Глава 21
15 марта 2019 г., 19:00
Пятнистый жеребец, похожий на корову, неспешно трусил, милю за милей приближая к городу. Только топот копыт и стук собственного сердца — ни Киллиан, ни Алексис не спешили прервать слишком затянувшееся молчание. Алексис застыла мраморной статуей: спина ровная до хруста позвонков, руки вцепились в луку седла. Только бы ненароком не коснуться его, не откинуться ему на грудь, не показать, как ей на самом деле этого хочется. От вынужденного сидения в неудобной позе ныла спина, и это лишь усугубляло и без того отвратительное настроение. Раз за разом прокручивая разговор в хогане, Алексис всё больше приходила к мысли, что была не права. Может, не так всё поняла, ведь его предложение задержаться едва ли было продиктовано желанием снова вспомнить, каково с женой в постели. Ему было хорошо с ней. Так же, как и ей с ним, и этого факта уже было не изменить. Она гнала от себя все воспоминания о минувшей ночи, закрыла их в самом дальнем уголке души, с горечью понимая, что, стоит оказаться наедине с собой, и они вернутся, сводя с ума. Алексис опустила глаза, разглядывая узор из ярких бусин на платье, мечтая, чтобы эта поездка наконец закончилась.
Киллиан же мечтал пустить коня вскачь, преодолев расстояние до города как можно скорее. Алексис не желала касаться его, даже ненароком, хотя он видел, как от напряжения у неё сводит мышцы плеч, и спина… Разве можно так долго сидеть с такой прямой спиной? Ей было неприятно находиться рядом с ним, а он… О чём он вообще думал?! Злость на себя так и кипела в груди, вызывая желание сорвать её на ком-нибудь, и как можно быстрее. Впереди показался лес, и дорога уводила вглубь, к домику Алексис. К его дому. Он слышал, как она облегчённо вздохнула, и крепко стиснул челюсти, сжимая поводья.
Дом показался в просвете деревьев, и Алексис почувствовала, как глаза заполняются слезами: всё вокруг было таким тихим, мирным, будто и не было этих шести дней ада. И двор, заросший травой, и колодец, и забытая на крыльце книга — всё это вызывало светлое, щемящее чувство — она действительно вернулась домой. На мгновение радость от того, что они, наконец, добрались, затмила обиду и злость, и Алексис, обернувшись к Киллиану, сказала:
— Наконец дома! Спасибо вам!
Желваки на его скулах пришли в движение, а ледяной взгляд не обещал ничего хорошего. Он уставился на неё тяжёлым, нечитаемым взглядом и, наконец, произнёс, красноречиво уставившись на её грудь:
— Вы уже достаточно поблагодарили меня, миссис Коули.
Щёки Алексис вспыхнули, и улёгшаяся было злость вновь всколыхнулась, заставив выпалить:
— Уверена, вы были более чем довольны! Если бы ещё понимали, с кем именно провели ночь, я больше не чувствовала бы себя обязанной!
— Не понимаю, о чём вы, — процедил Киллиан, подводя коня к крыльцу и спешиваясь. Алексис прикусила губу, мотнула головой, загоняя внутрь предательски выступившие слёзы.
— Не делайте вид, будто не понимаете, о чём речь, — обида рвалась изнутри, отдаваясь горечью в горле. — Наверняка вы более чем счастливы тем, что провели эту ночь с женой! Так просто было представлять её на моём месте, не так ли? В темноте различий нет, а мои волосы…
— Что за чушь вы несёте? — прорычал Киллиан, подходя вплотную и кладя руки по обе стороны седла. — При чём тут моя жена?
— Мэренн, — язвительно произнесла Алексис, но былой уверенности уже не чувствовала. Киллиан выглядел растерянным, даже больше, чем утром, когда она сказала, что не хочет оставаться в резервации. — Разве не её имя вы произнесли, засыпая?
Несколько секунд Киллиан молчал, пытаясь понять, о чём она, а потом лицо его прояснилось и, к удивлению Алексис, губы растянулись в широкой улыбке.
— Так всё это время вы ревновали? Думали, что я был настолько одурманен, что не соображал, что делаю? И, главное, с кем?
— Кажется, одурманена была я, — с горечью прошептала Алексис. Потом распрямила плечи, с вызовом глядя прямо в его глаза: — Мы оба хороши, что уж тут. Но я хочу, чтобы вы знали — я не жду от вас никаких обещаний, из-за одной ночи с вами связывать свою жизнь я тоже не хочу. Вы вольны поступать так, как сочтёте нужным.
