Зима была холодной

                    Алексис пришла в себя резко, будто кто-то выдернул из чёрной пустоты, в которой пребывал рассудок. Голова гудела. С трудом разлепив веки, поморщилась — глаза резало, словно в них насыпали битого стекла; тело ломило, в щёку впивались мелкие камни — она лежала на земле; затёкшие мышцы слушались с трудом, и подниматься, или хотя бы шевелиться совершенно не хотелось. Рядом кто-то тихо плакал, и Алексис повернулась на звук, с трудом сдержав стон — шея почти не двигалась.       — Миссис Коули, вы пришли в себя! — громко прошептал срывающийся голос, и перед глазами возникло заплаканное лицо Элизабет Винс — дочери плотника. Им приходилось встречаться в церкви и в городе, но близко с девушкой Алексис знакома не была. Тем не менее, мысль о том, что она здесь не одна, приободрила. Осторожно приподнявшись на локте, Алексис увидела ещё нескольких женщин из города: кто-то сидел, обнявшись, и молился, кто-то по-прежнему был без сознания.       Солнце уже село, и небо цвета бутылочного стекла со светло-серой полосой на западе казалось зловещим и холодным. Алексис села, скривившись от боли, повела затёкшими плечами и огляделась. Они находились где-то в долине, Пайкс-Пик темнела слева, чёрной стеной отгораживая от неба. Там темнел лес, а здесь, у подножия, сухая трава клонилась к земле под порывами пронзительного ветра. Но не ночная природа притягивала взор, заставляя цепенеть от страха. В десяти ярдах от женщин весело горел костёр, небольшой, но в наступающей темноте казавшийся необычайно ярким. Вокруг него сидели жуткие фигуры в уродливых масках, будто демоны поднялись прямиком из Ада, скалясь и сверкая белками глаз. Дальше, за освещённым кругом, угадывались силуэты лошадей, но их, как и пленниц, никто не охранял, и это давало надежду на побег.       Паника, сковавшая разум во время нападения на город, отступила, и Алексис снова была собрана и настроена решительно. Те существа, что сидели там, вокруг костра, совершенно не походили на знакомых навахо. Нет, это были самые настоящие дикари, варвары в людском обличии. Да и людское ли оно у них? Верится с трудом. Обхитрить их сложно, на этот счёт Алексис не питала иллюзий, но неужели нет никакой возможности спастись? Подтянув колени к груди, она принялась растирать ноги, заставляя кровь бежать быстрее и согревать — заботиться о благе пленниц индейцы точно не собирались. А чтобы улизнуть на негнущихся от холода ногах — об этом не могло идти и речи.       — Элизабет! — позвала Алексис, не сводя глаз с индейцев. — Скажите, как долго мы ехали? Вы представляете, где мы?       — Не знаю, — покачала головой девушка, боязливо покосившись на поднявшегося дикаря.       — Надо бежать, — еле слышно выдохнула Алексис. — Отползти в темноту и попытаться добраться до леса.       — Бесполезно, — покачала головой Элизабет. — Вокруг нас — прерии, всё просматривается на полмили. И даже если мы доползём до леса, по следам нас быстро найдут.       Алексис нахмурилась — доводы дочки плотника звучали убедительно. Но желание спастись от этого меньше не становилось.       — Они даже не связали нас, — вздохнула Элизабет. — Не думают, что мы сможем скрыться.       — Значит, мы должны рискнуть! — с жаром сказала Алексис, беря в руки ледяные ладони девушки. — Если не сейчас, кто знает, что ждёт нас завт…       Она не успела договорить — словно прочитав их мысли, а может, расслышав разговор о побеге, две женщины, сидевшие в стороне, вдруг опустились на землю и поползли, шурша юбками по траве. Алексис и Элизабет замерли, не дыша, следя за ними. Потом переглянулись — нельзя терять этот шанс! Но не успели подняться — беглянок заметили. Но догонять не спешили.       