ему нужно сохранять спокойствие. Он прочищает горло. — Так значит, ты решил, что это мужчина? Получается, что Миса вне подозрений. — Отнюдь, — отвечает Эл, не спуская с Лайта пытливого взгляда, — с Мисы еще далеко не сняты подозрения. И я говорю не про Второго Киру: речь о том, кто доподлинно и на сто процентов независим от всех Кир. О том, кого Кира никогда не встречал и не слышал о нем. Но, если Второй Кира действительно обладает даром с первого взгляда узнавать чье-то имя, тогда она — Лайт хочет было возразить — или он должен был получить это умение от Тетради смерти, верно? — Не давая Лайту ответить, Эл продолжает: — Значит, разумно предположить, что и у этого молодого человека должна быть Тетрадь смерти? Все мускулы на шее Лайта напрягаются и костенеют. Нет, он лжет, он лжет — ни у кого больше на свете не может быть Тетради смерти. Откуда Элу вообще знать? Он о тетради-то узнал всего два дня назад. Ничего он не знает, он просто выдумывает, пытается запугать Лайта, сеет панику. Он понял, что Лайт собирается убить его — должно быть, вчера понял; он слишком переборщил с цепью, слишком увлекся — и теперь пытается спастись. — Не волнуйся, — говорит Эл, ловя выражение лица Лайта. — Он не представляет для нас никакой угрозы. Во всяком случае, пока. Лайт долго молчит, раздумывая, что на это ответить. Стоит ли ему задавать вопросы? Будет ли это слишком подозрительно? Будет ли подозрительно этого не делать? — И для того, чтобы рассказать мне об этом, тебе пришлось связать и избить меня? — наконец спрашивает он и обмякает на стуле всем телом, давая понять, что в данный момент он не представляет угрозы и что его можно отпустить. Скорее всего, его отцу и другим следователям не сообщили о происходящем: знай они, что на него натравили Айбера, как бешеную собаку, Элу бы это даром не прошло. Значит, на игровом поле только он и Эл, как и полагается. — Нет, — говорит Эл, подходя к нему и вставая напротив, — это тебе за вчерашнюю ночь. Секунду Лайт не понимает, что он имеет в виду — ведь прошлая ночь была классной, такой классной — но тут его взгляд падает на отметины на шее Эла. Быть может, утром и правда все выглядит немного иначе. Эл снова трогается с места, проходит мимо и направляется к двери. — Что, растерялся, что ли? — выкрикивает Лайт, пытаясь его остановить. Оклик действует. — В этом все дело? Ты обозлен, что всего на несколько минут расклад поменялся, и ты вдруг оказался не самым сильным? Он даже рад, что привязан к стулу: так его аргумент звучит более весомо. Эл оборачивается к нему таким рывком, что Лайт думает, сейчас он тут и споткнется. — Не смей, — шепчет он неистово, как отголосок ревущего потока, — говорить мне о силе. Не от своего лица. Не как Лайт Ягами. Лайт понятия не имеет, что все это значит. Он — Лайт Ягами, а Лайт Ягами — это Кира, а Кира — это он; но Эл как будто не может соединить их в одно целое, как будто он сознательно провел черту между тем, кем они были раньше, и тем, кто они есть сейчас. Но ведь в сущности, никакой перемены не было! Лайт просто вернул свои воспоминания — он же не носит в себе несколько отдельных личностей, как в истории с Джекилом и Хайдом. И принципы его не изменились, просто сейчас они четче обрисовались. Тем не менее, вполне логично, что Эл не желает верить в обратное, желает сохранить хоть какое-то самоуважение. Потому он и отрицает, что мальчик, к которому он так привязался за последние несколько месяцев — тот же, кто перевернул мир с ног на голову и поменял все правила. Эл застывает на мгновение, вытянувшись во весь рост; потом качает головой, достает ключ и, нагнувшись, уверенной рукой освобождает Лайта от цепи. Сначала лодыжки, затем запястья. — Я охотно бы пообщался с тобой, — продолжает он, нажимая на слово «тобой»: теперь оно звучит как-то по-новому, самостоятельно, — как колоссальная сила правосудия с колоссальной силой правосудия. — Он поднимает на Лайта глаза, спокойные и уже менее жестокие, чем секунду назад. — Но сначала тебе нужно снять маску. Я не собираюсь спорить с тем, кого не существует. Лайт подавляет порыв улыбнуться. Вместо этого он вскакивает со стула и хватает Эла за горло его уродливого коричневого пальто, неуклюже протаскивая их обоих через пол-комнаты и занося кулак. — Врежь на совесть, — успевает сказать Эл прямо перед тем, как Лайт бьет его по лицу. Удар отдает ему в кулак; вдобавок ему больно стоять, болит правая голень, а в животе все еще спазмы. Губа уже не кровоточит, но он не сомневается, что любое отчетливое выражение эмоций на лице заставит ранку снова треснуть. Эл не издает ни звука, не пытается его остановить, и когда Лайт отстраняется и отпускает его, он только небрежно приваливается к стене и трет саднящую кожу на подбородке. — Теперь мы квиты, — констатирует он, кивая на разбитую губу Лайта. — Я убежден, что рабочая группа не сочтет это таким уж подозрительным. При таком количестве кулачных боев, которые они устроили с тех пор, как их сковали вместе, Лайт думает, что он, наверное, прав. Хотя на этот раз ущерб немного больше обычного, и потому — главным образом из-за того, что у него болит все тело и он зол, — он отвечает: — Я мог бы показать им остальное. — Он задирает рубашку. На его животе краснеет отметина. — Показать им, что ты со мной сделал. Эл с пустым лицом рассматривает его голый торс. — А я мог бы расстегнуть это пальто и показать им синяки по всей шее, — бормочет он ровным голосом, сдерживая эмоции. Но не расстегивает. Лайту это не нравится, и секунду спустя он подходит ближе, прижимает Эла к стене и осторожными пальцами тянет молнию вниз. Он убежден до предела, что его оттолкнут, но Эл позволяет ему расстегнуть пальто настолько, чтобы увидеть отметины, увидеть, как они расцвечивают его тело розовыми и светло-пурпурными тонами. Почему-то из-за этого Эл кажется не таким уж хрупким, даже прижатый к стене. Как будто он способен выдержать любые нападки со стороны Лайта. Лайт немного хочет поцеловать его, но не думает, что ему ответят взаимностью, поэтому просто протягивает руку, задержав кончики пальцев над отметинами. Молчание явно начинает затягиваться, и он говорит: — А я мог бы рассказать им, как сильно тебе это понравилось. — Он говорит мягко, обдавая лицо Эла своим дыханием, но тот не растворяется в нем, как обычно, не наклоняется к Лайту ближе. По-видимому, он отказался от той роли, которую играл все это время — или, может, это была вовсе и не роль. Может, проблема в этом. — Потому что тебе понравилось, — продолжает Лайт; его губы теперь так близко, что он мог бы прижать их к шее Эла, к его подбородку, уху или плечу. — Вот почему ты так злишься? Тебе нравится, когда тебе причиняют боль, уничтожают. Тебе нравится позволять людям разрушать себя. — Эти слова он произносит в прохладную линию чужого горла, чувствуя, как подрагивает кожа под его губами. Глаза Эла затуманены, взгляд в них — что-то среднее между злым и испуганным. — Я не Иуда для твоего истерзанного спасителя, — шипит Лайт, — но тебе же нравится думать об этом? Ты ведь так хочешь быть мучеником, Эл? Лайт проводит тыльной стороной ладони по его лицу. Эл втягивает в себя воздух и не выдыхает обратно. — Все, что тебе нужно сделать — это подождать.

