Вор и синяя птица

      Снег тихо поскрипывал под колесами телеги, а Тристан, сидевший позади, то и дело посматривал на сказительницу, устроившуюся рядом. Отец согласился подвести одинокую путницу до ближайшего города. Казалось, что она крепко спала, укутавшись в свой покрытый заплатками кожух: острое лицо женщины хранило умиротворенное спокойное выражение.       А Тристан и сам не мог понять, почему его так зацепила та история. Знал ведь, что никогда не стояло на берегу озера никакого города, а маги не умеют обращаться в животных. Да и что за сказка — ледяной цветок, охраняемый лесными ведьмами! Ведь каждый ребенок понимает, что такого не бывает, и всякий маг, родившийся среди людей, подлежит строгому учету. Глупости. Но как же хотелось услышать, выпутается ли из передряги тот воришка?       Неожиданно сказительница открыла глаза, и юноша тут же отвел взгляд, смутившись своего поведения. Он был слишком хорошо воспитан, чтобы вот так пялиться на едва знакомых людей. Но сказительница и не подумала сделать ему замечание. Она тихо засмеялась, наградив Тристана немного жутковатой улыбкой. В любое другое время у него бы мурашки по спине пробежали, но за прошедшую ночь Тристан успел свыкнуться со странными манерами этой старухи.       — Неужели моя история тебя так заинтересовала, малец? — спросила она, пододвигаясь чуть ближе.       — Ну… — Тристан чуть сильнее завернулся в свою теплую шубу. — Это ведь сказка. Такого не бывает.       — Маловер такой, значит, — с сиплым смешком протянула сказительница и чопорно сложила руки на коленях. — Значит, и не расскажу дальше.       Тристан едва не поперхнулся своим возмущением:       — Но я не говорил, что не хочу это слушать! Мне интересно!       Снова старой половицей заскрипел смех сказительницы. Она бросила на Тристана хитрый взгляд и подалась чуть вперед. Так, будто никто другой не должен был слышать их разговора:       — Хорошо, малец. Слушай дальше на свой страх и риск, – кивнула она, глядя Тристану в глаза. — И не вздумай прерывать, сам напросился. Итак, уже вторую неделю Ронан сидел в темнице…

***

      Этой ночью за крохотным окошком в камере юноши бушевала самая настоящая вьюга, прикрывая площадь от любопытных взглядов густой белой вуалью. Снег задувал в крохотную подвальную комнатушку, и Ронан старательно жался к прутьям клетки, ограждавших его от тюремного коридора, отчаянно пытаясь спастись от зимнего холода. Тусклый свет факелов — единственное, что могло дать Ронану хотя бы крупицу драгоценного тепла.       Он выдохнул, согревая дыханием окоченевшие руки, и замер, заметив, как растворяется в воздухе пар. Неожиданно отворились двери пыточной, находившиеся дальше всех по коридору, послышались чьи-то глухие шаги, разрывающие гнетущую ночную тишину. Ронан тут же напрягся, пытаясь высмотреть, кто же не спит этой ночью.       Металлические набойки на сапогах показавшегося в полутьме мужчины гулко стучали о плиты пола. Ронан нервно сглотнул, наблюдая силуэт высокого крепкого человека, постепенно прорисовывающийся все точнее.       Он успел разглядеть бесцветную льняную рубаху под толстым плащом из волчьих шкур, варежки на руках, даже шнуровку на широких штанах. Лишь лицо незнакомца оставалось скрытым тенью, и только когда он подошел совсем близко, Ронан понял, что всему виной капюшон, натянутый так низко, что открывал взглядам окружающих лишь волевой подбородок неизвестного.       Но кто бы мог даже подумать, что за прошедшие дни Ронан так часто рассматривал городского палача, что мог бы узнать эти сжатые в тонкую ниточку губы среди сотен других? Во рту юноши пересохло от волнения: впервые он видел палача так близко. Настолько что может рассмотреть прядь темных волос, выбившуюся из-под капюшона.       — Господин палач, — позвал он, выглядывая через прутья решетки, — а вы всегда заканчиваете работать так поздно? Вы не спешите, там метель такая, что лошадь не проедет.       Палач вздрогнул от неожиданности и остановился, взглянув на Ронана из-под капюшона. Почти невозможно казалось прочесть его эмоции, но на мгновение юноше показалось, что губы палача дрогнули в подобии улыбки.       — С чего тебе беспокоиться о том, кто отрубит тебе голову через пару дней? — его голос оказался низким, с отчетливыми нотами хрипотцы. — Быть может, если я потеряюсь в метели, твою казнь отложат.       — Чему быть, того не миновать, — фыркнул Ронан. — Вас-то как звать? Меня вот…       — Не говори, — палач махнул рукой, будто отрезал. — Я не хочу этого знать.       — Почему? — Ронан блеснул улыбкой, внимательно глядя на палача снизу-вверх. — Вы же городской палач. Разве никогда не казнили знакомых?       Повисло недолгое, но мрачное молчание, и Ронан почувствовал, что сказал лишнее. Он уже хотел было извиниться за длинный язык, как тут палач снял со своих рук варежки и подал их Ронану. Тот на пару мгновений остолбенел от удивления, но затем потянулся, чтобы забрать неожиданный подарок. Тощие пальцы Ронана на короткий миг коснулись шероховатой кожи рук палача, и сердце юноши вдруг заколотилось сильнее. Он смутился, прижимая к груди вязаные рукавицы, все еще хранящие чужое тепло, а палач уже решительно зашагал прочь, растворяясь во тьме коридоров городской тюрьмы.       Ронана охватило странное чувство. Сейчас ему казалось, будто эти варежки — самая огромная ценность на всем белом свете. Он прижал их к щеке, блаженно улыбаясь, и подумал, что такой человек, как палач, точно не может быть плохим.       Неожиданно из-за стены раздался удушливый кашель. Все дни до этого старуха в соседней камере молчала, и Ронан почти забыл о ее существовании, а вот теперь… Он с сожалением и тоской посмотрел на подарок палача. В эту холодную ночь немолодой больной женщине наверняка было еще хуже. Да и, быть может, что на ней нет теплого кожуха, а ноги не защищают слои обмоток.       Он вздохнул, в последний раз коснулся поцелуем варежек, а затем — протиснул их через дырку в стене:       — Возьмите. Вам нужнее.       Послышался шорох: старуха приняла помощь.       — Спасибо, — в ее голосе скользнула улыбка. — Ты добряк, малец. Тяжело таким живется, но не позволяй садиться себе на голову. Борись за свое.       Ронан покачал головой: много эта женщина понимает. Совсем скоро его казнят. Что он может сделать и за что бороться? Метель за окном немного улеглась, и в ночи проступил черный силуэт эшафота. Даже если позвать Шавну, о чем просить? Отмена казни? Глупо. Градоправитель все равно найдет способ извести его, обычную трущобную крысу. Богатство? Зачем оно мертвецу? Тогда в памяти Ронана вдруг предстала ладонь палача, протягивающая ему варежку, и в ум юноши пришла совершенно безумная идея…       Ко дню казни Ронана погода успела наладиться. День стоял, будто в насмешку, солнечный, и лучи плясали, поблескивая на снежных сугробах. На площади столпился народ. Было бы преувеличением сказать, что здесь собрался весь город, но люди стояли в несколько рядов, ожидая увидеть очередную казнь. То и дело слышались выкрики торговцев, продающих сладости и еду, будто на каком-то празднике, зрители возбужденно обсуждали цены и народные приметы: зимние вьюги к ненастной погоде летом.       Ронана вели к эшафоту по освобожденной дорожке, заковав руки в кандалы. И хотя юноша не пытался убежать или как-либо навредить стражникам, улыбка, то и дело появляющаяся на его веснушчатом лице, вызывала у них беспокойство.       Палач уже был на своем месте. Он ожидал, сидя на ступенях эшафота, и увидев его, Ронан ускорил шаг. Наверняка, провожатые посчитали его безумцем, но чужое мнение никогда не занимало юного вора больше необходимого.       — Доброго утра, господин палач, — звонкий голос Ронана разорвал шум разговоров. — Вы меня простите, я ваши варежки соседке отдал. Сильно мерзла.       Лицо палача скрывала маска, но он недовольно прищурился, глядя на широко улыбающегося юнца. Он уже взял было топор, но тут Ронан ловко вывернулся из рук стражников, чтобы в два шага оказаться рядом со своим будущим убийцей.       — Господин палач, ну что же вы молчите? Просто сердце разрываете, — воришка заглянул за плечо палача и присвистнул, осматривая топор: — Большой. А эти углубления — кровостоки? Жутковато.       — Эй! — стражник, тот, что стоял поближе, потянул Ронана за предплечье. — Ты что творишь, юродивый?!       Происходящее начинало привлекать внимание толпы, но Ронан не унимался. Он продолжал глядеть на хмурого палача, будто бы пытаясь прочесть на его лице хоть какой-то намек на чувства: сожаление, злость, да хоть бы и жалость! Он должен был знать, что все эти россказни про безразличие палача к чужим жизням — ложь, пустые слухи.       — Господин палач, я вас люблю! — заявил вдруг Ронан, вновь попытавшись податься вперед к палачу, уже взявшему точило в руки.       Стражники шептали что-то, силой подталкивая юнца к центру эшафота, чтобы там поставить на колени. А палач… Ничего. Даже не взглянул. Сердце Ронана на миг замерло: неужели, правда? Тот человек, подаривший ему варежки в холодную ночь, и вправду такой, каким его описывала старуха? Движения палача были все такими же уверенными и спокойными, хмурое лицо не менялось, словно под черной маской была еще одна: из гипса или мрамора. Холодная и неподвижная.       