Шалость, которая не удалась

Все знают, что Чимин — снизошедший на эту грешную, опороченную землю ангел. Он сияет в своём божественном великолепии настолько ярко, что начинают непроизвольно слезиться глаза; блещет своей широкой, наидобрейшей улыбкой, из-за которой пищат не только маленькие фанатки, но и сердца даже взрослых, достаточно серьёзных мужчин. Так называемый «эффект Чимина» не щадит никого. Ещё этот ангел является настоящим хранителем группы. Ластится с довольным видом к самому старшему мемберу, обнимая со спины своими маленькими ручками; заботится о лидере, забегая в студию, принося крепкий кофе или накрывая поникшую, уставшую фигуру мягким пледом; возится под ногами доверчивым щеночком вокруг молчаливого Юнги, когда тот вновь погружается в свою мрачность, от которой уже, наверное, никогда не сможет избавиться; наставляет Тэхёна в лице хёна и лучшего друга на путь истинный, прижимая крепко-крепко к себе, пускай Ким и вымахал на полголовы выше, а ещё не забывает Хосоку глазки построить в ответ, чтобы уже через несколько мгновений залить всё пространство своим неповторимым, заразным смехом, от которого в груди тепло мягкое разливается, будто кто-то закрепил между рёбрами вместо сердца маленькое Солнце. Чимина любят и оберегают, как будто он здесь макнэ, а не тот высоченный и раскачавшийся Гук, который и на ребёнка смахивает лишь в те моменты, когда щёки надувает и в игрушки свои играет. Все это знают. Сами мемберы, стафф, целая компания, даже фанаты прозвали это чудо с миниатюрными ладонями, но столь большим и благородным сердцем настоящим ангелочком. Вот только мало тех, кто в курсе, каким бывает Чимин, когда обижен. А вот Чонгук знает отлично и к своему огромному сожалению — на личном опыте. Обиженный Чимин — настоящая дива. Эстетичная, элегантная, красивая до зуда нервного на кончиках пальцев, но недоступная. Обиженный Чимин — тот вид красоты, который манит кокетливо оголившимся плечом, движениями грациозными и сладкими формами, но стоит лишь руку протянуть, как лёгкая улыбка превращается чуть ли ни в оскал, а взгляд становится настолько острым, что порезаться можно. Обиженный Чимин ускользает ловко от прикосновений, не позволяя даже пальцем дотронуться, и греется во внимании других, заставляя выть в потолок раненным зверем. Обиженный Чимин опасен. Обиженный Чимин, которому отказали в сексе в виде мести, вовсе беспощаден и является личной атомной войной для Чон Чонгука. Макнэ в очередной раз пытается не браниться и слишком сильно фырчать, когда от него вновь ускользают. Никто не знает, что происходит между юношами, когда те остаются наедине друг с другом, а потому и не замечают голодного взгляда волка и ядовитой ухмылки лисы, всё также гонимые своими делами и проблемами. А вот Чон уже готов на стену лезть, потому что Пак после того инцидента ни разу не позволил согреть в объятиях, что уже говорить про сорванные поцелуи, пока никто не видит. О сексе, понятное дело, вообще упоминать бессмысленно. Чимин разговаривает, да. Не показывает никому своей обиды, только сбрасывает едва видимым движением плеча с себя руку и порхает в сторону Тэ, сладостно улыбаясь. Смеётся, когда вновь с Хосоком флиртует, и взгляд бросает на Чонгука. Едва уловимый, на одно короткое мгновение, говорящий, что и без тебя, Чон Чонгук, прожить смогу, получая кайф от каждого мгновения. А вот Чонгук не может, поэтому психует и бесится, ревнует до алой пелены перед глазами под непонимающими взглядами окружающих. Они даже сидят вместе, как и всегда, в самолёте, ощущая тепло от тел друг друга, вот только Чимин ускользает сознанием в сюжет книги, не позволяя отвлечь себя. И от этого хочется немного вскрыться.