— То есть, даже то, что я не думал ни о ком другом ночью, ничего не меняет? — прищурился Киллиан. — Всё проще и лежит на поверхности, не так ли? Вам настолько претит мысль о том, чтобы моё имя связали с вашим, что вы благородно решили забыть обо всём? Может, сходите на исповедь, чтобы смыть позорное пятно с души?
— Что я буду делать после — моё дело. А вы как всегда пришли к неверным выводам.
— Так скажите, что верно, а что нет! — воскликнул Киллиан. — Скажите, что вы ждёте от меня услышать, что я должен сказать, чтобы вы поняли, что я ни о чём не жалею, более того, жажду повторения?
Он замолчал, тяжело дыша, напряжённо глядя на неё, что никак не вязалось со смыслом последних сказанных слов. Алексис молчала, — вытаскивать тисками признание в любви не хотелось. А Киллиан, видимо, не чувствовал к ней того, что разливалось в её груди, заставляя немедленно простить ему и грубость и то, что он так легко признаёт, что хочет её, но даже ни разу не сказал, что она ему хотя бы просто симпатична. К тому же ей тоже отчаянно, до дрожи в ногах хотелось повторения того, что между ними произошло. Она так долго была лишена близости с мужчиной, что сейчас чувствовала, что готова отдаваться снова и снова, нежась в крепких объятиях. Румянец вспыхнул на скулах, Алексис невольно втянула нижнюю губу, быстро её облизнув, и посмотрела прямо в его глаза.
Не говоря ни слова, он взял её за талию, снимая с лошади. Алексис обвила его шею, и Киллиан подхватил её на руки и пошёл к дому. Поднялся на крыльцо, распахнул дверь ногой, не сводя с её лица тяжёлого, темнеющего взгляда. Хлопнула дверь за спиной, отсекая от внешнего мира, и Алексис сама потянулась к нему, притягивая голову, впиваясь в губы. Жажда овладела ими, одинаковая, иссушающая. Не отрываться друг от друга ни на секунду, гладить, целовать, касаться обнажающейся кожи… Дыхание, сдвоенное, тяжёлое и частое, переплелось, опутало, звеня в ушах сумасшедшим током крови. Киллиан опустил Алексис на кровать, не сводя пылающего взгляда, спешно избавляясь от куртки, стягивая подтяжки и срывая через голову рубашку. Загремели об пол сапоги, и он вновь вернулся к ней, обжигающе горячий, плавящий сознание короткими касаниями губ к шее.
Алексис нетерпеливо замычала, подтягивая платье вверх, к бёдрам, и Киллиан принялся спешно помогать, ловя губами её дыхание, скользя ладонями выше, к талии, к груди. Приподнявшись, Алексис подняла руки, стянула с себя платье, приглушённо зашипев сквозь зубы, когда Киллиан коснулся обнажённой кожи. Он обхватил её бёдра, вдавливая в себя, вызывая сладкий стон нетерпения. Грубая ткань коснулась нежной плоти, потёрлась, вызвав новый стон. Руки Алексис запутались в пуговицах на его штанах, стягивая их вниз, путаясь в жёстких волосах. Она обхватила его член, плавно провела по нему от основания вверх, и снова заскользила вниз, и Киллиан протяжно выдохнул в её волосы, толкаясь в ладонь.
Потребность касаться его, чувствовать, отдавать всю себя захлёстывала, перехватывала дыхание. Она сама направила его внутрь, и замерла, глядя в его глаза. Светлые, такие светлые, с огромными зрачками, пульсирующими в такт биению его сердца. Киллиан послушно остановился, впитывая её, всю и сразу, пропуская через себя её прерывистое дыхание, приоткрытые губы, блуждающий взгляд. И медленно качнулся вперёд, заполняя, глядя на то, как наслаждение заставляет её глаза помутнеть, как она забрасывает руку куда-то вверх, за голову, впиваясь в подушку. Солнечный свет запутался в её волосах, окружая золотым ореолом, преломляясь в зелени глаз. И он понял, что не может отвести от неё взгляд, не может надышаться ею…
Алексис облизнула пересохшие губы и нежно провела кончиками пальцев по ожогу на боку, плавно перетекая касаниями к груди, задевая напряжённые соски и поднимаясь выше, к подбородку, покрытому успевшей стать мягкой щетиной. Она лежала на его груди, забыв о стеснении, бесстыдно исследуя взглядом его тело.
