Не навреди

       “Без потерь”, — гласил отчет о прошедшей миссии. Страницы окропили и другие слова: о нанесенном территории ущербе, о вражеских оперативниках, об итогах операции, ради которых все затевалось, — но Ангеле хватило двух.        Они стоили беготни, растянувшейся на весь вчерашний день, и теперь доктор Циглер по усталости не отставала от тех, кто действительно был там, на поле боя. От ожидания крепло волнение, и она, найдя заветные строчки, выдохнула без оттиска расслабления.        Рейес писал куце, без деталей, как будто ценой лишней буквы стало бы сокращению бюджета Blackwatch. Не потому что солдат — тот же Моррисон мог распинаться часами, притом активно жестикулируя и не жалуясь на усталость. Потому что было, что скрывать. Больше всего Ангела боялась этой стороны работы. Того, что не фиксировалось документами и потому не существовало формально.        Нужно было увидеть все лично.        Ей потребовалось время, чтобы посетить госпиталь. Не из-за загруженности, пациентов, которым внимание доктора Циглер что глоток воды в тридцатиградусную жару, младшего персонала, которому позарез нужны приказы. Ангела успевала все — на то и глава медицинского отдела. Однако сила идет рука об руку с ответственностью.        Хоть на минуту покинуть поле зрения значило дать младшему персоналу повод шептаться, пациентам — терзаться навязчивыми мыслями, командиру — провести профилактическую беседу. Наверное, так должно было случиться. Рано или поздно правда вскрылась бы, как гнойный нарыв. Зная, что стояло на противной чаше весов, Циглер выбрала “рано”.        По коридорам она вихляла уверенно, как надлежало человеку ее положения. Полы халата взметались вслед движениями, руки сжимали случайную папку, взятую в панике. Однако у самого входа в палату Ангела остановилась. Гордо расправленные плечи ссутулились, халат неприятно пристал к ногам. Самой себе девушка показалась едва ли не последним человеком в Overwatch, которому и находиться в медицинском крыле нельзя, а она все лезет, бьется, пытается. Однако линия воскового света уже разлилась под дверью, которую оставалось только открыть.        На скрип Мойра, к счастью, не отреагировала. Под приглушенным освещением ее от природы бледное лицо обретало землистый, еще более тревожный оттенок. Обычно обозначавшиеся четкими голубыми нитями вены затерялись на коже. Ангела бросила взгляд сначала на капельницу рядом с женщиной, затем на информационный карман в ногах кровати — прямое нарушение конфиденциальности персональных данных, сработавшее на руку.        Опустив на кровать папку, которую до сих пор держала в руках, Циглер с максимальной осторожностью открепила файл и принялась вчитываться.        Ушиб мягких тканей боковых отделов туловища, грудины, правой почки, перелом пятого и седьмого ребер. С таким, конечно, живут и живут вполне обычно. Возвращаются домой, к увлечениям и работе, словом, к нормальной жизни. О таком, конечно, забывают. Раны затягиваются, швы белеют. Таким, конечно, не хвалятся. Главное, чтобы “без потерь” отпечаталось черным по белому.        — Что ты делаешь?        От внезапно прорезавшегося со стороны голоса Ангела дрогнула. Шелестящий и невозмутимо ровный, в каком прорезались остатки прерванного сна, он пугал не хуже привычных резких интонаций Мойры.        Когда Циглер шла сюда, то не надеялась ни на беседу, ни на то, что раненая проснется, ни на, тем более, то, что станет наблюдать за нежеланной посетительницей из-под вспухших век. Хотелось сказать так много, расспросить, обвинить, тут же успокоить, но за оживлением последовал спад. Действительно, что она делала?        Состояние пациентки стабильно, о чем доктору отчитывались ежечасно, осложнений не наблюдалось, жалоб — тоже, а уж О’Доран вряд ли упустила бы возможность ткнуть подопечных Циглер и ее саму в самый мизерный просчет. Вернулось то же чувство, что настигло на входе: ее здесь быть не должно.        — Прости, я уже ухожу, — бойко заговорила Ангела, подхватывая папку, которая тут же раскрылась. Белые страницы осыпались на белое одеяло, и девушка оказалась близка к тому, чтобы выругаться. — Мне не стоило беспокоить тебя. — “Не стоило отпускать тебя на эту проклятую миссию”, — тлело в гортани.        — Не стоило, это верно. — Легким жестом Мойра выцепила бумаги из-под чужой руки. Отразившееся на лице Ангелы неудовольствие она проигнорировала и указала на стул возле себя. Только когда посетительница села, О’Доран продолжила: — Но ты уже здесь, других врачей нет на горизонте, а мой голос, очевидно, не имеет веса. Так что можешь листать мою историю болезни сколько угодно, если тебя это успокоит. Чего, конечно, не произойдет... — наконец она повернула голову, и ее зрачок, оказавшийся в самом углу голубого глаза, оказался устремлен к Циглер: — Значит, ты явилась поглумиться надо мной?        — Ужасные слова! — На это Мойра кивнула, уголки ее губ сладостно задрожали, однако подняться в улыбке не смогли — анальгетики действовали безукоризненно. На всякий случай Ангела все же приложила ладонь ко лбу Мойры и опознала слабый жар: — Все настолько плохо?        — Что и требовалось доказать, — пациентка победоносно оттопырила указательный палец, но тот сам прерывисто опустился на одеяло.        Тяжкий вздох доктора Циглер заполнил тесное помещение. Та протерла глаза и пришла к мучительному выводу:        — По крайней мере, дурь из тебя не выбили.        Грубость с претензией на комплимент осталась без ответа. Наверняка у О’Доран за время, проведенное вне общества, скопился ворох глумливых замечаний, ожидавших освобождения. Однако применять их не осталось то ли желания, то ли сил. Ангела заподозрила, что часть дури из этой женщины все-таки выбили. И в тот же день убедилась в обратном, когда забытые в лапах Мойры документы пришлось выкупать ценой еды из местного азиатского ресторана.