Невысокий дикарь поднялся и, кивнув на скрывшиеся в темноте фигуры, усмехнулся, насмешливо сказав что-то остальным. Те загоготали, кивая, словно подбадривая, но вставать не спешили. Дикарь подошёл к пленницам, почти наступив на одну из них, всё ещё лежавшую без сознания, и, набрав полную грудь воздуха, издал громкий клич. Алексис дёрнулась, Элизабет вжала голову в плечи, кто-то, закрыв уши руками, громче забормотал: «И долиною смертной тени…»*.       Беглянки, поняв, что их заметили, поднялись и, подхватив юбки, бросились к лесу. Сердце Алексис колотилось, как бешеное, будто это она сейчас мчалась к спасительной стене деревьев, задыхаясь от рвавшего лёгкие воздуха. Вот им оставалось пятьсот ярдов, вот уже четыреста, вот почти двести… Топот копыт оглушил, заставив вжать голову в плечи. Мимо промчался всадник — зловещая фигура с белым лицом. Легко настигнув женщин, он свесился с коня, хватая за волосы ближайшую, заставляя её подняться. Несчастная невольно вскинула руки, пытаясь ослабить захват. В свете поднимающейся луны сверкнуло лезвие, раздался душераздирающий крик, резко оборвавшийся, когда дикарь поднял руку, держа что-то в руке. Угольно-чёрный силуэт рухнул на землю, как подкошенный.       Алексис взвизгнула, подавившись криком, судорожно прижимая ко рту ладони. Перед ней разыгрывался ужасный спектакль, где актёры играли слишком реально, чтобы им не верить. Вот дикарь поймал вторую женщину, забрасывая её, брыкающуюся и верещащую, на коня.       Пленницы затихли, стоило индейцу с добычей проехать мимо, только подтянули ноги к коленям в суеверном страхе, что он заденет их копытами, хотя всадник проехал в десятке ярдов. Они молча следили за тем, как её швырнули на землю в освещённый круг, и к ней тут же потянулись несколько жадных рук.       Алексис отвернулась, сгибаясь пополам — горечь поднялась изнутри, заполнила рот, и её стошнило. Поднимать голову не хотелось. Хотелось заткнуть уши, забить их землей, только бы не слышать протяжных, полных боли криков. Она посмотрела на Элизабет — ту трясло, и лицо казалось таким же белым, как у тех дикарей, что издевались над несчастной. Встретившись с Алексис взглядом, девушка прикусила губы и бросилась к ней, пряча лицо на её груди, прижимаясь всем телом. Алексис обхватила её, зажмурилась, уткнувшись носом в чужое плечо, пытаясь удержаться на грани первобытного ужаса, растекавшегося по венам.       Эта ночь была долгой. Слишком долгой, чтобы можно было пережить её и сохранить рассудок. Бедняжку насиловали по очереди, а потом просто пытали, получив желаемое — никто из пленниц не пытался смотреть в сторону костра, — но крики и стоны не стихали несколько часов. Когда Алексис под утро забылась тревожным сном, чужой голос всё ещё звучал в голове, рождая жуткие картины в воспалённом разуме.       Она проснулась, когда солнце только-только поднималось над прерией, чувствуя непреодолимый зов природы. Тело одеревенело, замёрзшие мышцы слушались с трудом. Терпеть становилось всё сложнее. Покосившись на индейцев, которые, казалось, вовсе не ложились спать, она сделала несколько шагов в сторону от лагеря, сжимаясь и ожидая, что за спиной вот-вот раздастся крик.       — Нельзя встать! — Индеец возник будто из ниоткуда, остановился, требовательно глядя на Алексис. Она боялась поднять глаза, разглядывая осыпавшуюся краску на смуглом теле. Отчего все называют индейцев краснокожими, если кожа у них тёмная, почти коричневая?       — Нельзя! Сесть! — снова сказал дикарь, больно хватая за локоть и дёргая вниз.       — Туалет, — поморщившись, пытаясь вложить в голос как можно больше мольбы, Алексис всё-таки посмотрела на него. В свете нового дня он уже не казался демоном, просто раскрашенным мужчиной. — Туалет. Мне надо, — повторила она, показав рукой в сторону небольших кустов.       Понятливо осклабившись, индеец потащил её туда, одним движением зашвырнув к кустам. Едва устояв на ногах, она снова посмотрела на мужчину, но тот и не думал отворачиваться, продолжая глумливо улыбаться. Сгорая от стыда, Алексис присела, поднимая юбки, чувствуя, как пылают уши и щёки. Хотя справлять нужду под чужим взглядом было меньшим из зол, но лучше так, чем то, что случилось с пытавшимися сбежать ночью.       