Верни

      Это похоже на пожар.       В поцелуях, оставляющих следы на его коже — ненасытная мольба, неумолимая, страстная, отчаянная. Она проникает в лёгкие вместе с горячим дыханием, напитывает тело томительной негой, чтобы секундой позже разгореться огнём среди сплетёных воедино рук, спутанных волос и ритма, от которого сердце забывает собственный. Билли не знает, чье желание сильнее — его, дрожащего, почти забывшего собственное имя, или Билла, в глазах которого пылает то самое дикое пламя, от которого кровь начинает кипеть. Прикосновения жадные, тяжёлые, сладкие: укус в основание шеи, требовательный язык и острые зубы на напрягшихся сосках, ладони, сжимающие ягодицы до восхитительных красных пятен, вызывающе-невинных на бледной, покрытой мурашками коже. Но чувство, судорогой пронзающее мышцы, неземное — острое, словно вспышка света, оно жжёт и саднит, ласкает, мягкими волнами ложится в ладони, судорожно стискивающие широкие плечи. Губы искусаны до крови и дыхание, оседающее на них, не просто воздух — это шёпот, чей смысл проникает глубоко, несётся по артериям, чтобы достичь разума и распалить его ещё сильнее, хотя предел, кажется, почти достигнут. Движения внутри сводят Билли с ума, и он рад, что безумен не один.       Тонкую грань так приятно перешагнуть вместе.       Он утыкается в широкое плечо, рвано дышит, цепляясь за Билла дрожащими пальцами, и стонет — если этот хриплый крик вообще похож на человеческий голос. Его падение — второе, десятое, тысячное за эту ночь, также восхитительно, как и первое: всё более глубокое, чувственное, долгое, заставляющее замирать целый мир. Он знает, что его не разделить на составляющие, не изучить, и не понять — можно только чувствовать и задыхаться, зная, что всё это не кончится даже через десятки лет. Душа и тело сливаются в едином удовольствии, от силы которого дрожит материя, а, может, это просто слёзы в уголках ресниц мешают ему ясно видеть склонившегося над собой Билла. За его взгляд, вмещающий в себя всю Вселенную, за губы, таящие слова любви, за нежность, струящуюся сквозь прикосновения, Билли готов умереть — прямо сейчас, сию секунду, только бы остаться в этих объятиях вечность, не зная другой участи. И об этом не нужно говорить вслух, не нужно объяснять и находить причины, потому что глаза его соулмейта горят тем же.       Пламенем судьбы, ставшей единой для двоих.

***

      Утро озаряет комнату мягким светом, посылая юркие лучики солнца сквозь незадёрнутые волны тюля, рассеивающего тепло нового дня. Билли давно не спит, наблюдая за спокойно дремлющим Биллом сквозь полуопущенные ресницы — ему нравится видеть соулмейта таким, каким он никогда не показывался другим людям. — Тебе интересно смотреть, как я сплю?       Денбро отвечает улыбкой на улыбку, ничуть не стесняясь проснувшегося Билла. Тот зевает, и остатки сна исчезают из его зрачков ярко-желтыми вспышками едва заметных огоньков, напоминающих отсветы предрассветных звёзд. — Доброе утро, Билли. — Мужчина протягивает ему ладонь и юноша переплетает их пальцы, наслаждаясь чужим теплом. — Как ты? — Х-хорошо. — Подросток знает, о чём его спрашивают, и слегка краснеет, стараясь не думать о тянущем ощущении в пояснице. — А ты? — Приятно снова спать. — Билл задумчиво улыбается. — Я почти забыл, каково это. — Тебе н-не странно? — Денбро едва заметно хмурится, озвучивая неожиданно пришедшую мысль. — Я им-мею ввиду, что ты т-теперь совсем как человек и… Что м-мы будем делать… дальше? — Жить. — Пальцы мужчины ласково касается его переносицы, разглаживая тонкие морщинки. — Просто жить, Билли, так, как сумеем. Я не хочу думать о прошлом и о том, кем я был в нём, потому что впереди только будущее. Ты согласен?       От нежного поцелуя под рёбрами разливается горячее тепло, превращая беспокойство в уверенность, крепнущую в уютных объятиях соулмейта. Билли кивает и закрывает глаза, позволяя мыслям раствориться в прикосновениях, дарящих уют и заботу, обещание быть рядом, несмотря ни на что. За окном медленно распускаются цветы, раскрывая яркие лепестки навстречу солнцу, и лёгкий ветерок уносит прочь ночные облака, очищая небесную гладь до ясно-голубой лазури.       Для них начинается новый день.