Не навреди

       В ровном свете люминесцентных ламп комната походит на аквариум в сотню кубометров. По темным углам терпеливо выжидают сомы и угри, а у самого глянцевого пятна света вертятся, переливаясь и глубоким фиолетовым, и режущим глаза оранжевым, рыбешки поменьше, разивая рот в ожидании корма с чужой руки. Вместо сорной воды с кусками хвостов и чешуи — чистый, прогнанный через вентиляцию воздух, что едва ли спасает.        Изогнутыми чудными фигурами — водорослями, кораллами, корягами, изворачиваются тени, но в них не укрыться. Мойра щурится, когда Циглер, не в силах вернуться в шаткую зону комфорта, жмет колени, точно декоративная рыбешка, ясно чувствующая приближение неизбежного. Реакция ей знакома — положено по долгу службы, и отдаленно приятна. Не до иступляющего восторга.        О'Доран знает, как это бывает. К чему ведут вопросы с известными обеим ответами, ужимки, прятки, недосказанность. Она не останавливается: держит зрительный контакт демонстративно долго, пока добрый доктор не опускает глаза. Как мало нужно ангелу, чтобы в полночь обратиться демоном. Сюжет сказочный, только какова вероятность благоприятного финала в реальности?        До определенного момента сдержанность хороша. Если рыба не достаточно крепко вцепилась в наживку, резкость спугнет. Но после всегда следует подсечка.        За стеклом гигантским рекламным щитом тянется мерклая бирюза. Постепенно жар коротких мокрых вздохов отступает, все еще наваливаясь на загривок щекоткой, обтянутый кожей стул холодит бедра. На спине у Мойры цветет рассадник царапин и неглубоких ран. Появись желание — она убрала бы каждую, но носит их в назидание Ангеле. Та виновато обвивает ее шею руками, как дикие лозы обнимают заброшенные венецианские соборы, в которые века не ступала нога ни праведника, ни грешника. Мягкие, без шипов ладони скользят плавящимся шелком, а вместо гари слышится кружащая голову ваниль. Как много они способны удержать, пока последняя нить цела?