Не навреди

       Мертв.        Растрясли по пути, долго прособирались, пустили в операционную совсем зеленых сестер и еще сотня доводов в пользу врачебной халатности. Доктор Циглер кротко соглашается — привычна.        Раз в пять часов она позволяет себе присесть. Всего пара минут, чтобы перевести дух, но и за это время успевает оборваться еще одна человеческая жизнь. Там, за пределами госпиталя, где гранитной глыбой стоит алое зарево, продавливая линию горизонта, где зияет почва смолью котловин, провалов, ущелий, в которые попадешь и уже в жизни не выпутаешься, не узнаешь, ждали ли тебя или, не выдержав, оставили погибать.        Впрямь молодая медсестра мешает сахар в чашке, и взгляд у нее бездумный, потухший, точно перегоревшая лампочка. Доктор Циглер по себе знает, как это. Ей хочется что-то сказать, да нечего: каждая смерть оставляет свой след. Проходит время, вспоминаешь об этом реже — и за то стоит благодарить избирательность человеческой памяти.        В приюте был просторный спортивный зал, размером с ангар. Попади Ангела туда при иных обстоятельствах, она, наверное, раздумывала бы, сколько мячей туда может вместиться, а так — сколько постельных мест. Там всегда было много посуды, которую едва успевали мыть, застиранные до дыр пледы и покрывала, все в тусклых пятнах, подписанные разноцветными маркерами коробки, а в центре всего — трибуна из составленных горкой столов. Циглер помнит тянувшиеся к ней руки, помнит, как срывались голоса, особенно четко — оглашенные имена.        На спине Ангела носит не крест, но надгробие такого размера, что вмещаются инициалы всех погибших тогда и после, под ее взором. Ее кладбище — единственное, на которое не нужно ни лететь, ни ездить. Из ночей в ночи оно приходит само.        Сестра резко поднимается, прикрывая руками позеленевшее лицо, и доктор уставляется в пол — незачем ее смущать. Однако хлопка за девушкой все не доносится. Нехотя Циглер поднимает взгляд.        В дверях другой человек при белом халате. Та, кто без ужимок ходатайствует перед смертью за своих подопечных. Праздные руки — мастерская дьявола, и ее всегда находят дело, управляемые неведомо Мойрой ли, костлявой госпожой ли.        Она держит на подносе два стакана кофе — Циглер верит, что кофе, несмотря на дурную репутацию ученой. И затекшей пояснице, кажется, становится легче, и пальцы не сводит, и без усилия дается улыбка.        В затянувшемся ожидании генетик косится на часы: запланированные Ангелой пара минут перетекли в двадцать. Доктор судорожно проверяет коммуникатор в кармане, но пропущенных вызовов — смертей — нет. Мойра театрально приставляет руку ко лбу, а ноги болят, будто готовы переломиться надвое спичками: ее личное кладбище не уступает по площади.