Не навреди

       С начала учебного года туалет медицинского факультета стал местом проведения консилиумов. Здесь окна всегда остаются открыты, широкие подоконники запорошены крылатками, последними напоминаниями о лете, и пеплом, а стены неизменно сияют чистотой. Кто первой открыл это место — все давно забыли, но и не протестуют сложившемуся укладу, только собираются здесь каждую перемену под сладость вишневого Ричмонда в руках Гийяр.        Пока остальные заняты беззаботными ежедневными обсуждениями, Ангела листает тетрадь в девяносто восемь листов и оставляет заметки на полях, осторожно обходя те, что выполнены чужой рукой — рукой профессора О'Доран. На девушку поглядывают с сочувствием и беспомощностью: преподаватели единогласно признают швейцарку одной из лучших студенток, только вот каждую работу по химии она пересдает. И хорошо, если единожды. Дело далеко не в том, что Ангела не разбирается в предмете — за столько пересдач и до осла дойдут основы, — что она опаздывает, что забывает о домашних заданиях и факультативах. Напротив, если бы все обстояло таким образом, Циглер бы поняла корень неудач. Сейчас она понимает только то, что до пересдачи пять минут.        Попрощавшись со всеми и приняв пожелания удачи, Циглер торопливо бросает вещи в сумку. Охотнее она бы послушала лекцию Уинстона с подругами, чем вошла в аудиторию О'Доран еще хоть раз. Впору поселиться там, тогда не придется из раза в раз блуждать по коридорам в поисках нужной двери. Ангела не удивится, если профессор поступает именно так.        В дверном проеме Лакруа преграждает ей путь, рассматривает не то с сомнением, не то с нерешительностью, а затем всучивает тетрадь с подписью "химия":        — Будете трахаться — передай конспекты.        Непривычная отвечать грубостью на грубость, Циглер поджимает губы и крепко сжимает чужую тетрадку.        Об особых отношениях Циглер с профессором не шутил только ленивый. Оно и ясно: О'Доран регулярно вызывает ее к доске, горячо засыпает вопросами из курса следующего года, а, не услышав ответа, громогласно задерживает после пары. Несчетное количество раз Ангела порывалась написать на эту демоническую женщину жалобу, а следующим днем сдавала ее тест на восемьдесят шесть баллов, оставляя позади даже Вашвани.        Что-что, но готовила О'Доран отменно. После ее пыток другие предметы давались легче легкого, домашние работы занимали все меньше времени, пересдачи по химии — больше.        Опять перед Циглер темная дверь аудитории. Опять стук, опять сухое "войдите", опять склонившаяся над столом О'Доран. Колет в затылок внезапное осознание: Ангела все это видела. И пылинки в волнах янтарного света, и запах гари в отдалении, оставшийся после практической работы, и расстегнутые верхние пуговицы на рубашке Мойры, выдающие начало плоской груди. Кажется, Ангела могла бы изобразить все это в жуткой точности.        Но это всего лишь вспышка. Миг — и все затухает. Пальцы идут по стеклянной столешнице, оставляя жирные дорожки отпечатков, оборачивают нагромождение учебных пособий, стакан с канцелярскими принадлежностями, высохшее пятно кофе, и на коже холод, какой, наверное, оставляет после касания белесая щека Мойры. А губы у нее сверкают карамелью — к своему ужасу, девушка подмечает это слишком часто.        Наконец профессор отнимает взгляд от бумаг, и ее лицо оказывается на одном уровне с лицом Ангелы. Та перекатывает во рту карамельную конфету. Между ними — мелкий ухаб стола, стена быстротечности времени и ров этики до самого центра Земли. На секунду Циглер кажется, это не такая уж и проблема. На вторую — она отступает, помня резкость ментола, за которым остальные ароматы прекращают существование.        — Я слушаю вас.        И Ангела опять рассказывает. Профессору не нужно смотреть на нее, чтобы спутать речь, которую девушка учила полную ночь и утро. Ей достаточно быть в зоне видимости, и взгляд Циглер естественно потянется вслед долговязому силуэту.        И Мойра опять расспрашивает — давит. Она говорит так, точно машет хвостом перед самым носом, забивая в ноздри шерсть, и студентке хочется откашляться. Вместо этого она сжимает кулаки за спиной и отвечает верно. Еще одной пересдачи — состязания ни за что — она не выдержит.        Циглер исписывает всю доску формулами, расчетами, условиями, торопливо, но по-прежнему аккуратно. Совсем не так, как пишет Мойра. И об этом различии профессор сразу же напоминает. Ангела решает промолчать, чтобы закрыть тему.        У О'Доран не возникает вопросов — студентка внутренне торжествует, раздумывает, как впервые за месяц выспится, как поставит своим торт и бутылку отменного шампанского, как разобьет все их пари знаменательной новостью. Стоит ей набросить сумку на плечо, как Мойра обрывает волшебство момента:        — Уже лучше. Придете в следующую среду.        Циглер хочет задушить ее этим проклятым бирюзовым галстуком, который сама же подарила профессору на день рождения. А потом — себя. За то, что не решается остановить глупую игру.