***

Чимин закрывается в своём номере, желая нормально отдохнуть, а мимо проходящий Чон совершенно случайно слышит то, как Пак просит Тэхёна занести ему что-нибудь из еды в номер после ужина, и именно в этот момент в золотой голове возникает коварный план. Выхваченная из длинных пальцев Кима еда волшебным образом оказывается в руках макнэ, стоящего ближе к вечеру перед номером Чимина. Чон, хитрый и внимательный мелкий паршивец, скребёт по двери ноготками в точности как Тэ, из-за чего доверчивый Чимин открывает дверь, даже не смотря в глазок, полностью увлечённый чтением чего-то на экране своего смартфона. Потому и не успевает захлопнуть её перед носом Чонгука. Макнэ мешает носком своего ботинка, а потом и вовсе проходит в номер, ставя пакет с едой прямо на какую-то полку в миниатюрной прихожей. В глазах Чимина лишь на несколько мгновений вспыхивает удивление, но уже в следующую секунду ледяной принц вновь надевает на своё лицо маску равнодушия, и пухлые губы растягиваются в недовольную полоску. — Где Тэхён? — Просил передать тебе это, а сам ушёл с остальными гулять, — пожимает плечами и врёт безбожно, будто не сам выхватил из рук еду пару минут назад, уверяя, что они с Чимином вместе хотели перекусить и попрактиковаться. Вот только не уточнял, в чём именно. — Миссия выполнена, спасибо, можешь теперь возвращаться к себе. Я хотел отдохнуть в одиночестве, — бросает Пак, уже разворачиваясь спиной к Чонгуку, вот только тот успевает схватить за запястье, из-за чего Чимин мгновенно меняет своё настроение. Пытается выдернуть свою руку из цепких пальцев резким движением, почти шипит, как разгневанный породистый кот, чью величественную шкурку посмел затронуть какой-то человек своей грязной рукой. Но Чон в этот раз настроен действительно серьёзно, а потому не уходит и только сокращает расстояние между их телами. — Как долго это ещё будет продолжаться, хён? — Отпусти, — рычит, толкаясь свободной ладонью в широкую грудь, ощущая, как быстро бьётся чужое сердце в клетке рёбер. От этого внизу живота начинает всё вновь тянуть, а в груди тоскливо и умоляюще щемить, вот только Пак слишком упрям и горд для того, чтобы это признать. Даже в глаза смотрит как можно реже, не позволяя самому себе тонуть в двух бездонных омутах, в которые влюбился ещё при первой встрече. Взгляд тёмных глаз затягивает мгновенно, будто зыбучие пески, тянет на дно расширившихся зрачков, и Чимин действительно чувствует себя из-за этого маленьким беспомощным зверьком, попавшим в ловушку, который из последних сил пытается вырваться, жалобно внутри скуля. — Ты не ответил на мой вопрос. Долго будешь ещё меня избегать? — Не знаю, что ты вновь себе выдумал, но разбираться сейчас с этим не намерен. Я хочу, чтобы ты ушёл, ты этого ещё не понял? — Не верю, — упёрто качает головой и делает ещё несколько шагов, прижимая Чимина к стене. Тот сглатывает тяжело, что не ускользает от орлиных внимательных глаз, и вновь пытается вырваться, шипя: — Последний раз говорю: отпусти. Иначе между ног врежу. И…Чонгук, наверное, спятил окончательно. Улетел сознанием в свою личную вселенную под названием «Пак Чимин», потому что в один момент понимает, что начинает возбуждаться. Ему нравится то, как Чимин брыкается, шипит и чуть ли ни скалится, выпячивая грудь вперёд вместе со своей затронутой гордостью. Поэтому он только прижимается ближе, пришпиливая к стене, и выдыхает томно: «Попробуй», соприкасаясь бёдрами. Он ощущает, как Чимин задерживает дыхание от этого; слышит натренированным слухом, как тяжёло сглатывает, как дыхание срывается, становясь рваным, а потому и ухмыляется довольно, прикусив губу. Похоже, от этой ситуации не только в чоновых джинсах