Memories

Сынчолю кажется, что за спиной у Джонхана крылья; секундой позже он понимает, что это лишь свет фар проезжающей мимо машины.

***

Джонхан врывается в жизнь Сынчоля невообразимой смесью черного, розового и белого; запахом легкого цветочного парфюма; длинными волосами и невероятной улыбкой. Врывается, правда, как-то неуверенно, и оттого — очаровательно. В нем нет заносчивости или чего-то подобного, что в людях отталкивает Чхве. Нет, Джонхан сразу вызывает интерес, а Сынчоль — неожиданно! — любит интересных людей. Поэтому искренне радуется, когда Юн постепенно раскрывается словно цветок. Только вместо лепестков демонстрирует свой характер, вместо сердцевины — личность. Незаурядную такую, делающую своего обладателя еще интереснее. А потом Сынчоль понимает, что попал. Потерялся в этих глубоких глазах, женственных чертах лица и длинных волосах. Утонул, утонул без возможности спастись и сделать хоть глоток воздуха. Джонхан подтвердил свое звание «самого странного, на самом деле, одногруппника», когда на признание Сынчоля ответил «в этой группе слишком много геев». А потом поцеловал. В губы. По настоящему. Робкий Джонхан взял и поцеловал, и это было слишком уж красноречиво. Сейчас Чхве припоминает ему это с улыбкой. Не насмешливой, потому что, наверное, если бы Юн тогда не сделал это, они бы до сих пор отрицали бы свои чувства. Джонхан, честно, потрясающий человек. А в дополнение к такому яркому Джонхану Сынчоль получает еще и Джису, и, в принципе, из них выходит неплохое трио.

***

— Ты называешь его Хан-и, да? — интересуется однажды Джису. — Да, а что такое? А у Джису улыбка хитрая-хитрая, почти лисья, и это так забавно, что Сынчоль не выдерживает и смеется. У него настроение просто прекрасное с самого утра. — Honey по английски мед. Каждый раз, когда ты называешь его Хан-и, я не могу не смеяться. Чхве фыркает. — Он просто не знает, что его называют медом. Хотя… — Что? — Он такой же сладкий.