Несколько минут спустя весь лагерь был на ногах. Пока остальные женщины приводили себя в порядок и по очереди скрывались за кустами, им дали попить и бросили несколько кусков вяленного мяса, такого жесткого, что казалось, словно с каждым куском там могут остаться и зубы. Индейцы буквально взлетели на коней, и Алексис только сейчас обратила внимание, что те были без сёдел и без узды в привычном её виде. К ней подъехал тот дикарь, что водил в туалет, и, перегнувшись, легко подхватил её, сажая впереди себя.       Алексис замерла, стараясь сидеть как можно ровнее, лишь бы ненароком не коснуться его спиной. Они медленно проехали мимо стоянки, и на этот раз крик сдержать не удалось — на земле, у костра, лежала беглянка, умершая только под утро. Лицо превратилось в кровавую маску: носа, ушей и верхней части головы не было; обнажённое тело покрыто порезами, а руки и ноги вывернуты под таким неестественным углом, что даже представлять, как можно так лечь, было больно. Алексис стиснула зубы, стараясь не обращать внимания на безостановочно текущие слёзы, и ниже опустила голову, почти касаясь подбородком груди.       Вскоре вереница всадников скрылась в лесу, выбирая одним им известные тропки. Огромные, в два обхвата, ели и сосны сплетались над головой, под копытами лошадей тихо шуршала прошлогодняя хвоя. К обеду сделали короткий привал, и снова вода и жёсткое мясо, правда, на этот раз женщинам позволили уединиться за большим камнем, и приглядывать за ними никто не стал.       — Когда они привезут нас к себе, надежды на спасение не будет, — бесцветно проговорила Элизабет, пока они торопливо обедали.       — Нас спасут, — уверенно сказала Алексис, хотя с каждым часом эта уверенность убывала, оставляя после себя чувство тянущей, безнадёжной тоски. — Обязательно спасут, слышишь?       — Они не найдут нас, — так же равнодушно сказала Элизабет. Все слёзы, что у неё были, она выплакала вчера, а после того, как увидела останки беглянки, совсем пала духом. — Посмотрите — впереди скалы. Там след взять будет невозможно. Мы обречены. — Её губы скривились, но глаза оставались сухими.       Алексис не хотела отчаиваться. Хотела думать о хорошем, о том, что вот-вот из-за деревьев покажутся солдаты, и капрал Лоуренс вскинет винтовку и снесёт пол лица ближайшему от неё дикарю. Но лес был тих, только трещали сороки.       Снова в пути. Теперь они поднимались по каменистой тропе, оставляя за спиной густой лес. Вечерело, в Колорадо-Спрингс уже было темно, но здесь, не скрытое горой, солнце окрашивало в багряно-розовый скалистые склоны и пучки жухлой травы. Индеец, что вёз её, то и дело ненароком касался её плеч, норовя прижать к себе, и Алексис всякий раз вздрагивала, чувствуя его прикосновения. Всю дорогу он молчал, но чужое дыхание обжигало затылок, вызывая дрожь омерзения. Она смотрела на его руки, спокойно державшие поводья, на длинные узловатые пальцы, на разноцветные бусы, перехватывающие правое запястье. Поначалу в ней поднималось желание сопротивляться. Кричать, брыкаться, впиться зубами в эту кожу, которая вовсе не была красной… Но инстинкт самосохранения всё же пересиливал, заставляя смириться и ждать, что будет дальше.       В этой тишине, перемежаемой лишь стуком копыт да тихими всхлипами за спиной, страх снова притупился, и Алексис принялась с интересом оглядываться, а посмотреть было на что. Она не заметила, как они успели подняться достаточно высоко, и теперь лес лежал внизу тёмным пятном. Впереди скалы расходились, небольшие корявые деревца цеплялись за камни в попытке не упасть. Вскоре слух различил едва уловимый шум, становившийся сильнее с каждым шагом и, обогнув очередной поворот, открыл взору водопад, разлетающийся на десятки ярдов звенящим холодным маревом. В последний раз мигнув, солнце село, и в наступающих сумерках они наконец достигли места стоянки.       