заинтересованно дёргается член. Вот только форму держать всё равно нужно, поэтому Чимин вновь дёргается, упирается в грудь, пытаясь оттолкнуть, но делает это так слабо, что даже ребёнка бы, наверное, с такой силой не смог сдвинуть. И от этих горячих, разгневанных «отпусти» и «ненавижу тебя сейчас, Чон, уйди» Чонгук только сильнее распаляется, проталкивая между сильных ног танцора своё колено, ощущая мгновенно ответный слабый толчок в бедро. Губы как-то сами растягиваются в ехидной, гадкой ухмылке, а Чимин только бесится сильнее, покраснев от злости и возбуждения. — Всегда так. Только угрожать и можешь. Когда же дело доходит до действий, ты у меня сразу же послушным и смирным становишься. Да, Чимин-а? — почти мурлычет Чон, обжигая горячим дыханием ушную раковину. — Ты же хочешь меня. Хочешь, чтобы я вошёл в тебя прямо сейчас. И я знаю, как тебя заводит твоё бессилие, — эти пошлости буквально проникают острыми иголками под кожу, разгоняя кровь по венам в ускоренном темпе, из-за чего Пак глаза прикрывает блаженно, вслушиваясь жадно в шёпот, и кусает губы, не желая сдаваться лишь из-за того, что самому надоела эта дурацкая игра в неприступность, а внизу уже всё тянет и просит наслаждения. Они ведь друг для друга — единственно правильная и реальная религия. Чонгук может часами говорить о пухлых губах и сильных бёдрах, сводящих с ума, а Чимин готов писать оды о больших, горячих ладонях, столь ласково оглаживающих его тело. Прямо как сейчас. Он слегка прогибается, всё же признавая своё поражение, и давится собственным стоном, сцепив упрямо зубы, когда чувствует оглаживающие талию кончики пальцев, пробравшиеся под футболку. А затем окончательно балансирует на грани детской обиды и желания получить разрядку, когда ощущает мягкое касание губ к шее. Чимин чуть ли ни взвывает, мгновенно прося большего, и, выдохнув, отдаётся в сильные, надёжные руки макнэ, позволяя в ближайшее время делать со своим телом всё, что вздумается. Лишь бы наконец-то избавиться от этого чувства неудовлетворённости, которое засело внутри ещё с того момента, когда он быстро и без какого-либо удовольствия дрочил себе, стоя в душе и матеря на чём свет стоит своего непутёвого, конченного на всю голову любовника. — Хороший мальчик, — хвалит Чонгук и скользит ладонями ниже, чтобы сжать столь обожаемые пышные ягодицы, резко прижимая к себе. Чимин вздрагивает, ощущая более чем ясно чужое возбуждение, и рот приоткрывает в беззвучном стоне, из-за чего сразу же чувствует горячий язык, проскальзывающий между губ. Чонгук сейчас совершенно другой. Это раньше он боялся целоваться, вздрагивал боязливо от собственных желаний, не зная, как удобнее повернуть голову, чтобы не сталкиваться носами. Сейчас же он прёт напролом, покусывая слегка столь любимые губы, крутит умело языком в сладостном, тёплом плене рта, вылизывая его, заставляя шумно, надрывно дышать и жаться ещё ближе, цепляясь в поисках поддержки пальцами за сильные плечи. Это раньше Чимин направлял и учил не бояться. Сейчас же он старается не забывать о дыхании и отчасти благодарит себя из прошлого за то, что в один прекрасный момент не побоялся и всё же решился выпилить из алмаза настоящий бриллиант. Чимин всегда отдаётся полностью, на все сто процентов, а Чонгук заботливо принимает, стараясь вернуть сполна и даже капельку больше. Потому задевает каждое чувствительное место, заставляя извиваться в своих руках, приподнимаясь на носочки из-за передозировки чувств. Он цепляет зубами серёжку-колечко, слегка оттягивая, чтобы услышать низкий, приглушённый стон. Если Чонгук готов кончить лишь от горячего языка на своей шее, то Чимин может душу продать за покусывания мочки, что, похоже, сейчас