— Хочу увидеть, что скрывается под ней, — прошептала Алексис, шутливо дёрнув за волосы на подбородке. Киллиан резко наклонил голову, поймав её пальцы губами, и слегка прикусил.
— Увидишь. — Он лениво гладил её по спине, выписывая круги длинными пальцами. Ему было тихо и спокойно. Томная нега разлилась по телу, и казалось, что сделать движение, чтобы встать с кровати, невозможно. Но его ждал Колум. Ждал и боялся за него, пока Киллиан наслаждался жизнью, выполняя его пожелание.
Да, он жил. Здесь и сейчас оживал, отбросив прошлое, задвинув его подальше. Нежно поцеловав ладонь, Киллиан сел, запуская руку в волосы. Пришла пора возвращаться в реальность. Он обернулся, глядя на Алексис, которая с напряжением наблюдала за ним.
— Пора уходить? — тихо спросила она, стараясь сохранять спокойный, безмятежный вид.
Киллиан кивнул, чувствуя, как отчего-то пересохло в горле. Наверное, сейчас стоило поговорить о будущем? О том, что он может ей предложить и о том, что может дать. Но слова ни шли на ум, постыдно разбегаясь. За спиной послышался шорох — Алексис села рядом, так близко, что он чувствовал жар её тела. Киллиан вздрогнул, когда её рука коснулась его спины, нежно обвела лопатки, спустилась к шраму на боку. О чём было говорить? Едва ли кто-то из них знал. Но расставаться отчаянно не хотелось.
Киллиан поймал её ладонь, притянул к губам, и Алексис прижалась к нему всем телом, жарко дыша в шею. Он опустил голову, глядя на тонкие пальчики в его ладони, быстро поднёс к губам и поцеловал, с сожалением размыкая руки.
— Мне правда пора, — хрипло прошептал он, и кашлянул, прочищая горло. Алексис тут же отпрянула, кутаясь в одеяло. Он одевался быстро, не оборачиваясь, словно боялся, что один взгляд заставит передумать и остаться. Но мысли о брате всё больше овладевали сознанием, и Киллиан чувствовал, что сначала должен дать знать, что он в порядке. А потом… Что будет потом, он и сам не знал.
— Что будет теперь? — спросила Алексис, когда Киллиан уже застёгивал кобуру, старательно избегая её взгляда. В этот вопрос она вложила сотню других, более важных, тех, что боялась произнести вслух. А правда: что будет теперь? Свадьба? Но зачем, если то, что может дать мужу жена, она уже отдала безо всяких обязательств? Ухаживания? Но не будут ли они казаться нелепыми после того, что уже произошло? Или… Холод растёкся по позвоночнику, мерзкий, противный. Думать о том, что Киллиан уйдёт, чтобы больше не вернуться, было страшно.
Киллиан поднял голову и долго, мучительно долго молчал, глядя на неё, растрёпанную, закутанную в цветастое одеяло, с огромными глазами и припухшими от поцелуев губами. И понял, что не хочет уходить. Что даже если сейчас уйдёт, часть его останется здесь, навсегда. Он подошёл к кровати, не сводя с Алексис пристального взгляда. Подцепил её подбородок, провёл большим пальцем по щеке.
— Мне нужно дать знать Колуму, что я жив. Что мы живы. А потом я вернусь. Если ты будешь ждать.
Счастье, незамутнённое, чистое, так и полыхнуло в её глазах, и Алексис кивнула, но не успела ответить — её слова заглушил поцелуй.
Всю дорогу до города Киллиан честно пытался думать о Колуме, о том, какой радостной будет встреча, но мысли, неподвластные, распоясавшиеся, кружились вокруг Алексис, рвали на части, почти заставляя развернуть коня и нестись обратно, к ней. Оставлять её сейчас одну было страшно. Даже минуту без неё провести уже казалось невыносимым, а держаться на расстоянии, не видеть, не слышать и вовсе представлялось невозможным. С каждым шагом, удалявшим его от дома, Киллиан понимал, насколько дорога она стала ему за эти дни, да что там — за последние сутки! Хотелось бросить всё, забыть обо всём и забыться в её объятиях. Но он упрямо погонял коня, и город уже показался вдалеке.
