Memories

Джонхан говорит, что Джису совершенно точно не умеет злиться: он засмеется, он переведет в шутку, он банально проигнорирует и лишь изредка даст слабый отпор. Джонхан называет Джису «уютным», «мягким», «слишком хорошим для этого мира, и не нужно спорить, Шуа, сейчас я прав». И Джису послушно не спорит, потому что, если честно, у него аргументов нет — особенно против Джонхана. Он только абстрактно подмечает про себя, что злиться умеет — на себя. На свою нерешительность. На порой излишнюю мягкость. На множество вещей, а порой и людей. Тот-самый-святой-Джису на самом деле ни разу не святой — как ни посмотри. Поэтому он запирается в общей комнате и пропускает тренировку. Поэтому лежит под одеялом с головой и старается не думать. Не вспоминать. Не чувствовать. Но выходит как-то так себе, и сотни мыслей лезут в голову: обо всем и ни о чем. Немного о старом доме, о родителях, об одном друге времен младшей школы — кажется, его звали Майк, он ненавидел это имя и мечтал сменить его; чуть больше внимания Джису уделяет воспоминаниям о храме, серебрянном крестике на цепочке и матери, молящейся за него. «Будь умницей» напутствовала она. Но как можно «быть умницей», когда большая часть твоих мыслей посвящена Джонхану, и не избавиться от этого никак. Подобно занозам в ладони, мысли обживаются в его голове — и, честно, это дискомфорта приносит многим больше, чем те же занозы или удары локтем при падении, или разбитые коленки. К мыслям пропитанную антисептиком вату не приложишь, и обезболивающее бесполезно. Джису помнит слишком многое о почти завершившемся дне: помнит теплую улыбку Джонхана, помнит его приветственные объятья и «ты выспался, Шуа? Лично я нет!». Помнит запах кофе и «это мне? Вау! Спасибо!». Оттого в груди словно тугой узел, и немного подташнивает, и дышать как-то трудно. Словно Юн Джонхан какая-то болезнь: очень красивая, безусловно, но оттого не менее смертельная. Раньше Джису и не подозревал, что любить больно. Раньше он и не знал, что его первой и настоящей окажется парень с порой невыносимым характером, такой же ориентацией и бойфрендом в придачу. А еще умением дразнить так, что умереть хочется.

***

Волосы Джонхана — что чистый шелк. Джису бережно перебирает пряди пальцами, осторожно расчесывает. Правда-правда осторожно, но Джонхан все равно то и дело шипит от боли и дергается. — Шуа, ну осторожнее, — недовольно просит он, продолжая через трубочку потягивать сок. А у Джису голова немного кружится, и пульс, кажется, зашкаливает. И приходится за спинку стула периодически хвататься чтобы не упасть. Потому что Джонхан слишком близко. Настолько, что чувствуется его особый запах: легкий, сладкий, немного напоминающий ваниль. Он исходит от волос, от рук, немного от одежды, и даже мягкие щеки носят его на себе. Джису знает, что это запах геля для душа; что не нужно романтизировать образ Юна — боже, он и так в его глазах слишком невероятен. Знает, но не может ничего с собой поделать, потому что Джонхан слишком близко, потому что улыбается излишне мягко и дразняще, потому что то и дело берет Джису за руку, переплетает свои пальцы с его. То и дело произносит «Джошуа» — слишком уж особенно, растягивая гласные, чуть-чуть шепелявя (наверняка наигранно, как он и любит) и с интонацией непонятной, но привычной, словно родной. У Джису дыхание спирает, а сердце бьется в разы быстрее, словно вот-вот выпрыгнет и само ляжет в протянутые ладони Джонхана. Вот, мол, держи, оно теперь твое. Береги его, пожалуйста, оно очень хрупкое, хоть по нему и не скажешь. Постарайся, чтобы оно не покрылось пылью на полке рядом с сердцами других твоих поклонников и поклонниц. Если мы друзья, то, пожалуйста, сделай это. Не романтизировать не удается. — Но из тебя вышел бы хороший личный стилист, не хочешь подумать над этим? Юн встает — шелк прядей выскальзывает из рук растерянного Джису, — потягивается (какой же он грациозный), зевает, прикрыв рот ладошкой. И приходится дать себе ментальную пощечину, потому что смотреть слишком долго — табу. Потому что Джонхан та самая смертельная болезнь, от которой нет спасения. А сердце из груди рвется, а внимание само сосредотачивается на Юне. На длинных волосах, на бледной-бледной коже, на нескольких родинках на шее. На пухлых и красивых губах — не обветренных, не покусанных, слишком идеальных. Иногда Джису совершенно ни к месту начинает мечтать, как подойдет к Джонхану и выпалит: «Знаешь, я гей, а еще люблю тебя. Не удивляйся, я и сам в шоке». Но этого, конечно, не будет. Есть множество «но». И перечислять их долго. А одно и самое главное подходит к ним и сразу утягивает Джонхана в объятья. И слишком приветливо улыбается Джису, а тому очень-очень хочется отвернуться. Потому что Сынчоль целует Джонхана прямо в губы и прямо при Джису. Наверное, ему должна льстить мысль, что об их отношениях знает лишь он. Но, честно, лучше бы не знал. Потому что улыбка Джонхана, адресованная Сынчолю, в миллиарды раз теплее, а взгляд сразу меняется на влюбленный-влюбленный. Джису о таком лишь мечтать может. И мечтает. Под одеялом. С закрытыми глазами и слезами, стекающими по щекам. Мечтает, кусая губы и ногти. Мечтает, ероша собственные волосы и гладя свое тело, но представляя, что это рука Джонхана. Мечтает, когда трет свои губы тыльной стороной ладони, а сам в красках вспоминает поцелуи Сынчоля с Юном. И даже додумывая подробности. Что ему еще, в конце-концов, остается, кроме как мечтать? Джонхан — нечто прекрасное, но недостижимое. Не для Джису. Не в этой жизни, вероятно, и не в следующей, потому что Джонхан с восхищением рассказывает, какой Сынчоль потрясающий, невероятный, чудесный, и лучше него никого нет. И это, наверное, нормально, потому что они влюблены, а влюбленные многое преувеличивают. Как Джису собственную значимость для Джонхана, например. Вот тоже берет и преувеличивает, хоть и понимает, что, по факту — лишь друг. Один из «милых младшеньких», кого можно и обнять, и в щеку поцеловать, и позволить лицом в волосы зарыться и самому все додумать. Напредставлять, что это больше чем дружба, чем отношения одногруппников. Лишь раз он шепотом в спину Джонхану кидает: — I think of you as more than a friend. Но тот не слышит и не понимает. Это нормально, это правильно, так и должно быть. Даже на несколько часов легче становится, словно это косвенное признание достаточно решающее, словно что-то может измениться после него. Но все иначе. Потому что Джису любит слишком сильно. Настолько, что порой про себя забывает. Джонхан — достойный лучшего, и Сынчоль под определение «лучшего» подходит явно больше, чем Джису. Он заботливый, он может вовремя осадить Джонхана, и общих тем у них, словно больше, и «молчать им вдвоем так же уютно, как и разговаривать». И выглядят Сынчоль с Джонханом вместе многим красивее, чем тот же Джонхан с каким-нибудь Джису. Дрожащим от его близости, преданно заглядывающим в глаза, ловящим каждое слово, каждый вдох и выдох — бережно-бережно, словно красивейший цветок вишни. Если бы Джису мог, он бы даже мгновения коллекционировал, проведенные рядом с ним. Как фотографии полароидные! И складывал бы их бережно в какую-нибудь красивую шкатулки внутри сердца, и подписал бы розовым маркером «I’ve got a thing for you». Ведь Джонхану нравится розовый, и Джису тоже нравится. Розовый, то есть, а не Джонхан — последний-то по определению нравится, можно лишний раз не упоминать. Хотя все равно упоминает, удержаться просто не может.