и делает. — Чонгук, — голос не слушается, становится то слишком высоким, то опускается до томных хрипов лишь от одних поцелуев, позволяя понять, что от вечного стояка страдал не только макнэ. Чимин дрожит в умелых руках, толкается непроизвольно бёдрами, а затем и вовсе тянется подрагивающими от уже неконтролируемого желания пальцами к чужой ширинке, чтобы сжать возбуждение через твёрдую джинсовую ткань. Чонгук на это даже особо не реагирует, полностью концентрируясь на том, чтобы вылизывать ушную раковину и сжимать в ладонях округлости, доводя этим Чимина вновь до наслаждения с закатыванием глаз. Пак любит и ненавидит своё слишком чувствительное тело за это, а потому скулит жалобно, капризно, прикусив нижнюю губу, и буквально готов молить о том, чтобы его взяли прямо здесь, на сухую. — Нужно в душ, подготовить тебя, — шепчет вновь Чонгук, вот только Чимин качает упрямо головой, склонив слегка её, вводя в удивление. — Я…уже. Лишь двумя словами выбить землю из-под ног? Чимин умеет и это. А ещё умеет ловко орудовать пальцами, расстёгивая практически неощутимо пуговицы и ширинку, чтобы проскользнуть под резинку нижнего белья, обхватывая уже сочащийся смазкой член. Чонгук выдыхает длинно, прикрыв глаза, и благодарно ведёт бёдрами вперёд, толкаясь в кулачок. То, что Чимин даже полностью не может обхватить ствол одновременно и умиляет, и самоудовлетворяет. Не то чтобы Чон сомневался в своих размерах, но всё равно приятно. Они оказываются возле кровати за пару мгновений. Несколько глубоких поцелуев, сцепленные, переплетающиеся конечности, и два разгорячённых тела наконец-то падают на твёрдый матрац. Пальцы цепляются за одежду, которая оказывается в скором времени на полу хаотичными разноцветными лужицами вместе с обувью, к которым в ближайшее время точно никто не притронется. Чонгук стягивает с Чимина нижнее бельё и мгновенно прижимается губами к выступающим мышцам пресса, очерчивая кубики языком. Пак же стонет протяжно под ним, сжимая зубами собственное запястье, потому что не знает, насколько здесь хорошая звукоизоляция. В том, что их в любой момент могут застукать, есть своеобразный шарм, от которого внутри всё начинает трепетать и обжигать. Он двигает хаотично бёдрами, пока их не прижимают властно к поверхности кровати две большие ладони, а затем прогибается красиво в пояснице, закрывая от чистого наслаждения глаза. Чонгук же, кажется, вовсе задыхается от такой отдачи, покусывая нежную, чувствительную кожу внизу живота. Он оглаживает пальцами подрагивающие бёдра, царапает слегка, из-за чего Чим глухо завывает, ощущая долгожданную грубость. — Чонгук, пожалуйста, — хнычет и готов молить столько, сколько нужно, чтобы этот садист наконец-то сдался, вот только опасный огонёк в тёмных глазах заставляет вымученно вновь упасть на подушки. Чонгук намерен мстить и играть с телом маленького хёна весь вечер и большую часть ночи, пускай сам готов взорваться от возбуждения и кончить лишь от того, как стонет и выгибается тело под ним от малейшего касания. — Считай, что я пытаюсь наверстать упущенное, — Чонгук снижает громкость голоса до томного полушёпота, из-за которого у Пака каждый раз срывает голову. Чимин вновь начинает ёрзать, подвиливая бёдрами в поисках столь необходимого сейчас трения, вот только не получает его ни черта, из-за чего с губ слетает разгневанная и в то же время такая отчаянная ругань, за что зубы Чонгука болезненно царапают бедро, заставляя практически взвизгнуть, резко дёрнувшись. — Господи! Я понял. Понял, хорошо? Просто возьми меня уже, прошу тебя. — Ты готовил себя, да? — будто не слыша уже прямые просьбы, спрашивает Чон, подтягиваясь слегка, чтобы начать выцеловывать