— Это МакРайан! Это Киллиан МакРайан! — доносилось со всех сторон, стоило ему въехать. В считанные минуты вокруг Киллиана собралась толпа, и каждый хотел узнать, как ему удалось спастись и где миссис Коули.
— Я отвёз её домой, у неё всё в порядке, — отвечал Киллиан, при виде этой толпы вдруг чувствуя, как он невероятно устал.
— Она не пострадала? — с тревогой спросила Эмма, заглядывая в его лицо, пытаясь найти в нём подтверждение ужасной догадки.
— Нет, миссис Коули не пострадала, — твёрдо ответил Киллиан, понимая, о чём беспокоится женщина. — Ей требуется отдых, но уверен, вскоре она будет рада любым гостям.
— Как вам удалось спастись? — спросил Дженкинс, не пытаясь сдержать широкую улыбку, раскинувшуюся от уха до уха. Спасение и впрямь было чудом, но разве не молились они о нём каждый из этих жутких дней?
— Миссис Коули свалилась в реку, но мне удалось её вытащить, — охотно пояснил Киллиан, понимая, что лучше рассказать всё сразу, чем давать повод для нелепых и губительных слухов. — Три дня мы скитались по лесу, пока не вышли к резервации… — Где-то в толпе раздался сдавленный вздох — после набега индейцы в глазах жителей выглядели чудовищами вне зависимости от племени. — Они нам помогли, — серьёзно сказал Киллиан, обведя тяжёлым взглядом окружавшие его лица. — Накормили и дали лошадь, чтобы добраться до дома.
— Значит, ты теперь у нас друг краснокожих? — протянул Фрэнк, что стоял поодаль, прислонившись к столбу, подпиравшему второй этаж салуна.
— Я по-прежнему готов убить каждого дикаря, что попадётся на моём пути, — серьёзно ответил Киллиан, и толпа одобрительно загудела. — Но, — добавил он с нажимом, — пока они находятся в резервации, трогать их не намерен. А сейчас простите, меня наверняка заждался брат.
Он тронул коня, осторожно выбираясь из толпы, слушая взволнованный гул за спиной: радостные новости о спасении младшего МакРайна и миссис Коули передавались из уст в уста с быстротой пожара. Пришпорив коня, Киллиан поспешил покинуть город, стремясь пересечь луг как можно быстрее. Волнение в городе подхлестнуло, заставило наконец утихнуть мысли об Алексис, и теперь лишь предвкушение скорой встречи заставляло сердце отчаянно стучать. Привязав коня к коновязи у входа, Киллиан бросил быстрый взгляд на распятие над дверью и мимолётно ему улыбнулся, прежде чем войти внутрь.
В церкви было тихо. Потрескивали свечи у распятия, пахло ладаном — родной, умиротворяющий запах. Киллиан остановился на пороге, пытаясь вспомнить, когда в последний раз заходил внутрь. И не мог. Впереди послышался шум, и из комнатки справа показался Колум.
— Простите, служба будет завтра, — начал было он, но тут же осёкся, разглядывая до боли знакомую фигуру в полумраке. В следующую секунду Колум уже бросился вперёд, заключая брата в крепкие объятия. — Живой!.. — прерывающимся голосом прошептал он, продолжая сжимать так крепко, что Киллиан невольно охнул и со смехом отодвинулся.
— Живой, как видишь, — продолжая улыбаться, ответил он. — И миссис Коули тоже, — предугадал следующий вопрос Киллиан.
— Как ты… как вы… — Колум не находил слов. Нахлынувшее облегчение после тяжелого, изматывающего ожидания последних дней было так велико, что они застревали, перекатываясь с колючим комком в горле.
— Я всё тебе расскажу, — побежал Киллиан, кладя брату руку на плечо. — Но сначала дай промочить горло, за эти дни я совершенно забыл вкус виски.
Вскоре они уже сидели на крыльце, наслаждаясь последними лучами заходящего солнца, ласково касавшимися их ног. Колум слушал историю спасения, то и дело открывая рот, чтобы перебить, но заставляя себя молчать, дать брату высказаться. На душе было тепло и уютно: два самых дорогих человека в его жизни были живы и здоровы, разве могло быть лучше?
