Не навреди

       Коротать вечера в кабинете доктора О’Доран обратилось для Ангелы такой же обыденностью, как терпкий кофе с корицей по утру или аромат розового масла перед сном. Обе едва ли могли вспомнить, с чего все началось — будто это хоть кого-то волновало теперь. Циглер лишь опасалась, что время снесет удовольствие этих визитов, как прилив сносит с берега песчаные замки.        Неприкосновенность своего рабочего пространства генетик ценила выше прочего. Часто меняла замки и пароли на устройствах, держала помещение в пугающей стерильности, когда не было видно ни одного оставленного документа, ни лежавшей не на своем месте ручки — ни следа работы. Поэтому Ангела, в очередной раз нарушая границы чужого кабинета, всячески стремилась сгладить впечатление.        С собой она приносила хотя бы печенье, обязательно — свежее, и весь день боролась с искушением попробовать его на обеде. Впрочем, сладости мало интересовали Мойру. Может, срабатывали предрассудки насчет овсяного печенья — хотя Циглер успела притащить ей, кажется, всю выпечку, которую только предлагали местные магазины, — может, женщина становилась жертвой замешательства, принимая что-то от другого человека. По крайней мере, от чашки кофе она не отказывалась. На это Ангела не жаловалась.        От чего она предпочла бы избавиться, так это от шутливых упреков коллеги. Редко они касались самой доктора Циглер, а если и касались, то мигом сходили на нет. Совсем не так О’Доран говорила об Overwatch.        Тогда отсутствие в ней моральных ценностей выдавалось ярче прежнего. Мойра не стеснялась в выражениях. Помогал не то ирландский менталитет, не то естественная резкость ученой. Меткие слова приходили к ней с той резвостью, словно женщина заготавливала свои речи. Однако Ангела знала — это не так. Что беспокоило сильнее — иногда она сама кивала на очередное замечание.        Сквозь череду болезненных испытаний девушка поняла, на сколько частей расщепляется белое и сколько полутонов у черного. Поняла, но не приняла. Поэтому она щепетильно заботилась о репутации Overwatch. Оттирала грязь с темной стороны монеты, пока вместе с ней не стерлись медицинские перчатки, впечатывала светлый бронзовый блеск в противную. Только бы та бросалась в глаза сильнее.        Ангела Циглер изучила призму морали от и до. Она отдалась исследованию всецело, часами изменяла углы преломления и давала имена рождавшимся оттенкам. И после этого — выслушивать обвинения?        — Ради науки, — девушка с шумом поставила кружку на стол, — есть в Overwatch хоть одна вещь, которая тебя устраивает?        — Твое незыблемое очарование.        — Прости?        Ответить Мойра не удосужилась. Даже бровью не повела.        Для нее ничего особенного не произошло. Ученая мирно попивала кофе, сложив ногу на ногу, и никакое волнение или что-то, отдаленно его напоминавшее, хоть какое-нибудь чувство, ее не одолевало. Это раздражало больше всего. Как будто все прошло в точности так, как было нужно: оппонентка оказалась в тупике.        Перспектива расстроить планы этой женщины казалась слишком заманчивой, чтобы отступать. Ангела снова взяла кружку и села, повторяя манеру коллеги. Мойра отреагировала так же, как реалистичная восковая скульптура: никак.        — Спорю, этим ты вскружила голову не одной лаборантке, О’Доран. Но со мной такое не пройдет.        По комнате рассыпался, как осколки выбитого стекла, гортанный смех той.        Мойра О’Доран обладала удивительным даром — усугублять и без того плачевную ситуацию. Выводить критические отметки на запредельный уровень, заставлять равнодушные числа выплясывать по мониторам, а оборудование — выйти из строя. Она точно бесталанная калька с Мидаса из мифов: с голодными глазами и далеко простирающимися ладонями. Разве что превращает все не в золото, а в уродливое, неясной формы нечто. Для ее творений у Ангелы нет названий.        Поэтому когда О’Доран, наконец, прекратила смеяться, все только началось.        Бирюзовый галстук всюду следовал за хозяйкой и от движения деловито распластался по столу. Сама женщина подперла кулаком подбородок, оказавшись в непозволительной близости от коллеги, и тонкой полоской сжала губы. Верно, чтобы снова не рассмеяться.        — Думаешь?        — Я уверена, — повысив голос, отчеканила Циглер.        — Раз уж ты так говоришь... Кто я такая, чтобы сомневаться? — Мойра развела руки в стороны, и старательно сдерживаемая ухмылка расцвела на губах. Тени выстроились по ее лицу в знакомом, старательно изучаемом порядке, ниспадая от высоких костлявых скул и стекаясь под носом.        Ангела отодвинулась первой. В одном она правда была уверена: однажды это исследование заведет ее слишком далеко.