вздымающуюся часто грудь. Он устраивается удобнее между разведённых ног, делая упор на колени и одну руку, другую же — тянет вниз, чтобы начать кружить пальцами по сжимающимся мышцам внизу Чимина, не проникая внутрь. — Надеялся, что я приду? Или просто играл с собой? — Пак его, кажется, не слышит, из-за чего приходится нажать пальцами, проникая лишь слегка, обращая на себя внимание. — Я задал вопрос, хён. — Играл, — признаётся Чим, тяжело сглатывая. Он морщится, хмурится, пытаясь вернуть хотя бы малую часть рассудка, чтобы ответить, потому что прекрасно знает замашки своего парня. Пока не даст чёткий ответ, ничего не получит взамен. — И что же ты представлял, Чимин-а? — шепчет Чон и уже в следующую секунду опускается губами на шею, сбивая этим ещё больше. Чимин хрипит, ощущая, как путаются его мысли, цепляют друг друга, образовывая лишь сплошной комок белого шума; облизывает пересохшие из-за частого дыхания губы, но всё же отвечает из последних сил, желая заполучить наконец что-то большее, чем дразнящие вокруг пальцы: — Тебя. Только тебя. Я, боже мой, да, — выдыхает практически, когда ощущает ласковые пальцы на своём возбуждении. — Я думал о тебе. — Представлял, как я буду брать тебя, хён? — хмыкает удовлетворённо, размазывая большим пальцем смазку по головке, явно ощущая, как начинает дрожать тело под ним. Ничего не меняется, Чимин всё ещё слетает с катушек, стоит лишь затянуть с предварительными ласками. Чон, в принципе, этого и добивается. — Да. Я… я так хотел, чтобы ты вошёл в меня. Так хотел, боже, Гук, пожалуйста, — почти скулит Чимин, выгибаясь весь, но макнэ, конечно же, не слушается. Соскальзывает своими длиннющими пальцами ниже, на мошонку, лаская уже там. — Ты, кажется, хотел мне что-то рассказать, Чимин-а, — напоминает приторно-сладким голосом, прижимаясь губами к острому подбородку, слегка прикусив и сразу же отстранившись, чтобы продолжить терзать зубами подставленное ухо. Он бы с удовольствием оставил россыпь засосов на красивом изгибе шеи, но прекрасно понимает, чем это грозит. Придётся последующие дни опять скрывать всё это безобразие, из-за чего полезут слухи и вопросы, на которые никто из компании не сможет ответить. Поэтому Чон лишь мягко касается губами и языком, оставляя обжигающие метки под кожей, клеймя этим жаром Чимина внутри и желательно на всю жизнь. — Я вспоминал о нашем последнем разе, — шепчет Пак, встряхнув головой. Он сжимает пальцами плечи Чонгука, оставляя на смуглой коже следы-полумесяцы, из-за чего Гук слегка шипит, но не останавливает. Стыдно признавать, но он любит, когда Чимин перестаёт себя контролировать, показывая, насколько ему хорошо. — Когда я брал тебя в душевой, пока все спали? — Да, — кивает часто-часто, вновь и вновь ведя языком по уже припухшим губам, хотя, казалось, куда ещё сильнее. — Почему именно этот раз? — с довольной ухмылкой спрашивает макнэ и двигает тазом вперёд, потираясь, из-за чего Чимин всё же вскрикивает и начинает капризно хныкать. Чонгук с восторгом наблюдает за тем, как скапливаются слёзы в уголках глаз, и начинает скользить более активно, из-за чего каждый раз мышцы под кожей красиво напрягаются и перекатываются. — Отвечай, Чимин-а. И тогда я помогу тебе кончить. Почему ты вспоминал именно этот раз? Потому что в доме были люди и могли в любой момент найти нас? Или потому что мне пришлось закрывать твой рот, чтобы ты стонал не так громко? М? — Чонгук ведёт кончиком носа по виску, вдыхая естественный аромат Пака и слабо уловимые нотки фруктового шампуня. — Или потому что я сжимал твою шею вот так? Чимин поджимает губы и кивает, боясь открыть даже рот, когда ощущает тонкие, но столь обжигающие пальцы на своей