За эти дни Колум сотни раз пытался понять, что именно значит для него Алексис Коули. Каждый день, не приносящий вестей, заставлял сходить с ума от невозможности что-то сделать, и только одна мысль неотступно стучала в голове: «Только бы она была жива!». Отчего-то казалось, что с её смертью в жизни Колума оборвётся что-то слишком ценное, слишком дорогое, то, что невозможно будет починить или заменить. Она стала преследовать ночами, когда он ложился в кровать, бездумно глядя в потолок. Яркая, живая, наполненная светом. И Колуму казалась кощунственной мысль, что её может больше не быть. Что её положат в деревянный ящик и засыплют землёй, а он прочтёт молитву и скажет какие-то слова, которые ничего не будут значить…
И вот теперь — жива! И эта мысль наполняла таким неимоверным счастьем, перед которым даже радость от возвращения брата невольно померкла.
Киллиан давно замолчал, разглядывая скрывающийся за деревьями оранжевый диск, но Колум не обратил на это внимания, крепко задумавшись.
Стоило рассказать брату о том, что произошло между ними в резервации. Определённо стоило, вот только Киллиан не мог заставить себя произнести это вслух, поделиться тем, что хотелось скрыть ото всех глаз, холя и лелея своё нежданное счастье. Какой-то суеверный страх стучал в рёбра, заставляя держать всё в себе, и Киллиан решил ему поддаться, хотя бы на время, прежде чем они с Алексис не решат, как быть дальше. Хотя он для себя уже всё решил — отпускать Алексис от себя он не собирался. Пусть их отношения начались неправильно, перевернулись с ног на голову, это не значило, что он не сможет поступить так, как должно. И даже если она захочет возразить, Киллиан сможет заставить её переменить мнение.
— Мне пора. — Он поднялся с крыльца, и Колум встрепенулся, удивлённо глядя на наполовину опустошённую бутылку.
— Я думал, ты сегодня останешься.
— Соскучился по телесным радостям, — усмехнулся Киллиан, поморщившись про себя — думать о девочках из салуна отчего-то было неприятно. Словно они могли запачкать одним своим взглядом то светлое, что сейчас царило в его душе. Колум понятливо улыбнулся:
— Мне по сану положены только крохи от этих радостей, — и он покосился на бутылку.
— Может, пора пересмотреть приоритеты? — подмигнул Киллиан, сбегая с крыльца. Колум с улыбкой проводил его, думая, что давно не видел брата таким… Счастливым. Мысль прошибла острой иглой от мозга прямо в позвоночник, заставляя сложить вместе разрозненные кусочки большой мозаики. Умиротворённое выражение лица Киллиана, то, что он впервые за годы зашёл в церковь, счастливую улыбку, то и дело мелькавшую на лице и глаза, буквально светящиеся теплом. Отчего он, мнящий себя великим чтецом чужих душ, сразу не заметил того, как изменился брат? Едва ли это было связано просто с удачным спасением одной прелестной молодой миссис. Нет, здесь явно надо было копать глубже.
Колум в волнении поднялся, собираясь окликнуть Киллиана, но тот уже сорвался с места, быстро скрываясь в сгущающихся сумерках. Образ Алексис, счастливо улыбающейся Киллиану, неприятно кольнул, заставляя всколыхнуться внутри чувство, которое, как привык считать Колум, никогда не имело над ним власти. Отчего же сейчас в груди заныло, тяжело и протяжно? Ведь он сам хотел устроить их счастье, подталкивая друг другу. Почему же теперь, когда доказательства их сближению практически у него в руках, так паршиво на душе?
Запустив руки в волосы, Колум выдохнул, невидящими глазами глядя перед собой. «От того, что ты надеялся, что Киллиан никогда не ответит ей взаимностью», — ответил мерзкий внутренний голос. И это было правдой, в которой Колум смел признаться только себе. Пусть он сам не мог быть рядом с ней, пусть даже не думал о том, чтобы когда-то рассчитывать на нечто большее, чем друг и духовный отец — но желание, эгоистичное, примитивное — оставить её для себя, было выше его сил. После поездки в Денвер он впервые почувствовал, что симпатия к Алексис таит в себе большее, чем просто восхищение. Но тогда он отмахнулся от этих мыслей, новых, неизведанных и тревожных. Но когда Алексис пропала, все чувства, что копились внутри, не находя выхода, дали о себе знать, и он каждую минуту молился, так горячо, как только мог, чтобы она была жива. Потому что понимал — без Алексис Коули вся жизнь потеряет для него смысл.
