Зима была холодной

                    Пока Алексис в своём прекрасном бальном платье зажигала лампу, а после — камин, Киллиан увёл лошадь в амбар и сходил за водой. А потом она, укутавшись в шаль, стояла на крыльце и смотрела, как он достаёт из дровяного сарая поленья, собирает их вместе. И только гораздо позже, когда на столе появилась бутылка красного вина, которое привёз вместе с индейкой Киллиан, а Алексис достала свои хрустальные бокалы, на столе появилась бархатная коробочка с золотым тиснением.       — Я думал, что всё это будет выглядеть иначе, — вздохнул Киллиан, смущённо запуская руку в волосы. — Свечи, вино, я даже привёз апельсины и шоколад… Ну, тебе лучше известно, как это принято… Но покупки остались у Колума, а теперь не знаю даже… и… — Ладони Алексис накрыли его руку, лежавшую на столе рядом с коробочкой.       — Всё идеально. Правда. — Она улыбнулась, глядя в его глаза. — Это — лучшее предложение из всех, что мне доводилось слышать. — Потом сделала паузу и добавила лукаво: — Это ведь предложение, я правильно поняла?       — Да, — широкая улыбка облегчения расплылась на его лице. — Да, — снова сказал он и буквально рухнул на одно колено перед ней, протягивая шкатулку. — Ты выйдешь за меня замуж?       Алексис проглотила комок, застрявший в горле — вот он, мужчина, которого она полюбила больше жизни. Который, как ей казалось, никогда не будет таким для неё — нежным, любящим. И теперь… Сколько всего ему пришлось узнать у Мередит, чтобы сделать такое предложение? Отчего-то в голове росла уверенность — с первой женой всё было иначе. И пусть он так ни разу пока и не признался в любви, но разве это важно, когда вот оно — настоящее доказательство! Поступки, не слова.       — Да, — прошептала Алексис сквозь слёзы, глядя, как Киллиан осторожно открывает коробочку и достаёт тонкое золотое кольцо с небольшим прозрачным камнем. Она смотрела, как медленно он надевает его на её палец, а после упала в его объятия, счастливо смеясь и плача одновременно.       — Ты похожа на фею из сказки, — прошептал Киллиан гораздо позже, когда они сидели, обнявшись, на шкуре перед камином.       — Ты даже не представляешь, как тяжело это всё надевать, — фыркнула Алексис. — А снимать — и подавно!       — Сегодня я буду твоей служанкой. — Киллиан поцеловал её в плечо. — А ты расскажешь мне, что и как делать… — Его губы начали прокладывать медленную дорожку к шее, но Алексис мягко отстранилась, желая этой ночью прояснить все тайны до конца.       — Что имел в виду Колум? — спросила она требовательно. Киллиан вздохнул. — Ты действительно надеялся, что я не вспомню? — усмехнулась Алексис.       — Надеялся отвлечь, — неохотно ответил он. Потом выпрямился, вздохнул и потянулся к стоящим рядом бокалам. Наполнил и протянул один из них Алексис. А потом, глядя на пламя, начал медленный рассказ. Когда он замолчал, стало тихо. Алексис не спешила отвечать, переваривая только что услышанное. Это было настолько невероятно, настолько неправильно, так дико… И кто бы мог подумать, что отец Колум, — Колум, — поправила она про себя, окажется простым человеком. А она доверяла ему свои тайны. А сколько он услышал того, что не предназначалось для посторонних ушей?.. Боже, как же гадко это было, как мерзко! Она сама не заметила, как начала дышать тяжело, громко, прижав ладони ко рту. Киллиан смотрел молча, не говоря ни слова, давая ей пережить это и принять. В конце концов он поднялся и вышел на крыльцо. Закурил, глядя в морозное, чистое небо. Да уж, заварил Колум кашу. А расхлёбывать теперь кому?       Дверь за спиной тихо скрипнула, и Алексис встала рядом, облокачиваясь о перила. Вздохнула тяжело и посмотрела на Киллиана:  — Кто же тогда будет нас венчать?       