***

Сынчоль начинает волноваться, когда получает сообщение Джису. В нем опечаток море, и пару слов на английском, поэтому Чхве понимает немного. Главную суть, правда, улавливает: Джонхану плохо, очень плохо, и если вот сейчас Сынчоль не придет, то, вероятно, станет еще хуже. Поэтому Сынчоль подрывается с кровати, путается в одеяле, выглядит в глазах Вернона и Сынквана полным, видимо, придурком. Но ему как-то все равно. Потому что перед его глазами прыгают буквы и ключевое «Джонхану плохо», и мыслей на этот счет излишне много, одна другой хуже. Потому что Джонхан в последние несколько дней — сплошная актерская игра, опущенные уголки губ, нахмуренные брови и отмашки в стиле «со мной все нормально». Поэтому Сынчоль боится много думать. Но воображение упорно подсовывает образы разбросанных по полу таблеток, изрезанных запястий или водой в ванной, окрашенной в красный. А еще в ушах колокольным звоном давно оброненное и недосказанное «мне как-то тяжело» Джонханово, и от таких воспоминаний легче как-то не становится. Джису у самой двери хватает его за руку и тащит за собой. А на лице — смесь страха, ярости и боли, и Сынчоль впервые видит его таким. Обычно весь из себя таинственно красивый и задумчивый, он выглядит слишком взволнованным для человека по имени Джошуа. Сердце сжимается, иррациональный страх растекается по венам и холодом — вдоль позвоночника. Джонхану, наверное, правда очень плохо, потому что плачет он навзрыд, потому что его волосы — внезапно нечто ужасное. А у Сынчоля на языке маты и тысячи вопросов, но он держит их при себе. Юну, кажется, очень-очень плохо. Он дрожит, сильно дрожит, и кажется, что никак его не согреть. Чхве внезапно понимает, что не знает, как ему сейчас поступить. Он, по идее, делать что-то должен, может утешить или вроде того. Но тело немеет, мысли сбиваются в испуганную кучу, а ладони потеют. Что говорить в таких ситуациях? И какая именно сейчас ситуация? Он ранен или нет? Ему больно? Почему ему плохо? Почему Чхве Сынчоль существо абсолютно бесполезное, когда дело касается человеческих чувств? Джису присаживается рядом с Джонханом; Джису его обнимает, что-то негромко говорит, и по голосу кажется, что сам сейчас заплачет. А Сынчоль просто стоит. И, черт возьми, краем сознания понимает, что стоять сейчас не нужно, нужно взять себя в руки. Возможно, тоже обнять Юна, и прошептать что-то универсально ободряющее. Но невозможно пошевелиться. Видеть Джонхана таким слишком непривычно, страшно, нереально. Словно сон, кошмар какой-то. А Джису стирает ладонью Джонхану слезы, целует в висок, в лоб, в щеку, просит успокоиться, просит рассказать, что случилось («но если слишком сложно, то не рассказывай»). — Сынчоль… — бормочет Юн, окидывая его взглядом каким-то рассеянным, мутным. И Сынчоль буквально на колени перед ним падает, и заключает в свои объятья («Джошуа, прости, что оттолкнул»). Гладит Джонхана по спине, пока тот в плечо рыдает, гладит по голове, по обрезанным волосам. Как же странно. Как непонятно. — Сынчоль, я дурак? Скажи мне, я дурак? — бормочет Юн, и мнет рубашку Сынчоля, и всхлипывает-всхлипывает-всхлипывает. — Ты не дурак, Хан-и, — и, наверное, нужно что-то добавить, но слов по-прежнему нет. — Я просто увидел ножницы и… И… — Джонхан заикается. Джонхан с эмоциями совладать точно не в силах. Но у Сынчоля в груди комок тревоги начинает немного рассасываться, потому что вот такой Джонхан, конечно, тоже пугает, но меньше того, молчаливого, свернувшегося в клубок и вводящего в оцепенение одним своим видом. — Все хорошо, — продолжает шептать Сынчоль. У него плечо насквозь мокрое, но это отходит на план не то что второй — на третий. Джонхан даже с красными опухшими глазами и неровными прядями красив поразительно. Красив так, как не может быть красив никто другой. До учащенного пульса и восхищенного вздоха красив, и сейчас, наверное, все же не время им любоваться, но Сынчоль сегодня себя вообще не контролирует. — Менеджер точно будет ругаться, и стилисты будут, — сдавленно продолжает Юн. Обнимает себя за плечи, продолжает дрожать. А Джису накрывает его принесенным из комнаты одеялом. Бережно, еще раз гладя по волосам, по плечам. Джису кусает губы, и ногти у него тоже искусаны — Сынчоль это как-то на автомате отмечает, но не знает, стоит ли сейчас внимание на этом заострять. Ведь в эту минуту плохо именно Джонхану, а не Джису или ему, Сынчолю. То есть им, конечно, тоже плохо, но явно не так. — Перед менеджером и стилистами объяснимся как-нибудь, — твердо обещает Чхве и поднимается с колен. Протягивает Джонхану руку, потому что сидеть на полу холодно, а он может простыть. И вновь Джошуа тут как тут: подставляет свое плечо Юну, и тот опирается на него, и встает. Поправляет сползающее с плеч одеяло, стирает слезы, кивает на собственные волосы на полу: — Здесь, наверное, нужно убрать… — Я уберу, — шелестом ветра откликается Джису. Он хороший друг. На него можно положиться. — Спасибо. А через час Джонхан успокаивается настолько, что ведет себя уже почти как прежде. Крутится у зеркала, рассматривает новую стрижку, вздыхает, что действовал опрометчиво, эгоистично, что опять не подумал о последствиях. Что как ребенок, совершенно как ребенок, и, наверное, ему пора вырасти. — Ты очаровательный ребенок, — заверяет его Сынчоль. Который отойти до конца не может. Следит внимательно за настроением Юна, за каждым жестом и взгляд каждый ловит — тоже. Потому что Джонхан сейчас напоминает море, которое может казаться спокойным, но таить в себе сотню таких сильных подводных течений, что поражаешься невольно. Сынчоль, собственно, и поражается каждый день. Не морю, разумеется, хотя иногда и ему тоже. — Ужасно. — Ты же не о себе? — Да. Я о твоих умениях делать комплименты. Чхве улыбается, когда Джонхан сопровождает слова робкой-робкой извиняющейся улыбкой. Он сейчас немного не тот, но близок к оригиналу. К человеку, которого Чхве любит и знает. — Спасибо, что поддержал, — смущенно благодарит Юн и отводит взгляд в сторону куда-то, на стену, обои неинтересные рассматривает. А Сынчоль замечает в дверном проеме Джису. У него взгляд холоден-холоден, на губах ни следа от обычной улыбки, а глаза покрасневшие — как у Джонхана. Но один удар сердца, и он разворачивается, и исчезает во тьме коридора. Безмолвно, незаметно. А Юн целует Сынчоля и даже не замечает своего друга. И Чхве абстрактно подмечает, что в их троице не один он был слеп.