***

— Прости, сегодня не смог посмотреть фильм, — извиняющимся тоном сообщает Джонхан Джису и поджимает губы. А потом — опять слишком дразняще — убирает волосы с лица и поясняет. — Сынчоль позвал меня… И… Сам понимаешь. Джису и правда «сам понимает», потому что, кажется, Джонхана знает уже лучше себя. — Вы давно не были вдвоем, — с улыбкой заканчивает он. Ему тепло, ему хорошо, потому что глаза Юна сразу же загораются — как-то особенно уютно. Он прижимает Джису к себе, он смеется буквально на ухо, и его волосы щекочат лицо. И поэтому Хон тоже смеется, и обнимает в ответ, и даже прикрывает глаза от удовольствия. Сегодня от Юна пахнет чем-то фруктовым и неуловимо знакомым, даже каким-то домашним — как мамин пирог, или ее духи, или (совсем уж странное сравнение) кондиционер для постельного белья. Джошуа порой сам не понимает, почему так счастлив от подобных заявлений Джонхана. Ему бы закономерно обидиться, что сорвался чудесный вечер наедине, что придется планы срочно менять. Но он радуется как дитя, как за себя, хотя больше радоваться должен Джонхан или его Сынчоль. Ведь это они будут весь день целоваться (как в мечтах Джису, только с другим главным героем), они будут обниматься, и над шутками Юна смеяться будет абсолютно другой человек — не Джошуа. Но в груди все равно тепло разливается, и кончики пальцев чуть покалывает, и улыбка не сходит с лица — даже скулы немного болят. — Ты невероятный друг! Как же ты жалок, Хон Джису, если скатываешься до такой просто молитвы абсолютно земному ангелу. Как же жалок. А Джонхан в сообщении пишет, что Джису совершенно не умеет злиться: он засмеется, он переведет в шутку, он банально проигнорирует и лишь изредка даст слабый отпор. Но он все равно сильнее и решительнее, его, Джонхана. И хочется уточнить, с чего такие мысли, с чего такие слова. Но пальцы не слушаются, потому что в голове бьется настойчиво «он сейчас с ним, но пишет мне». А потом Джонхан присылает еще одно сообщение. «Ты совершенно не умеешь злиться и, я надеюсь, в этот раз тоже не разозлишься». «О боже, о чем ты?» Читает. Не отвечает. Игнорирует. Потому что с ним сейчас Сынчоль, да? Да. Это правильно. Так и нужно. Поэтому Джису бросает телефон куда-то в сторону, забывая, что тот может разбиться. Потому закрывает лицо ладонями и позволяет себе всхлип. И ненавидит себя за нерешительность.