А он вдруг почувствовал, как огромный камень свалился с души, — она его не обвиняет! Он затушил сигару, по привычке собравшись засунуть огрызок в карман, но вспомнил, что может испортить фрак, и осторожно положил сигару на перила. И только потом повернулся к ней, кладя руки на талию, заглядывая в глаза.       — Ты — удивительная, — нежно сказал Киллиан. — Самая удивительная женщина из всех, что мне доводилось видеть.       — Нет, — прошептала Алексис, легонько подув ему на лоб, заставляя взлететь чёлку, чтобы вновь опуститься на ресницы. — Я по-прежнему зла на Колума, и едва ли смогу когда-либо ему довериться. Но раскрывать его тайну не стану — всё же она принадлежит не мне. А вот вопрос о том, кто будет нас венчать, для меня сейчас, в свете открывшейся правды, самый насущный.       — Мы что-нибудь придумаем. — Киллиан поцеловал кончик её носа. — Что-нибудь, чем можно будет объяснить наш отказ от услуг моего брата. — Его губы медленно переместились на щёку, спускаясь ниже, к губам. — Может, ты всё-таки расскажешь мне, как снять это прекрасное платье без того, чтобы его испортить? — прошептал он, прежде чем поцеловать.       После праздника пришлось официально объявить о помолвке всему городу. Почему «пришлось» — потому что ни Алексис, ни Киллиан устраивать из этого очередное торжество не хотели. Но Мередит была непреклонна — хотите избежать слухов — поступайте по всем правилам. Поэтому в следующем выпуске местной газеты, состоящей из одного листа, появилось оглашение помолвки, а так же милое приглашение всем желающим посетить кафе Эммы в воскресенье после службы. Киллиан настоял, что оплату расходов, связанных с этим незапланированным праздником, он возьмёт на себя: сезон пушнины должен был вот-вот начаться, и он собирался в горы вместе с остальными трапперами, надеясь вернуться к Рождеству, а после — снова уйти до марта.       — Прибыли хватит и на свадьбу, — сказал он как-то вечером, пока Мередит и Алексис накрывали на стол. С Дня Благодарения нужда скрываться как раньше пропала. Конечно же, речь не шла о том, что мистер МакРайан проводит каждую ночь у миссис Коули. Об этом по-прежнему никто не знал. Но просто заехать к ней вечером, в присутствии друзей, конечно же, предосудительным вовсе не выглядело. Вот и сегодня домик был полон детским гомоном, запахами жаркого и сигаретного дыма.       — К тому же, этот дом явно нуждается в расширении, — хитро сверкнул глазами Джон после того, как в очередной раз выловил Тома из-под стола. А может, это был Сэм?       — На первое время нам вполне хватит места, — улыбнулась Алексис, ставя на стол блюдо с дымящимися кусками индейки в окружении репы и картофеля.       — Ох, дорогая, это «первое время» имеет свойство крайне быстро заканчиваться! — вздохнула Мередит, подхватывая младшую дочку на руки. — И года не пройдёт, как вам понадобится место под колыбельку. А потом под две. А потом нужна будет спальня и детская, кроме гостиной, а потом…       — Хватит! — в притворном ужасе подняла руки Алексис. Киллиан ничего не ответил, только в глазах плясали весёлые искры. Да, Мередит была совершенно права, всё так и было у него с Мэренн. И сейчас эти воспоминания отдавались уютным, забытым теплом в душе, тем, что с каждым днём становилось ярче рядом с Алексис.       — Так или иначе, — вновь заговорил Джон, — со стройкой я помогу.       — А начать мы её сможем не раньше весны, — ответил Киллиан.       — Конечно же! — воскликнула Мередит. — Может, до свадьбы успеете надстроить второй этаж?       — Свадьба на Пасху! — покачала головой Алексис. — А Пасха в этом году будет в конце апреля. Даже моих скудных познаний в строительстве достаточно, чтобы понять: за месяц, который пройдёт после возвращения Киллиана, целый этаж не построить. А после свадьбы мы хотели поехать в Денвер. Может, и в Канзас-Сити.       — Медовый месяц! — захлопала в ладоши Мередит. — Ну, конечно, как я могла забыть? Помнишь, Джон, как мы провели свой?       — Помню, — усмехнулся Джон, поймав, наконец Тома за ухо и показав ему кулак. — Наша шумная семья зародилась именно тогда.       — Что ж! — Мередит шикнула на детей, и те принялись усаживаться за стол. — От всей души желаю, чтобы ваша семья тоже росла и ширилась, не заставляя себя слишком долго ждать!       Алексис и Киллиан переглянулись с сомнением: конечно, детей они хотели, но шестеро — это было бы слишком. Но то, что пожелание осталось без ответа, никто не заметил, так как Питер уронил на пол миску с початками кукурузы, и все, кто не собирал её, утешали мальчишку, который вот-вот готов был разрыдаться от смущения и стыда.       Но, несмотря на видимую лёгкость, на душе и Киллиана, и Алексис было тяжело. Оба не могли не думать о Колуме, хотя каждый — по разным причинам. Киллиан переживал размолвку с братом, первую за всю жизнь — настоящую. Ему казалось, словно в сердце тычут острой иглой, стоило лишь подумать о нём. Киллиан понимал, что не виноват, но всё равно чувствовал свою вину за то, что тот несчастен. За то, что он, Киллиан, женится на Алексис и снова создаст семью, а Колум, впервые испытав чувство любви, потерпел сокрушительное поражение. Киллиан стыдился своего счастья, хоть и понимал, что это неправильно. Он хотел, чтобы Колум разделил его радость. Чтобы он, как и всегда, был первым, кто искренне поздравит. А теперь брат будто стыдился его. И своих чувств. И Киллиан понимал его, и за те слова, сказанные в пылу обиды в сторону Алексис, давно простил. Потому что слишком хорошо знал Колума, чтобы сознавать, почему он так сказал.       Но ведь и сам Киллиан избегал встречи. После Дня Благодарения прошла неделя, а он ни разу не заехал к нему. Даже после того, как вышла газета, в которой объявлялось о помолвке. И Киллиан стыдился этого малодушия, но попросту не знал, что сказать. С чего начать разговор, который или всё прояснит, или ещё больше запутает. Он подспудно надеялся, что всё разрешится само, без его участия. Хотя и понимал, что это невозможно.        В отличие от Киллиана, Алексис раздирали другие чувства. Она всё ещё не могла простить Колума за обман. Нет, она понимала, что тот был вынужденным. Но в свете открывшихся к ней чувств, Алексис чувствовала себя запачканной. Словно что-то слишком личное вышло наружу, что-то, о чём она предпочла бы не знать. Ей было стыдно за Колума, за то, что он к ней испытывал. За то, что она ничего не могла с этим поделать. Никакие увещевания, никакие строгие слова не смогли бы заставить его остыть к ней. Оставалось лишь уповать на время, а может, на новую привязанность. Но, судя по тому, что рассказывал о брате Киллиан, Колум ни разу не влюблялся. И это по-настоящему пугало. Потому что человек, попавший под влияние таких бурных страстей, способен на всё.       Киллиану о своих страхах Алексис не говорила — не хотела огорчать. Она прекрасно видела, как он переживает, как пытается не показать вида, что волнуется за брата. И всё это: их общие волнения, личные тревоги и переживания растили огромный ком, который вот-вот готов был рухнуть и с грохотом прокатиться по их головам. Или же рассыпаться, растаять под ярким солнцем, для которого нужно было немного: просто поговорить с Колумом.       Поэтому на воскресную службу Алексис и Киллиан собирались в смешанных чувствах. Во-первых, Киллиан с трудом согласился пойти — все в городе знали его отношение к церкви. Во-вторых, Алексис настаивала, что они непременно должны поговорить с Колумом вместе, потому что происходящее касается их троих. На что Киллиан вспылил, и они едва не поругались.       — Это касается только нас! — воскликнул он недовольно. — Мы поговорим, и всё встанет на свои места.       — Только вас? — возмутилась Алексис. — Учитывая ваши чувства ко мне, очень странно это слышать!       — Ты хочешь услышать новую порцию несдержанных слов, о которых Колум будет потом жалеть?       — Я хочу уверить его, что не держу зла и понимаю, что он разыгрывал священника не ради того, чтобы кого-то компрометировать или разведать чужие тайны! Думаешь, ему неважно это слышать?       — Думаю, сейчас это не то, что он хотел бы от тебя услышать! — буркнул Киллиан. Способность Алексис к всепрощению всегда казалась достойной восхищения. Но сейчас ему хотелось, чтобы всё разрешилось между ним и братом без лишних свидетелей. Потому что, зная Колума, дело могло закончиться серьёзной дракой. А та, в свою очередь, — совместной попойкой к всеобщему удовольствию. Но в присутствии Алексис едва ли получилось бы пойти по накатанной дорожке.       Алексис сложила губы в тонкую полоску и раздражённо пожала плечами, с неохотой признавая правоту Киллиана. Наверное, он знал, как будет лучше. Но предлагать ей просто ждать, пока всё разрешится…       — Хорошо, — наконец вздохнула она. — Я буду ждать вас обоих у Эммы после службы. И если ты придёшь один, я пойму, что пришла моя очередь поговорить с Колумом.       Воскресное утро было серым и достаточно прохладным, даже учитывая начало декабря. С неба то и дело слетали редкие снежинки, и дети перед церковью уже предвкушали ночной снегопад, который стал бы настоящим счастьем для малышни. Снег в Колорадо-Спрингс был явлением редким, в отличие от юга штата, где снегопады засыпали города, ютившиеся на склонах Скалистых гор. Рождество и вовсе редко бывало снежным. Впрочем, Алексис это не расстраивало — дома вообще снега никогда не бывало, и любви к нему она не разделяла. А сегодняшняя погода и вовсе настолько соответствовала тому, что творилось в душе, что можно было только порадоваться такой чуткости матери Природы. Киллиан ехал рядом, слишком погружённый в мысли о предстоящем разговоре с братом, чтобы иметь возможность поддерживать хотя бы видимость светской беседы. Алексис лишь вздыхала про себя и молилась, чтобы всё это недоразумение разрешилось как можно скорее.       Но, стоило подъехать к церкви, как стало ясно — простым разговором всё не закончится. Потому что Алексис попросту не могла себя заставить смотреть на Колума по-прежнему. Даже обращение «преподобный, отец» больше не всплывало в голове. Колум выглядел уставшим. Лицо осунулось, щёки слегка запали, а под глазами пролегли тёмные тени. На все обеспокоенные вопросы прихожан он отвечал, что это — лишь лёгкая простуда, но, стоило поравняться с ним Алексис и Киллиану, как глубоко внутри, в голубых глазах вспыхнули искры, дрогнули плечи.       — Рада вас видеть в добром здравии, — суше, чем следовало, поздоровалась Алексис, проходя внутрь.       — Нам надо поговорить после службы, — вздохнул Киллиан, пытаясь поймать ускользающий взгляд брата. Но тот не смог посмотреть на него, только кивнул и натянул улыбку, приветствуя шедших следом Дженкинсов.       Сегодня Алексис казалось, что служба тянется бесконечно. Колум говорил о прощении. О том, что пути Господни неисповедимы, а наше дело — принимать близких со всеми их достоинствами и недостатками. Алексис с трудом сдерживалась от того, чтобы не фыркнуть, прекрасно понимая, кому предназначаются эти слова. Едва служба подошла к концу, как она вылетела на улицу одной из первых, сославшись на то, что надо ехать в кафе Эммы и помогать ей с угощением. Едва их повозка покатилась в сторону города, как Киллиан решительно подошёл к брату и, кивнув стоявшим рядом прихожанам, с нажимом произнёс:       — Мне крайне неловко отнимать у вас отца МакРайана, но мне необходимо побеседовать с ним наедине. Уверен, вы простите меня.       