Широкий уступ с лёгкостью вместил всех, даже для лошадей нашлась жёсткая серо-жёлтая трава, которой они теперь с удовольствием хрустели. Женщины снова сбились в кучу, пытаясь согреться, мечтая лишь о том, чтобы уснуть. Спокойный, ровный день хоть и держал в напряжении, всё же не дал новых поводов для страхов и тревог, и даже мясо с водой были восприняты с радостью.       Алексис устало жевала свой кусок, не стараясь вступать в тихие разговоры, не думая о том, как бы сбежать — идти в горах, ночью, было некуда. Её охватило безразличное оцепенение. Она так устала, что хотела просто лечь и закрыть глаза, давая отдых напряженному, натруженному телу. Глаза слипались, спину ломило, от голода сводило живот. Волосы растрепались, но желания собирать их в пучок не было, да и шпильки растерялись от вчерашней скачки из города. Рубашка из белоснежной превратилась в серую, с тёмными пятнами под мышками; несколько пуговок у горла оторвались, и грудь неприятно холодил свежий горный ветер.       Она не заметила, как закрыла глаза, и поняла, что уснула сидя, только когда на плечо легла горячая тяжелая ладонь, требовательно сжимая и дёргая наверх. С трудом разлепив веки, Алексис подняла глаза, холодея от неясного предчувствия — над ней стоял тот же дикарь, с которым она ехала весь день. Алексис оглянулась: кто-то из пленниц спал, кто-то старательно отводил глаза, прячась под спутанными волосами. Снова потянув за руку, индеец шикнул, зло сверкнув глазами, вынуждая подчиниться и подняться, следуя за ним.       Они обошли лагерь и, услышав вслед понятные на любом языке выкрики, Алексис поняла, что не может сделать и шага. Ноги одеревенели — он вёл её, куда?.. В горле пересохло, страх стягивал грудь, мешая вздохнуть, сердце колотилось в горле, грозясь вот-вот выскочить.       — Я не пойду! — срывающимся голосом прошептала Алексис, останавливаясь посреди узкой тропинки. Шум воды стал ближе, сырой промозглый воздух высасывал последние крохи тепла, но она почти не чувствовала холода.       Индеец нахмурился, зашипел что-то, потом, будто опомнившись, проговорил:       — Иди!       Жесткая ладонь стиснула запястье, впиваясь в кожу, и паника затопила разум, пробуждая знакомый инстинкт выживания. Алексис взвизгнула и дёрнулась назад, когда крепкая рука прижала к груди, заставляя замолчать, прижимая к себе. Алексис почувствовала, что задыхается, в ноздри ударил крепкий запах пота, сухой глины и чего-то ещё, похожего на запах, которым еноты украшают её дом по кругу. Больно схватив за подбородок, индеец заставил посмотреть на себя, тряхнул, зло прошептав:       — Молчи! Смерть!       Зубы Алексис дробно клацнули, когда она поспешно кивнула и послушно дала потянуть себя дальше по тропинке, к небольшой площадке, с одной стороны спускавшейся вниз травянистым склоном, с другой — поднимавшейся отвесной скалой. Индеец вдруг резко остановился, и Алексис едва не столкнулась с ним, успев замереть в паре дюймов от раскрашенной груди. Несколько секунд растянулись в вечность, пока она стояла, боясь пошевелиться, и вдруг чужие руки обхватили, прижимая к себе, стискивая рубашку на спине, перемещаясь ниже, к бёдрам, обхватывая ягодицы. Секундное оцепенение прошло, и Алексис забилась в кольце его рук, пытаясь оттолкнуть, остановить чужие руки. Чужое дыхание, горячее, прерывистое, опалило шею, но, вопреки всему, не согрело, напротив, вызвало толпу обжигающе ледяных мурашек.       Раздражённо хмыкнув, мужчина толкнул её к стене, резко, больно, выбивая дух, задирая юбку к коленям, не обращая внимания на сопротивление.       — Пожалуйста… не надо!.. — только и смогла выдавить Алексис, прежде чем рот накрыла ладонь.

