Осколки

      Потерявшись в воспоминаниях, ты крепко сжимаешь в руке в очередной раз опустевший стакан. Сжимаешь с силой, с яростью. Сжимаешь — будто сможешь этим что-то исправить.       Но ничего не изменить; стекло с хрустом трескается под натиском твоей ладони, и острые осколки тотчас же впиваются в кожу. Ты не чувствуешь этой боли, ты поглощен другой… Хрупкое стекло — хрупкий мир. Оказывается, вокруг тебя все всегда было каким-то хрупким, ненадежным, а ты и не замечал до тех пор, пока…       Ты приходишь в себя, когда одна из официанток, довольно симпатичная, увидев смятение бармена, поспешила к тебе, чтобы бездушно извиняющимся тоном сказать:       — Вам придется заплатить.       Ты поднимаешь на нее глаза, затем разжимаешь руку: осколки — будто в замедленной съёмке — летят вниз; завороженный, ты смотришь сначала на их кружащийся танец в пол, потом — на свою окровавленную руку, далее — на девушку в белом переднике, прячущую за виноватой улыбкой эгоистичную тревогу (в реальности проходит не более семи секунд, твое воспаленное сознание же растянуло это сцену на минуты):       — Простите? — ты едва находишь, что сказать.       — Вам придётся заплатить за разбитый стакан. И я вызову Вам скорую.       — Не нужно скорую, — совладав с собой, уверенно произносишь ты. — Принесите мне, пожалуйста, чистое полотенце и сто грамм водки. Мне не впервой. В смысле… — память безжалостно воскрешает картинки из прошлого и разливается по венам парализующей горечью, спутывая мысли, крадя слова, — я так уже делал… другу… этот идиот, — блять, Майк, что ты несешь, — впрочем, неважно…       Его.       Больше.       Нет.       Этого идиота больше нет.       Официантка приносит тебе чистые тканевые салфетки, бармен наполняет стопку прозрачной жидкостью; ты даже не уходишь в уборную, решая сделать все в зале: осмотреть, промыть, перевязать. Ты уверен, в накладывании швов нет необходимости.       — Вот и порядок.       Ты расплачиваешься, оставляешь чаевые, накидываешь свою модную драную джинсовку и выходишь на улицу. Здесь так душно, что абсолютно нечем дышать, воздух кажется вязким, он будто забивает легкие. Здесь так темно, что абсолютно ничего не видно, свет фонаря кажется таким тусклым, он будто в сговоре против тебя.       В заднем кармане тренькает телефон: кто-то написал тебе в Вотсаппе. Едва сделав пару шагов от двери бара и собравшись свернуть к стоянке такси, ты застываешь на месте.       Как же тебе хочется, чтобы это был он.       Тебе просто жизненно необходимо, чтобы это был он.       Ты бы все сейчас отдал, чтобы это был он.       Невозможно.       Его.       Больше.       Нет.       Тело.       Уже.       Кремировали.       Механизм внутреннего ада работает как часы.       «Где ты?» — горит на заблокированном экране. Ты не открываешь сообщение, чтобы Анна не увидела, что ты прочитал. Ты стоишь на углу, прижавшись спиной к шероховатой поверхности твердой стены. Белизна фона новой заметки манит своим приятным излучением, и, кажется, ты прикрываешь глаза, чтобы наощупь набрать большим пальцем то, что сейчас звучит в твоей голове:       Если ли солнечный свет там, где ты теперь,       Такой же, каким он был здесь, когда ты рядом был?       Ведь я остался в полной темноте,       Не веря в то, что ты меня покинул.       Возможно, когда-нибудь станет легче.       Возможно, когда-нибудь этот вопрос перейдет в архив.       Возможно, когда-нибудь смягчится нестерпимость сиюминутного порыва снова услышать его забавный хихикающий смех, увидеть его улыбающиеся выразительные глаза, взъерошить его отросшие кудрявые волосы.       Возможно.       Когда-нибудь.       Сейчас у тебя есть только осколки.       Осколки глубин твоей души на дне разбитого стакана украденной им у тебя собственной жизни.