Все с готовностью закивали: ну, конечно! О чём же ещё может говорить младший МакРайан с братом, как не о будущей свадьбе. Вскоре двор перед церковью опустел, и Колум, закрыв дверь в церковь, быстрым шагом поспешил к своему дому. Не оглядываясь, — он знал, что брат идёт следом. И Киллиан действительно шёл, стискивая кулаки, чувствуя, как с каждым шагом внутри растёт злость — Колум вёл себя так, будто это он, Киллиан виноват во всём! Подходя к крыльцу, он с трудом сдерживался, оглядываясь по сторонам — не видит ли кто, не станет ли случайным свидетелем.       Дверь распахнулась, хлопнула по стене, и Колум влетел внутрь, проходя дальше, не останавливаясь. Киллиан зашёл за ним, закрыл дверь и замер, скрестив руки на груди.       — Так и будешь молчать? — Колум не оборачивался, и Киллиан заговорил первым.       — А что мне тебе сказать? — глухо проговорил Колум, тяжело опираясь о каминную полку. — Моя тайна накрыла меня, будто могильной плитой припечатала. И расхлёбывать всё мне одному.       — Что расхлёбывать? — тихо спросил Киллиан, делая шаг навстречу. — Алексис никому ничего не расскажет, я уверен, и…       — Ты сам знаешь, что я не об этом! — воскликнул Колум, обернувшись. В его глазах плескалась мука, лицо исказила гримаса боли. — Ты знаешь, что дело не в этой чёртовой тайне, гори она в Аду! Как ты вообще можешь оставаться таким спокойным, зная, что я… — Он замолчал, медленно вдохнул и выдохнул, и продолжил спокойнее: — Я люблю Алексис. Это — свершившийся факт. Я понимаю, что она никогда не ответит мне взаимностью. Но я не понимаю, как ты можешь спокойно стоять сейчас и смотреть на меня!       — А что я должен, по-твоему, сделать? — спокойно уточнил Киллиан. – Броситься с кулаками лишь потому, что твоё сердце впервые полюбило? Что я могу сделать, зная, что ты бессилен перед своими чувствами?       — Не знаю, — честно ответил Колум, опускаясь на стул. — Я сам не знаю, что делать. Внутри столько всего, столько незнакомого, непонятного. Пугающего.       — Это любовь, брат, — горько усмехнулся Киллиан, опускаясь на стул напротив. — И знаешь, это может показаться смешным, но я бы посоветовал тебе поговорить со священником.       Колум несколько мгновений смотрел на Киллиана, а потом откинул голову и оглушительно захохотал.       — Ты и впрямь так считаешь? — выдавил он, спустя минуту. Киллиан, смеясь, пожал плечами:       — Почему нет? На что-то же эти святоши должны годиться!       — Я бы с большим удовольствием отдохнул в салуне Фрэнка, — вздохнул Колум. — Как считаешь, меня поймут, если я начну захаживать к девочкам?       — Надеюсь, ты шутишь, — нахмурился Киллиан. — Ты ведь знаешь, что слухи о не слишком благочестивом священнике распространятся быстрее, чем мы…       — Я не настолько потерял голову, — перебил Колум, серьёзно глядя на брата. — Но я надеюсь, ты поймёшь, если на время мы станем видеться реже. И Алексис тоже.       — Она бы хотела сама поговорить с тобой, — вздохнул Киллиан. — Сказать, что понимает, что не держит обиды.       — Нет. — Колум зажмурился резко, и тут же распахнул глаза. — Нет. Дай мне время. Прошу. Пусть попробует понять.       — Я объясню ей. — Киллиан криво усмехнулся: — По крайней мере, постараюсь.       На празднике у Эммы священника не было — прибывший от отца МакРайана Киллиан заверил обеспокоенных горожан, что всё в порядке, и сказал, что отец Колум просит простить его и просто хочет отлежаться с кружкой горячего травяного настоя. Алексис окинула жениха долгим внимательным взглядом, и он успокивающе ей кивнул, глазами обещая всё рассказать дома.