шее. Чонгук давит слабо, лишь напоминает о той ночи, когда они буквально сгорали от желания и охватившей в один момент страсти. — Чонгук, прошу, пожалуйста, я всё сказал тебе. Прости меня, пожалуйста, я виноват, да, только сделай уже что-нибудь, — он смещает ладони на лицо Чонгука, поглаживая большими пальцами впалые щёки, и видит, как мгновенно смягчается взгляд, направленный на него. Страсть никуда не уходит, но исчезает обида, успевшая разрастись до гигантских размеров в глубине души за эту неделю, и теперь её медленно сменяет та самая любовь, от которой Чим плавится не хуже, чем от жгучего вожделения. — У тебя есть смазка? — Чимин сначала даже не понимает, что от него требуют, но затем кивает в сторону раскрытой сумки, выдохнув: «боковой карман, быстрее, Гук, прошу». И Чонгук действительно возвращается максимально быстро, ощущая, как внутри уже всё тянет, печёт и сворачивается в большой болезненный узел. Он смазывает пальцы, не жалея лубриканта, потому что у них уже давно не было, пускай Чимин и играл с собой. Дела особо не меняет. У Пака не хватает терпения себя самостоятельно нормально растянуть, поэтому Гук не доверяет. По сути, это единственное, в чём Чонгук действительно не доверяет Чимину. Аккуратно нависнув над изнывающим от возбуждения телом, Чонгук скользит средним пальцем в горячее нутро, из-за чего Чимин вздрагивает, хватает слишком отчаянно ртом воздух, двигаясь бёдрами навстречу, желая насадиться глубже и жёстче. Чонгук не чувствует какого-либо давления, а потому добавляет ещё два пальца, и именно тогда слышит тихое шипение. Оно болезненное, но наполненное долгожданным наслаждением, вынуждая с тихим стоном прижаться к губам, слизывая с них каждый сладостный для чувствительного слуха звук. Чимин любит, когда всё находится на грани, когда боль смешивается с наслаждением один к одному, когда Чонгук не сдерживает себя и входит резко, до чрезвычайно постыдных шлепков кожи и хлюпающих звуков. Поэтому сейчас, ощущая, как пальцы слегка раздвигаются, подготавливая гладкие, эластичные стенки, Пак готов на стену лезть и выть от прошивающих всё тело ярких вспышек наслаждения. — Ещё, — просит загнанно, двигая тазом, позволяя в прямом смысле трахать себя пальцами. — Гу, прошу. Ещё. И Чонгук не настолько больной ублюдок, чтобы противиться подобному. Он добавляет ещё один палец, зная, что Чимин может выдержать это, и уже через мгновение проскальзывает языком между пухлых губ, заглушая отчаянный вскрик. Он двигает пальцами аккуратно, но с нажимом, задевая простату. Ощущает, как тело любовника буквально горит, опаляя своим жаром, дрожит в предоргазменной судороге, а до слуха доносятся жалобные всхлипы. Чонгук сам готов уже зарыдать от того, как сильно соскучился по своему порой слишком вредному, обидчивому и гордому хёну, а потому жалеет, позволяя, крупно содрогнувшись, кончить, испачкав их животы. Чимин облегчённо выдыхает и падает на подушки, вот только Чонгук не закончил их процесс воссоединения (во всех смыслах этого слова) после недельного избегания и фырканья, а потому аккуратно подстраивается и входит в размякшее после оргазма тело, заставляя протяжно застонать, выгнуться и распахнуть глаза. У Чона даже сил не хватает на то, чтобы заглушить любовника, потому что он сам едва сдерживает в себе все звуки, превращая их в отчаянное шипение. Он цепляет ладони Чимина, сплетаясь пальцами, опирается на локти и медленно двигает тазом, не позволяя себе разгоняться, чтобы дать Чимину хотя бы немного отдышаться и вновь привыкнуть к размеру. Вот только Пак сам начинает насаживаться, кусая губы и находя, наверное, уже в собственной вселенной силы для того, чтобы подмахивать бёдрами