Осколки

      Незаметно пролетели три года упорной творческой работы, и вот в начале лета завоевавшая немалую популярность ню-металл-группа летела в Европу на один из крупнейших многодневных летних рок-фестивалей в качестве хедлайнера дня открытия. После этого выступления у музыкантов был запланирован небольшой эксклюзивный тур по столицам близлежащих государств. Однако, когда самолет начал заходить на посадку, вокалисту стало плохо, и в аэропорту по прибытии их встречала скорая, которая срочно увезла парня в больницу, где врачи настояли на госпитализации минимум на сутки. Менеджер группы заверил организаторов, что никаких проблем с выходом на сцену в сроки не будет, намереваясь заполучить Беннингтона рано утром — в любом состоянии.       Майк был ошарашен, оглушен, ошеломлен случившимся. Осознание ужасало своей ясностью: насколько же менялся весь его мир, когда Честер был рядом — просто рядом, где-то в пределах досягаемости, ведь только с ним, а ни с кем другим, он чувствовал себя… счастливым. Когда они вместе выступали, репетировали, сидели в транспорте или за столом, шутили, когда он пел в туровом автобусе или в собственной машине, ни на минуту не затыкаясь, когда заполнял собой всё пространство вокруг, когда смотрел в глаза и улыбался, когда говорил, что, наверное, наконец счастлив, когда… Брюнет закрыл лицо руками. Он не был верующим, но сейчас, приехав в отель и ожидая на ресепшене ключи от своего номера, он едва слышно, одними губами, повторял как заклинание: «Господи, сделай так, чтобы у него все было хорошо, чтобы он выкарабкался из этой дыры!»       — Эй, Майк, все нормально? — подкрался сзади диджей.       — Да… то есть, нет. Чеза в итоге госпитализировали. Ты разве не в курсе?       Джо хмыкнул.       — Этот ненормальный на вылете обещал сделать еще одну татуировку и ржал, что он железный человек.       — Вовсе он не железный, — диджей повторно хмыкнул и как-то странно посмотрел на Шиноду.       Поужинав в отельном ресторане, Майк проследовал в свой номер; заперев дверь на два замка, он принял душ и нырнул в уютный омут кровати. Он был так потерян и расстроен, что наплевал на вечеринку с выпивкой и девчонками, которую сымпровизировали Джо, Дейв и Брэд, пригласив ребят из других коллективов, выступающих с ними в первый день. За стеной, вероятно, читал книгу Роб, который избегал любых тусовок, а комната басиста, ставшая плацдармом для гулянки, находилась этажом ниже, поэтому лидер группы мог спокойно уснуть, не опасаясь, что к нему кто-то завалится посреди ночи. Едва колючая щека коснулась подушки, сновидения выкрали его из реальности. Пробудился он внезапно; за окном было темно, а часы на телефоне показывали начало третьего. Он прислушался: кажется, кто-то стоял за дверью и тихонечко скребся.       — Эй, Брэд, или кто там из вас… прекратите меня доставать! Я никуда не пойду! — отчего-то разозлившись, громко выкрикнул брюнет. — Чёрт, неужели вам всем непонятно, что я хочу хоть немного побыть один?!       — Это не Брэд. Это Честер, — слабым голосом последовало в ответ.       — Чез?! — Майк тут же вскочил на ноги и открыл дверь. — Тебя что, отпустили?!       — Не совсем, — виновато произнес тот, кутаясь в ветровку. Выглядел он отвратительно: от внимания Шиноды не ускользнули ни черные тени, залегшие под глазами, ни бледное, как из пергамента, лицо, ни дикий блуждающий взгляд. — Я доехал на такси. И я слышал, ты хочешь побыть один. Так что лучше пойду, — он отпустил дверь и, пошатываясь, пошел прочь по коридору.       — Нет! Стой! Стой, гребаный ты идиот!!! — от неожиданности тот замер, затем обернулся. — Кто тебя вообще отпустил в таком состоянии?       — Никто, Майк. Я просто не захотел там оставаться.       — Ты ненормальный? Хотя зачем я спрашиваю… Я из-за тебя тут с ума сходил! А ты приходишь среди ночи, как ни в чём не бывало и…       — Что, боялся, что не сможем выступить? Или что я без твоего разрешения сдохну там, в больнице?       — Чез, что ты несёшь? Ты опять под кайфом?!       — Нет, не успел ещё. Просто с чего бы тебе так волноваться, где я, и что со мной? — он почти смеялся, и Шиноде вдруг захотелось ему врезать.       — Блять… С того! — зло огрызнулся брюнет. Он понимал, что это безумие — раздражаться сейчас на Честера, но хуже всего было то, что он вполне отдавал отчет своим действиям. Он хотел, чтобы тот поскорее заткнулся, чтобы…       — Ну?       Лицо парня было запредельно близко, он казался таким хрупким, таким… тем, кого хотелось защищать, о ком хотелось заботиться.       Чёрт!       Честер лишь немного потянулся и в тот же миг впился своими губами в губы Майка.       — Так ты этого хотел?       Вопрос повис в воздухе.       — Что ты нахрен делаешь? — белея от гнева, прошептал Шинода. Он же знал, что все не так, что Честер не хочет, чтобы его оберегали, что он чёртов псих, что он… Вокалист не отодвигался, не уходил, просто застыл, вжавшись в стену, и наблюдал за ним. Сканировал. От этого взгляда брюнету становилось не по себе. Его потряхивало: он был слишком зол на Честера. На себя. На то, что чувствует. На то, что этот идиот ему небезразличен. Небезразличен — именно так. — Тебе мало твоих баб?       — Каких баб? — Беннингтон согнулся так, будто Майк его и впрямь ударил.       — Сэм, той шатенки, фанаток… не знаю, еще кого…       — А причем тут они? — он развел руками.       — Ты, правда, не понимаешь? Правда? Или делаешь вид, что не понимаешь? — с горькой усмешкой, но гораздо спокойнее спросил Шинода.       — Правда.       — Слушай… Иди ты лучше… куда шел, Чез. Я от тебя устал. От тебя вообще с ума можно сойти любому нормальному человеку.       Брюнет развернулся и вошел в свой номер, закипая от того, что ему надоело постоянно беречь этого парня и только и делать, что беспокоиться о нем. Наступила пора и свои нервы пожалеть. Но он ощущал — столь ярко и явственно — поцелуй на своих губах, испытывая горечь от того, что это был либо сиюминутный порыв, либо какая-то дурацкая проверка. Снова и снова злился на себя за то, как сильно ему хотелось повторить. Еще и еще.       Беннингтон видел, как захлопнулась дверь в номер. Что он в очередной раз сделал не так?! Что не так было с ним самим?! Почему люди, которыми он дорожил больше всего на свете, постоянно отталкивали его, пренебрегали его чувствами, делали ему больно. Почему?! Почему его снова — до краев — затапливало ощущением, будто его предали?       Голова кружилась, и коридор расплывался перед глазами; по телу волнами накатывала нестерпимая слабость, а к горлу подступала тошнота. Стена напротив оказалась единственной, кто поддержал его; закрыв глаза, он медленно сполз на пол, надеясь, что вскоре придет в себя.       Он должен исправиться. Он должен…       Проспав не более трех часов, Шинода невольно проснулся от того же назойливого звука — словно кто-то, не переставая, скребся в дверь.       «Если это опять Честер, ему несдобровать!» — брюнет нехотя вылез из мягких объятий теплого одеяла и, неспешно подойдя на цыпочках, собрался было беззвучно повернуть ключ, чтобы застать врасплох, как вдруг по ту сторону стены разразились неистовым стуком. С трудом сдерживая внезапную ярость, Майк резко распахнул дверь, и с порога на него буквально ввалился… конечно, Беннингтон. Вид у того, к слову, был весьма жалкий, поэтому гнев мгновенно улетучился, сменяемый легким изумлением, когда Шинода увидел в руках вокалиста поднос со всякими яствами.       — Слушай, извини, — сразу же начал Честер. — Я кретин, и временами веду себя как последний идиот. И это, менеджер попросил тебе сказать, там какие-то накладки у оргов, я толком ничего не понял, но нам поменяли время выступления на фестивале. И, блин, мы выезжаем на саундчек уже через час.       — Через час?! А сейчас?..       — Начало седьмого.       — Блять, я даже собраться нормально не успею… А что это у тебя?       — Я хотел извиниться. Ну, типа, поухаживать, раз уж такое дело, — тот посмотрел на поднос. — Это тебе, завтрак, — он прошел в номер и поставил все на стол. — Здесь сандвичи с курицей, булочки с корицей, зеленый чай, яблоко и пара мандаринов, — вокалист сел на кровать и ссутулился. — Я помню, ты любишь зеленый чай. Внизу типа шведский стол, я объяснил ситуацию, и мне разрешили набрать для тебя всякого.       Этот поступок казался Шиноде в высшей степени неожиданным, странным… и невероятно трогательным. Особенно — сейчас, после событий трехчасовой давности. Брюнет давно признался себе: он вряд ли ждет, что Беннингтон когда-нибудь что-нибудь для него сделает. Но сейчас парень превзошел сам себя: он даже запомнил, что его одногруппник пьет зеленый чай и обожает булочки с корицей.       — Спасибо, Чез, — озадаченное лицо Майка озарилось прекрасной улыбкой. Вокалист смотрел на него снизу вверх.       — Да не за что. Спасибо, что терпишь меня все это время. Мы помирились?       — Мы вроде и не ссорились. Просто порою, знаешь, мне с тобой бывает слишком… сложно. Порою… — но Честер уже резко вскочил на ноги, не давая тому закончить. На пороге он развернулся и заорал на весь этаж:       — Слушай, сам иди к черту!!! Я не… — и вылетел из номера, громогласно хлопнув несчастной дверью, едва не слетевшей с петель. Шинода тяжело вздохнул.       Сложно — это слишком плоское, лишенное красок, примитивное слово для того, чтобы описать свои будни рядом с действующим вулканом по имени Честер.       В автобусе вокалист молча сел рядом с брюнетом и, как ни в чем ни бывало, устроив голову на его плече, проспал большую часть двухчасового пути. Беннингтон открыл глаза только тогда, когда они подъезжали к служебной парковке концертной площадки, разместившей на своих просторах одно из главных рок-событий Старого Света.       — Ну как, ты готов сегодня порвать весь зал?       — Я-то? — прыснул Шинода. — Готов, конечно, если ты…       — Это круто. И я готов, — Беннингтон на мгновение замолчал. — Слушай, как же ты временами меня бесишь! — вдруг выдал он. — Но быть с тобой рядом… это так офигенно. Блять, вот сейчас будет смешно, но это так: я благодарю бога за то, что ты есть в моей жизни… за то, что мы вместе… делаем музыку.       «А я так надеюсь, что дело не только в музыке» — пронеслось в голове брюнета, но озвучил он другое:       — Я тоже очень рад… работать с тобой.       Воздух отдавал колкой недосказанностью, которая хрустальным звоном повисла над их головами. Оба — в разные стороны — потупили свой взгляд, словно оценивая, слышал ли кто-то из ребят их диалог. Затем, так же одновременно, посмотрели друг на друга, тепло улыбаясь, словно понимая то, что осталось между строк, то, что стояло за каждой репликой, то, что они мечтали сказать друг другу вслух, но в силу идиотских условностей не решались.       Конечно, Беннингтон не был бы Беннингтоном, если бы каким-то — воистину невероятным — образом не обдолбался в хлам перед самым выступлением (он же вроде никуда ни на минуту не исчезал из поля зрения!). Конечно, его зашкаливающий драйв заполонил собой все пространство перед сценой, накрывая безразмерную толпу фанатов, приехавших на фестиваль из разных уголков земного шара, крышесносящей эйфорией. Конечно, с каждой последующей песней безумие становилось все необузданней, публика неистовствовала и сходила с ума, беснуясь и подпевая любимой группе. Часовой сет пролетел молниеносно, буквально на одном дыхании, но, вернувшись в гримерку, ребята вдруг ощутили резко накатившую запредельную усталость; поэтому единогласно решили поскорее покинуть площадку и отправиться в гостиницу, дабы успеть выспаться перед концертами, запланированными на ближайшие две недели.       Номер вокалиста находился в самом конце коридора на одном этаже с соседствующими комнатами Майка и Роба. Однако вместо того, чтобы подняться к себе, парень юркнул в бар на минус первом этаже. Да, энергия, которую он отдавал в зал, возвращалась к нему в десятикратном объеме, но порою — и в последнее время все чаще — именно после выступлений внутри образовывалась едкая пустота, и сейчас нестерпимо хотелось заглушить ее хотя бы алкоголем, поскольку действие таблеток давно улетучилось.       — Двойной виски, — потерянно произнес Беннингтон, озираясь по сторонам. Меньше всего на свете хотелось, чтобы его узнали, меньше всего на свете хотелось что-то говорить, давать автографы, улыбаться в объектив, меньше всего на свете хотелось что-то объяснять Шиноде, или менеджеру, или кому-то из ребят. В очередной раз хотелось перестать дышать, лишиться способности чувствовать, испариться, исчезнуть, прекратить существование. Осколки воспоминаний ночных событий раздирали своей остротой воспаленное пространство сознания, образовавшееся вокруг душевного вакуума. Почему нельзя целовать Майка — просто так, ни о чем не задумываясь, без каких-либо последствий? Почему нельзя быть нужным тому, кто нужен тебе? Он внезапно подскочил, поймав внимательный взгляд кофейных глаз, и резко отвернулся в ожидании гневной тирады.       — Эй, у тебя кровь, — брюнет взял его под руку, и Честер разжал кулак, из которого на стойку бара выпали осколки, а по запястью к локтю коричневатой струйкой потек виски, падая янтарными каплями на пол. — Идиот! — Бармен незамедлительно подскочил с извинениями, предположив, что стакан изначально был с трещиной, предложив вызвать доктора или даже скорую. Беннингтон сидел как истукан, совершенно не удивляясь, что такое дерьмо могло случиться только с ним. Шинода вытащил из центра ладони небольшую стекляшку, внимательно осматривая поврежденную поверхность.       — Думаю, врач не нужен. Дайте лучше немного водки и чистое полотенце.       Из бара лидер группы и вокалист вышли вместе. Первый многозначительно молчал. Второй мечтал провалиться сквозь землю. И поглубже. И поскорее. Отельный лифт мгновенно доставил их на нужный этаж, и Честер поспешил удрать в свое укрытие: он так устал, что выяснять отношения с Майком совершенно не входило в его планы, тем более, переходящая роль нападающей стороны сегодня изменила ему с его же оппонентом.       — Чез, постой, я, кажется, тебе кое-что должен, — протолкнув пораженного парня в номер, Шинода захлопнул и запер дверь.       — Майк?! — зрачки расширились, когда брюнет обнял его: сначала совсем по-дружески — осторожно за плечи, затем не совсем по-дружески — крепко обвивая талию и, наконец, совсем не по-дружески — спуская ладони ниже. Губы Шиноды находились настолько непростительно близко, что Беннингтон, вопреки своим страхам, не сдержался, неожиданно получая в ответ не менее сладкий поцелуй. Пальцы брюнета по-хозяйски забрались под толстовку, вытаскивая края плотно заправленной футболки. — Майк, что ты делаешь? — парень не вырывался, казалось, он парализован — застигнут врасплох действиями друга, о которых он так давно мечтал. Он — с животным ужасом и с дикой радостью — констатировал: его раздевают. — Господи, я такой несуразный, выключи свет.       Однако Шинода его не слушал. Толстовка упала на пол первой, за ней последовали футболка и ремень. Вокалист стоял по пояс голый и, несмотря на то, что он периодически щеголял в таком виде даже по сцене, сейчас ему отчего-то было неудобно. Брюнет скинул с себя рубашку и стиснул парня, прижимаясь к его бархатистой коже своим обнаженным торсом и целуя в висок. Майк был обычного телосложения, но поддерживал неплохую форму. Он подтолкнул парня к кровати, резко сдернув покрывало и осторожно опрокинув Честера на белоснежные простыни. Он и сам не знал, насколько далеко они зайдут, поэтому не спешил снимать джинсы. Беннингтон лежал на спине, прикрыв глаза, глубоко вдыхая воздух, впиваясь коротенькими ногтями в предплечья Шиноды. Тот, нависнув, целовал его лицо, а руки настойчиво ласкали напряженное тело.       — Да расслабься ты наконец! — добродушно прошептал Майк. — Я не съем тебя! Даже несмотря на то, что очень хочется. — Честер улыбнулся. Его кожа была настолько мягкой, что в каждом миллиметре скольжения брюнет ощущал на кончиках своих пальцев собственные гитарные мозоли. Вокалист блаженно постанывал, когда губы от лица спустились к шее и ниже; он оказался очень чувствительным, плавясь, выгибаясь, извиваясь под ладонями и поцелуями. Ему было хорошо, но разум все еще настаивал, что это неправильно, что надо найти в себе силы сбежать, что добром это не закончится.       — Майк, пожалуйста… не приучай мое тело к ласкам… все равно кроме тебя мне их никто не подарит, — жалобно простонал он.       — Я всегда буду рядом, Чез, — заботливо прозвучало в ответ.       Майк стал первым, кто рядом с Честером думал не только о собственном удовольствии, от кого не нужно было ждать подвохов, насмешек или ударов по самооценке, с кем можно было откинуть ненужные страхи. Бесспорно, Беннингтону было нелегко не зажиматься от стыда, психологически отпустить тормоза, ослабить боевую стойку мозга, готового в любой момент отдать всем конечностям команду ретироваться куда подальше. Однако деликатность Шиноды, его забота и уверенность в своих действиях, а также время, которое он посвящал этим действиям, творили чудеса: закомплексованный парень сам нетерпеливо стаскивал с него джинсы, шептал в ухо милые пошлости, просил все, сразу и побыстрее. Брюнета окрыляли эти метаморфозы, и он, подобно джину из бутылки, исполнял любые желания.       — Наверно, это то, о чем я подсознательно мечтал с момента нашей самой первой встречи, — отдышавшись после сокрушительного оргазма, признался Майк. Он обнял Честера со спины и уткнулся губами в лопатку. Тот молчал, борясь со своими чувствами: ему однозначно понравилось, но эмоции зашкаливали, и он прекрасно знал это состояние: говорить ровным голосом, без ноток истерики, он сейчас не сможет. Казалось, брюнет чувствовал его смятение и поэтому ласково гладил по спине, давая возможность прийти в себя. — Не уснул еще? — спросил он минут через двадцать и получил в ответ отрицательный кивок. — Пошли быстренько в душ, и будем спать.       — Останешься? — с надеждой спросил Честер.       — Конечно!       «Куда я теперь уйду, если ты наконец-то мой?!»       Они лежали, обнявшись, под одеялом, когда Честер внезапно начал:       — Меня насиловали. Четыре года подряд. Когда я был ребенком. Друг семьи. Мне было противно… от него… от себя… и страшно… Я боялся, что он всем разболтает, что я чертов педик. И мне было стыдно за то, что я такой… урод… Так я подсел на наркоту, чтобы хотя бы немного заглушить это чувство отвращения к себе… Я так ненавидел себя, что, знаешь, я вообще никогда представить не мог, что найдется хоть кто-то, кто будет со мной таким… как ты… бережным, нежным… — он на мгновение замолчал. — Саманта стала первой девушкой, которая согласилась со мной пройтись за руку, остальные отказывали… я такое никчемное чмо, что даже женился от безысходности — думал, никто больше на меня не посмотрит без брезгливого презрения… Эй, ты мне ребра сломаешь! — каждое слово этого монолога резало Майка на куски, и чем больше Честер говорил, тем крепче Шинода сжимал его: крепче-крепче-крепче — настолько, насколько мог зажать в ковше своих жарких рук это щупленькое тело. Он не знал, что сказать. — Майки, я так устал, я посплю, ладно? Ты только… не отпускай меня, — вокалист хотел добавить, что ему никогда ни с кем не было так хорошо, и пожелать спокойной ночи, но сознание стихийно ускользнуло в мир сновидений.       Ошарашенный, брюнет долго приходил в себя после такого откровения, совершенно не понимая, что он должен чувствовать теперь — после того, что заполучил Беннингтона почти силой. Однако тот мирно посапывал в его объятиях, улыбаясь, и шок, испытанный поэтапно — волнами, постепенно отступал. Он поцеловал парня в макушку и вскоре забылся сном. Впереди им была уготована вереница жарких ночей, каждая из которых вносила свою щепотку в «укрощение дикого кота»; Честер, наконец позволивший Майку окружить себя заботой, немного повзрослел, стал чуть уверенней в себе, чуть спокойнее к окружающим, оставаясь преданным своему дрессировщику до тех пор, пока на горизонтах не появилась женщина, ставшая для него целым миром.