***

Он отпускает Айбера и Уэди сопровождать Лайта обратно в комнату: сам он это сделать не в силах. Знакомое чувство вернулось — чувство, похожее на желание выпить целую бутылку джина или выброситься из окна. Просто упасть на землю со сломанным позвоночником, расколотым черепом, парализованными и отныне бесполезными мускулами. Конец представления, занавес. Хлопков не будет. Хотя Лайт прав — если Эл в самом деле хочет умереть, ему нужно только подождать. Просто ничего не делать, пока его не настигнет молот правосудия. И это страшная мысль, потому что он должен что-то сделать — хоть что-нибудь — но он так и не может заставить себя пошевелиться.

***

Лайт должен убить Эла. Лайт должен. Все его планы зависят от этого единственного события. Он убьет Эла, и тогда все получится. Так должно быть. Вся операция уже давно созрела в его голове — он уже видит, как она войдет в учебники истории. Враг повержен. Конец эпохе ложного правосудия. Конец тонкому рту Эла, его худым плечам, прерывистому смеху и тихому бессвязному шепоту в темноте. Конец розовым очкам, которые тот надел на Лайта и каким-то образом, на краткий промежуток времени, ничтожный в масштабах великого замысла, заставил его поверить в мир, где вещи могут гнуться, но не ломаться; где вещи вообще не нужно ломать. Где вещи уже и так прекрасны и их нужно не переделывать, удалять или убирать, а запереть в стеклянных витринах, позволив застыть в своей колоссальной, невозможной, несовершенной красоте. Поэзия, немного банальная и, может быть, немного пафосная; но в конце концов, именно поэзия сворачивает горы, а мир мечтаний Киры — всего лишь красивый рассказ, сотканный из красивых идей. Лайт может захотеть добыть и иные красоты, и препятствий у него быть не должно. Лайт пропускает свидание с Мисой и вместо этого отправляется на поиски Рем. Время уже на исходе, а дел у него еще очень много.