Ронана поставили на колени, но перед тем, как он успел разглядеть впитавшиеся пятна крови на почерневшем от времени дереве, глаза закрыла темная повязка из плотной непрозрачной ткани. Мир погрузился во мрак, оставалось лишь прислушиваться к тому, как звенит сталь топора.       — А как же последнее желание? — громко спросил Ронан.       В толпе зашептались, но вдруг он услышал знакомый голос градоправителя:       — Кончайте его уже быстрее! Утомил.       Грудь юноши на миг сжалась от обиды и страха перед неизбежным: с тяжелым вздохом поднялся на ноги палач. Его стальные набойки гулко отбивались о дерево достаточно громко, чтобы Ронан мог сказать, насколько близко тот находится.       На мгновение будто бы стало тише, а затем ухо Ронана обдало теплым дыханием:       — Прости, — до боли знакомый голос, низкий, с явной хрипотцой.       Ронан даже не успел осознать, как это произошло. Он слышал возбужденный гул толпы, представлял, как палач замахивается над его головой топором. Время тянулось будто нарочно медленно, даря Ронану шанс обдумать все в последний раз.       — Я хочу этого палача в мужья! — прокричал так, чтобы все вокруг это услышали.       Даже палач, кажется, опустил свое орудие, выдав ошарашенное: «Что?», а по толпе и вовсе прокатились шокированные возгласы. Ронан вслушивался, но долгожданного пения птицы все не было. На какую-то долю мгновения он наконец осознал, что умрет сейчас, и по-настоящему испугался. Ему стало горько и как-то по-детски обидно в последние мгновения своей жизни слышать только чужие голоса горожан, жаждущих его, Ронана, смерти.       Но тут звонкая трель стрелой прорвалась сквозь царящий на площади шум. Долгожданная песня Шавны коснулась сердца каждого: чистая, словно журчание горного ручья. И на долгие минуты на площади повисла тишина.       Напрасно градоправитель пытался убедить горожан в том, что пение Шавны — ложь. Разве мог кто-либо подделать нечто настолько волшебное? Ему не оставалось иного выбора, кроме как отложить казнь на месяц и дать жрецам время, чтобы подготовить ритуалы. Брак между двумя мужчинами? Какой вздор! На каждом углу шептались об этом, но все больше в разговорах слышался интерес, а не презрение.       Что до Ронана и его палача, с того дня они часто подолгу беседовали по ночам. Говорили они о многом, но только не о самом важном. Палач не любил рассказывать о себе. Он так и не назвал своего имени, не показал лица, лишь подогревая любопытство Ронана.       В этот вечер, как и во все ранее, палач принес с собой лучину, чтобы немного осветить коридор и камеру: выйти за пределы решетки Ронану все еще не позволяли. Пламя казалось почти ослепительно-ярким в окружающем полумраке, а его блики отражались в глазах юного вора, неотрывно глядящего на своего несостоявшегося палача:       — Назови свое имя.       — Нет.       — Но я же не могу звать своего будущего супруга просто «палач».       Палач горько хохотнул, подминая под себя ноги — так теплее.       — Ты еще такой ребенок, Ронан. Я буду тебе мужем не более чем день, прежде чем градоправитель вновь отправит тебя на плаху.       Ронан недовольно поморщился, устало упершись стеной о промерзшую каменную стену.       — Но это нечестно! Я не сделал ничего настолько уж дурного. Только сказал, что не пойду цветок ледяной добывать к ведьмам заместо этого плешивого, — возмущенно проговорил он, кутаясь в свой кожух. — Разве рубят за такое головы?       — И не за такое рубят, — после недолгого молчания ответил ему палач. — Знаешь, терять тебе уже нечего. Иди к ведьмам. Так и так умрешь, но с ними легче договоришься.       Ронан обернулся к нему, недоверчиво глядя в скрытое за капюшоном лицо:       — Ага! Венчаться со мной не хочешь. Вот так пойду, сгину, а тебе и в храм идти не придется.       Палач открыто захохотал, прикрывая рот ладонью:       — Дурак. Просто сказочный дурак, — наконец сказал он. — Условий хочешь? Хорошо. Покажу тебе свое лицо и даже разделю ложе, если добудешь градоправителю цветок. Как тебе такое?       Щеки юноши вспыхнули, он смутился от такого предложения, хотя внутри что-то уже затрепетало от нарастающего интереса. Он еще шептал что-то о том, что предложение глупое, но на прощанье касаясь ладони палача своей, уже знал, что утром потребует встречи с градоправителем для одной лишь цели: сказать, что согласен.