Memories

— Against himself, — говорит Джису. — Против самого себя. А Джонхан начинает ненавидеть свои волосы. Его природа наделила многим, и он, вроде бы, должен быть ей благодарен, вот только это «спасибо» комом в горле застревает и в итоге горьким послевкусием остается на языке. За что, собственно говоря, спасибо? За внешность ангела и абсолютно не соответствующий ей характер? За невозможность быть тем идеалом, каким его видят другие? За вечные безуспешные попытки прыгнуть выше головы? Нет, на самом деле, он винить должен себя, но как-то не выходит. Избалованный. Привыкший купаться в чужой любви и лучах славы. Привыкший к чужому «ты бесподобен», от которого хорошо-хорошо, но ненадолго. Словно наркотик, легкий наркотик, который сначала для тебя удовольствие и покой, а после зависимость и дрожь. — Ты лучший, — шепотом повторяет Сынчоль, целуя губы Джонхана, целуя его шею, и тонкие пальцы — тоже. Для Сынчоля, наверное, лучший. И еще для нескольких мемберов, пожалуй. И — возможно! — для кого-то из каратов. Но не для себя. Потому что Джонхан смотрит в зеркало и не видит больше чудесного ангела, призванного удивлять и поражать. Нет, заместо него он видит разбитого человека с потухшим взглядом и любовью в качестве смысла жизни. Джонхану любовь дарят. Джонхан любовь дарит. И разница лишь в паре букв. Внутренне ему, в последнее время, абсолютно от этого всего никак. Он клянется Сынчолю «люблю». Он подбадривает Джису. Он каждого из мемберов душит в объятьях, думая, что их тепло хоть немного растопит лед в груди. Вот только руки все равно стынут. И голова до сих пор болит. А прекрасные и до странного мягкие волосы кажутся выкованными из тяжелого металла: они тянут к земле, они ранят, они невыносимые, честное слово. И женственные черты в какой-то момент становятся проклятьем.

***

— Вау, а зачем в мужской группе девушка? Сынчоль на это лишь смеется, за что получает тычок под ребра. А Джонхан ослепительно улыбается, и хочет предложить наглядно продемонстрировать, что его отличает от девушки. Но никаких грубостей, лишь «меня зовут Юн Джонхан и на самом деле я парень».

***

— Сынчоль, это твоя девушка? Улыбка выходит надломленной какой-то, но никто не замечает. Все смеются над «остроумной» шуткой, и даже предатель-Сынчоль. И Джонхан тоже пытается выдавить хоть смешок, но выходят лишь всхлипы и скомканное «на самом деле я его одногруппник, Юн Джонхан, и, несомненно, парень».

***

Джису говорит, что Джонхан невероятен. Что его волосы, на самом деле, прекрасны, и не стоит слушать никого. — Так ведь, на самом деле, — горько смеется Юн. — Они говорят обо мне в целом, а не только о волосах.

***

У Сынчоля губы невероятные. Джонхан засматривается на них постоянно и вспоминает свои ранние-ранние мысли — еще тех пор, когда они с Сынчолем не встречались. Тогда он мог лишь облизывать собственные и думать: каково целовать человека с такими губами? Как целует такой человек? Нежно, едва касаясь кожи, или напористо, до алых следов, до дрожи? Когда Джонхан увидел, как Сынчоль мажет губы бальзамом, после долго ходил… Словно будучи не в себе. А теперь он знает, как целует Сынчоль. Нежно, но напористо, учитывая желания и настроения самого Джонхана. А еще его бальзам на вкус — вишня. И вишневый сок, постепенно, становится у Юна самым-самым любимым. Пьет его и смущается, потому что, черт, это вкус губ Сынчоля. Вкус абсолютно идеальных губ лучшего человека на свете. — Ты не можешь себе представить, как я люблю тебя! — дразняще заявляет Джонхан Сынчолю. А тот притворно поднимает брови и насмешливо чуть улыбается. — Почему не могу? У меня так плохо с воображением? И теперь уж Юн дуется. — Воображением? Считаешь, что моя любовь лишь воображение твое? Юн Джонхан для Сынчоля абсолютное дитя, с которым, конечно, уютно и все такое, но нужно быть настороже. Чхве сам это однажды рассказал, Джонхан ни разу не выдумывает! И ему, если честно, даже нравится этот образ ребенка. Потому что быть капризным ребенком намного проще, чем идеальным ангелом. Только Сынчоль, как и все, уделяет волосам Джонхана внимания слишком много. Он признает, что они — его фетиш. Чертова религия. Еще один штрих в портрет ангельски прекрасного-чудесного-волшебного Джонхана, который, как бы, всего лишь человек. Об этом, интересно, хоть кто-нибудь помнит? Невозможно избавиться от ощущения, что, на самом деле, никто. То есть, может быть, все же Джису и Сынчоль. Но у первого взгляд вечно отстраненно-мечтательный — словно он, пока разговаривает с Юном, находится где-то далеко-далеко, в собственном придуманном мирке, а Джонхану туда, вероятно, дорога заказана. Ну, есть еще второй, который безумно влюбленный (в его волосы), местами ворчливый, иногда ведущий себя как мамочка: «Джонхан, надень шапку, ты достал спорить» и «нет, я сказал, что ты устал, так что отдохни». Это мило. Вот только что с мечтателем, что с мамочкой не поговоришь откровенно под бутылку соджу, мол, меня достали эти навязанные образы, и волосы, кстати, тоже достали. Сколько еще раз меня назовут девушкой? Сколько еще раз норовят облапать, будто я — не человек? И сколько, в конце-концов, еще раз люди спросят про мою ориентацию? Сынчоль, можно я тебя всего раз поцелую на публику и заявлю «да, я парень, меня зовут Юн Джонхан, и Чхве Сынчоль мой горячо любимый бойфренд»? Но, конечно, он это не сделает. Никогда, наверное.