***

             — Это чёртово облако всё-таки нас догнало! — раздражённо проворчал Фрэнк и демонстративно поёжился.       Вторые сутки они преследовали индейцев, но поиски были тщетны. След, поначалу чёткий и ясный, в горах вдруг исчез, и приходилось полагаться на умение следопытов из трапперов, но и те уныло качали головами, подтверждая то, что все знали и так: не белые были здесь хозяевами. И не им тягаться с индейцами на их территории. Но мыслей бросить поиски не возникало ни у кого. Мужья, отцы, разгневанные наглым набегом жители и солдаты — мужчины упорно продвигались вперёд, поддерживая друг друга и с надеждой глядя в завтрашний день. Они оставили город, охваченный скорбью и смятением, под охраной прибывших из форта солдат и тех, кто считал погоню пустой затеей.       Колум рвался ехать с отрядом, но вынужден был остаться — слишком многие нуждались в утешении и молитве. Зато Киллиан не раздумывал ни секунды: ещё до решения преследовать индейцев он был готов выехать из города. И вот сейчас, вглядываясь в нагромождение скал и сплетение горных троп перед собой, он пытался отбросить все личные привязанности, думая лишь о цели — найти индейцев. Старался не думать о том, что там, с дикарями, Алексис. Что с ней может произойти то, что случилось с двумя несчастными, тела которых они встретили по дороге и которых безутешные родные повезли домой. Точнее, то, что от них осталось…       Он не думал об Алексис, ведь одна мысль на самом краю сознания, что она там, лишала разума. Паника остро колола в затылок, а внутренности сжимались в болезненный клубок. С каждым шагом Киллиан взращивал уверенность, что они успеют. Представлял, как убьёт тех, кто покусился на неё, на маленькую южанку, которая создана для самого лучшего и, несмотря на перенесённые во время войны лишения, совсем не подготовлена к столкновению с реальной жизнью на Западе. Здесь не кланяются, перед тем, как выстрелить; не достают медленно и красиво саблю из ножен, чтобы снести голову; не осыпают изысканными оскорблениями обидчика. Здесь убивают. Быстро и безжалостно.       Он не мог потерять и её тоже. Только не её. При мысли о том, что больше не увидит яркую зелень её глаз, Киллиан готов был выть от отчаяния. Не показывая никому, не желая давать и малейшего повода к разговорам, он упрямо шёл вперёд, влекомый лишь одной мыслью: если не успеет, то и ему жить ни к чему.       — Нашёл! — В небольшой лагерь, который они устроили под нависшей скалой, вернулись следопыты.       — Там, впереди, есть слабо различимые следы. Не знаю, оставил ли их кто-то случайно, или умышленно — будем надеяться, что это кто-то из женщин помог.       — У кого же хватило на это мозгов, — проворчал Фрэнк и провёл ладонью по лицу, стирая осевшую влагу. — Надеюсь, ночевать будем у тёплого костра в окружении снятых скальпов! И под тёплым боком спасённых красоток!       Он подмигнул в ответ на несколько укоризненных взглядов и пошёл к своей лошади. Каждый скрывал страх, как мог. Для Фрэнка единственным способом не показать, что боится, было расточать сарказм направо и налево, пытаясь отвлечь других и отвлечься самому. Среди похищенных были несколько особ, судьба которых волновала его чуть больше остальных, но не только их похищение заставило броситься в погоню. Индейцы мешали осуществлению мечты, путали установленный порядок, одним набегом превратили Колорадо-Спрингс из тихого сонного городка в полное опасностей место. Разве может в таком находиться лучший салун в округе? И Фрэнк, горя желанием стереть с лица земли каждого краснокожего, кто встанет на его пути, с готовностью отправился в погоню. А если к удачному исходу прибавится слава спасителя женщин, что ж… Неплохой будет бонус к возможности очистить окрестности от дикарей.       