навстречу, принося дичайшее удовольствие. Приходит время Чонгука прятать свои стоны, разрывающие грудную клетку, которая и без того страдает от взбесившегося сердца, которое то застывает, то несётся в пляс по рёбрам. Перед глазами всё кружится и мерцает, а узел внутри становится невероятно тугим, из-за чего пальцы сжимают хрупкие, маленькие, почти девичьи ладони всё сильнее и сильнее. Вот только Чимин выдерживает и это, вжимаясь затылком в подушки, чтобы крутить бёдрами и горячо выдыхать через приоткрытый рот. Стоит только головке проехаться по простате, как по всей комнате разлетается совершенно бесстыдный вскрик, которого пугаются оба. Приходится вновь накрыть покрасневшие губы ладонью и лишь смотреть неотрывно в столь любимые глаза, впитывая каждую слишком яркую, слишком острую эмоцию, когда свои застилает пелена всепоглощающего возбуждения и обнажённого наслаждения, подгоняющего вперёд, заставляя увеличивать темп и набирать амплитуду. Чимин жмурится и мычит, вылизывает тыльную сторону ладони, ощущая, как горячими волнами вновь подступает долгожданный оргазм. — Будешь ещё от меня бегать, хён, а? — рычит на ухо Гук, буквально вколачиваясь, из-за чего даже начинает жалобно поскрипывать кровать, а шлепки становятся всё громче и чаще, разрезая монотонные стоны и тяжёлое дыхание своим звоном. Чимин в ответ не может ничего сказать, лишь сжимается сильнее, из-за чего Чон на мгновение видит перед собой космос, и качает головой. Гук, абсолютно удовлетворённый таким ответом, сменяет губами свою ладонь, и набирает какой-то дикий темп, хотя сил на то, чтобы просто целоваться, практически не осталось. Они лишь толкаются навстречу друг другу языками, вылизывая голодно, жадно, мешая слюну, и делают практически тоже самое бёдрами, стараясь быстрее достигнуть разрядки. Чимин скользит освободившимися руками по бокам Чона, скрещивает щиколотки на пояснице, подталкивая, помогая, и ведёт ноготками по всей длине спины, из-за чего младший вздрагивает, разрывает поцелуй, хрипит куда-то в волосы и наконец-то достигает своего пика наслаждения, кончая прямо во внутрь, из-за чего уже Чимин кусает собственные губы до крови, вновь изливаясь на собственное тело. Они хрипло дышат и не имеют контроля даже над своими пальцами, когда Чонгук падает прямо на взмокшую грудь, прижимая достаточно увесистой тушкой к кровати. Только Чимин не против, а очень даже за такое, поэтому так и оставляет подрагивающие от пережитого ладони на спине своего уже совсем не маленького донсена. Он растягивает губы в слишком довольной улыбке, поглаживая влажную из-за испарины кожу Чона, когда тот, будто слепой котёнок, тычется носом куда-то в шею в поисках заботы и столь необходимой сейчас ласки. — Не отталкивай меня больше никогда, хорошо? — устало бормочет Гук, лишь на грани сознания понимая, что планировал устроить им настоящий марафон, на который сейчас совершенно не осталось сил после своеобразных выяснений отношений и долгого перелёта. Он лишь ёрзает немного, чтобы удобнее устроиться в тёплых объятиях, целует в изгиб плеча и сам проскальзывает ладонями под Чимина, обнимая. Теперь им максимально комфортно. — Если только не будешь оставлять меня разбираться с возбуждением самостоятельно, — хмыкает Пак и тихо посмеивается, облегчённо выдыхая, когда Чон просит лишь несколько минут на то, чтобы банально отдышаться, а потом он будет заглаживать свою вину столько, сколько потребуется. И Чимин, на самом-то деле, не против, вот только они оба так и засыпают спустя пару минут, укутанные теплом и любовью друг друга, пока в соседней комнате Намджун мысленно материт тонкие стены, которые чуть ли ни дрожат от того, что в них вколачивают спинку кровати.