***

А лезвие ножниц в тусклом свете ночника блестит излишне ярко. Оно, если честно, напоминает собой зеркало — Джонхан видит в отражении свою уродливую блеклую улыбку, пряди, почти закрывающие лицо. И глаза, блестящие от слез — тоже. Ему нравятся его волосы. Длинные, мягкие, приятно пахнущие шампунем. Он ненавидит свои волосы. Вечно путающиеся, лезущие в лицо, мешающиеся, требующие ухода. Его раздирают противоречия. Сердце как-то побаливает и жалость накапливается в груди. Его много раз останавливает собственное «может не надо», а ножницы так и не достают до прядей. Может, правда не надо? Джонхан — совершенно точно жалкий человек, неспособный собственноручно ничего в своей жизни изменить. Даже от тяжести избавиться не может. Как там говорит Джису время от времени? У каждого свой крест… Или вроде того. Если у Юна его крест — волосы, то давно пора бы его швырнуть куда подальше, потому что уже спина болит, и голова — тоже. Поэтому первую прядь он срезает рывком, слегка даже царапая щеку. Шипит от боли, но больше от неожиданности. А прядь разлетается, волосы падают на пол, на одежду. Ненавистные-ненавистные волосы. Почему ему становится еще тяжелее, боже? А хруст срезаемых волос кажется буквально оглушающим. И ножницы щелкают излишне громко, и даже кажется, что этот звук скомпрометирует его. И придут сейчас обманутые Сынчоль с Джису, которым он «я договорился провести это вечер с ним, прости». Юн Джонхан — патологический лжец, который обманет даже самых близких людей и запросто отвергнет чувство вины. А из-за стремительно срезаемых волос все лицо чешется, и приходится ножницы отложить. Кажется, с него станется нанести себе увечий еще больше, и все — по чистой неосторожности. Взгляд падает на телефон. Джису, наверное, еще не спит. А ведь он тоже очень-очень любит волосы Юна. Плетет ему косы; укладывает их перед выходом из общежития; иногда даже помогает мыть голову. Любит утыкаться в них носом, вдыхать запах. И это так мило, так уютно, что хочется Джису к себе прижать и сказать что-нибудь ванильное вроде «утю-тю, малыш Шуа». Он, правда, совсем ненамного младше, но иногда напоминает своим поведением ребенка с восторженным взглядом и невероятной тягой к новому и прекрасному. Правда, себя к этому «новому и прекрасному» причислять как-то горько. Наверное, стоит извиниться, потому что завтра Джису совершенно точно разочаруется в Джонхане и его решении. Что-нибудь на английском прошепчет, чтоб Юн не понял и не обиделся. Джису, правда, злиться не умеет, но иногда так обижается, что стыд волной накрывает. Поэтому Джонхан печатает непослушными пальцами и понимает, что не может даже слов подобрать. Пишет как попало, что на ум приходит. А на «о чем ты» даже ответить не может. Да так, Шуа, ни о чем, забудь, не обращай внимание. Это так, порывистое и эгоистичное хена, но тебя посвящать и портить настроение не стоит. Юн Джонхан не достоин чужого плохого настроения. Поэтому последнюю прядь он срезает особенно яростно. Так, что она оказывается короче других, но на это как-то наплевать. Видеть себя таким непривычно. Сложно сдержаться и не отвести взгляд от зеркала. В нем отражающийся парень точно не ангел. У него волосы рвано-рвано и коротко подстрижены, и черты лица какие-то острые. Рукой лучше не проводить — порежешься. И губы, внезапно, какие-то покусанные, и взгляд уставший. Ангелы так не выглядят. Джонхан, правда, лично ни с одним из них не встречался, но точно уверен. Ангелы прекрасны, а он — нет. Накатывает вспышкой осознание, что он сделал. Ножницы падают из рук со звоном об холодный пол. Слезы сами стекают из глаз. Обрезанные волосы торчат во все стороны и колются. А Джонхан сползает по стене ванной комнаты и не может сдерживать рыдания. Ему как-то пусто и немного гнетуще, и еще непривычно легко, но только не на душе. Тяжелая ноша сброшена, но без нее слишком привычно. А время вспять не повернуть, как на часы не ругайся. Вот и остается лишь худые колени к груди прижимать и размазывать слезы по лицу. Жалкое, жалкое зрелище. Ангелы не плачут так некрасиво. А чьи-то чужие руки внезапно обнимают за плечи, а чей-то высокий дрожащий голос повторяет «все хорошо, успокойся». Джонхан поднимает взгляд. И думает. Мимолетно так, абстрактно. Что, возможно, все не то чтобы хорошо. Но не слишком плохо. И те же (не)чужие руки стирают его слезы.