Солнце скрылось в туманной дымке, облака окружали со всех сторон, прижимая к скалам, глуша звуки, забиваясь в нос и глаза душной, влажной дымкой. Стремительно темнело, всадники растянулись вереницей, боясь сделать лишний шаг в сторону, не зная, что скрывается в тумане. Но вскоре они поднялись выше, резко вынырнув из облака. Дышать сразу стало легче, дорога светилась впереди под лунным светом, где-то вдали послышался шум водопада. Лес темнел внизу, справа, слева — отвесная скала, а впереди…       Сердце ухнуло, забилось радостно, с сумасшедшей надеждой, потому что впереди они увидели далёкое пламя костра. Ехавший первым Лоуренс спешился, остальные последовали его примеру, собираясь вместе.       — Лошадей оставим здесь, — зашептал Лоуренс, словно боялся, что их могут услышать. Это было маловероятно, ведь до костра не меньше полумили, может, чуть больше. — Надо решить, кто останется их стеречь, а кто пойдёт дальше.       Короткий спор, и вот отряд уже двигался вперёд, прижимаясь к скалам, прячась в их тени, замирая всякий раз, когда из-под ног вылетал очередной камушек. Страх, мысли о пленницах, переживания — всё ушло, осталась только сосредоточенность, напряжённое ожидание скорого боя, нервы, взведённые, как курок. Глаза горели, казалось, разум всех мужчин в отряде захватила только одна мысль — предвкушение, азарт, желание убивать. Даже разговора о том, чтобы взять кого-то в плен, не было. Никто не знал, сколько воинов их ждёт. Зато точно знали, что пощады от индейцев ждать тоже не стоит.       Свет рос, превратившись от бликов на камнях в большой костёр, и можно было различить фигуры индейцев и пленниц, сбившихся в кучку у дальней скалы. Силуэты лошадей темнели за пределами светового круга, навевая на мысль, что тропинка уходит дальше, за площадку. Короткое совещание, и вот преследователи уже рассыпались по склону, распластавшись на камнях, медленно окружая.       Оставалось ждать сигнала, и Киллиан ждал, не обращая внимания на впившееся в ладони каменное крошево. Взгляд первым делом, невольно, конечно же, нашёл Алексис, прислонившуюся к камню. Темнота скрывала её лицо, но при взгляде на безвольно лежавшие по бокам руки сердце сжалось, а желание подхватить её и унести как можно дальше отсюда, стало почти нестерпимым. На его глазах к ней подошёл индеец, заставляя встать, и Киллиан сам не заметил, как достал нож, стискивая рукоять, обтянутую кожей. Выдавать себя было рано — надо дождаться, пока все займут свои места. Нельзя, чтобы хоть один краснокожий вырвался отсюда.       Алексис прошла мимо, и Киллиан проводил её жадным взглядом, с трудом сдержав желание идти следом. Рядом что-то зашуршало — Лоуренс лёг рядом, тяжело дыша.       — Все на месте, Смит вот-вот подаст сигнал.       — Я перекрою им выход, — прошептал Киллиан, косясь на тропинку, на которой только что скрылась Алексис. Лоуренс кивнул и отвернулся, пытаясь разглядеть в темноте остальных. А Киллиан уже полз вперёд, обдирая колени о камни, не слыша ничего, кроме шума крови в ушах и собственного тяжёлого дыхания.       После света костра здесь, за поворотом, оказалось совсем темно. Глаза постепенно привыкли к лунному свету, поэтому он не сразу заметил высокую фигуру индейца, прижавшего Алексис к стене. Мелькнули белые ноги, приглушенная мольба опалила сознание.       Она была здесь, совсем рядом, и нуждалась в нём, отчаянно нуждалась. И никакой сигнал к атаке, никакой приказ не мог остановить его сейчас. Киллиан поднялся медленно, будто призрак гор, почти мечтая, чтобы дикарь обернулся. Но тот был слишком поглощён своим делом, чтобы обращать внимание на звуки за спиной. Резкий выпад, чужие волосы, зажатые в кулак, и чёткое, отточенное годами, проведёнными на нью-йоркских улицах, движение.       Индеец булькнул, захлебнувшись. Изо рта хлынула кровь, заливая перепуганную, ничего не понимающую Алексис, и Киллиан едва успел зажать ей рот ладонью, другой рукой осторожно опуская тело, которое продолжал держать за волосы, на землю.       — Всё будет хо… — только успел прошептать он, как тишину распороли выстрелы, и почти сразу на тропинке заплясали тени.