***

      Съёмки клипа Heavy завершились с наступлением сумерек полтора часа назад, и теперь, застряв в растянувшейся на километры пробке на оживленной трассе Лос-Анджелеса, проходящей вдоль океана, Честер и Майк без умолку болтали о своих детях, о грядущем в мае релизе нового альбома и об акустическом мини-туре, в который они вдвоем вскоре отправятся. Казалось, они по-прежнему оставались самыми близкими людьми, какими были и ранее — 15 или 12 лет назад; однако появление в их жизнях счастливых семей небрежно растушевало мутным пятном глубину когда-то существовавшей между ними интимности, устанавливая четкие границы определения отношений: да, они сохранили свою крепкую преданную дружбу, для описания которой лучше всего подошло бы слово «братья», но что-то едва уловимое ускользнуло, испарилось в воздухе, исчезло безвозвратно. Да, между ними давно не существовало секретов и недомолвок, но, тем не менее, в удаленных складочках души каждый из них хранил свою маленькую тайну, что отчаянно ностальгирует по тем временам, очень непродолжительным и полным нелепого сумбура, когда они были близки по-другому.       Нежно-розовые краски горизонта налились синевой, и на лобовом стекле одна за другой появлялись мокрые царапинки от стремительно скатывающихся вниз капелек начинающегося весеннего дождя — события в Калифорнии воистину нечастного. Приближающиеся звуки полицейских сирен заглушали негромко играющую в салоне музыку (вроде, это был Вангелис), и вскоре — летя стрелой по встречке — их, стоящих в крайнем левом ряду, прямо напротив въезда в порт, обогнала темно-серая машина дорожно-патрульной службы: наконец-то кто-то решил взяться за регулировку чудовищного затора.       — Майк, скажи, ты счастлив? Вот прямо здесь, сейчас, — положив руки на руль, а лоб — на руки, спросил Беннингтон. — Мне все чаще кажется, что я снова там же, откуда начинал, — он вздохнул, не поднимая головы. — Вроде бы все изменилось, а я до сих пор думаю… что могу все испортить, что все рухнет в любой момент и… и я не справлюсь с этим.       — Но это же не так! — широко улыбался Майк. — Ты сейчас вообще другой человек, и я считаю, ты можешь гордиться собой. У тебя прекрасная семья, ты чудесный отец, ужасные привычки молодости давным-давно позади. Ты очень сильный, мужик, и я рад, что ты мой друг!       Тот поднял голову и грустными глазами посмотрел на Шиноду (в последнее время Майк все чаще замечал этот расстроенный взгляд):       — Ты, правда, что ли, так думаешь?       Шинода кивнул, приобнимая за плечи — слегка, насколько позволяли ремни безопасности:       — Конечно! И я хочу тебе сказать, что я всегда счастлив, когда я рядом с тобой. Если вдруг ты с чем-то не справишься, будь уверен, я всегда протяну тебе руку. Помогу подняться, если споткнешься и упадешь. Всегда помни об этом, — он на несколько секунд замолчал. — Слушай, а ты никогда не задумывался, скольких людей делает счастливее один лишь факт, что ты есть? Твои слова, поддержка, забота, улыбка, голос, появление на сцене… — в ответ Беннингтон покачал головой.       — По-моему, ты лучший психотерапевт за все мои годы, и даже веришь в меня гораздо больше, чем я сам, — вокалист вдруг зашелся громким смехом, но в следующую минуту так же внезапно замолчал. — Я не… Я хотел бы верить, что это, на самом деле, так. И хотел бы чувствовать себя лучше от этого. Ладно, поехали, пробка вроде рассасывается, — и он надавил на педаль газа своего роскошного Мерседеса.