Откровение 21:4

Иисус никогда не перестанет чувствовать животный трепет и перехватывающий дыхание ужас, неважно, в который раз он переступает невидимую границу, отделяющую подлунный мир от Ада. Он здесь незваный гость: его легкие пытаются отторгнуть ядовитый воздух, его ноги отказываются идти вперед – всё его тело и сознание сливаются в едином порыве скорее оказаться как можно дальше от этого проклятого места. Но он не разворачивается, не убегает, игнорируя ноющую в голове мысль, которая циклично повторяет и повторяет одну и ту же фразу: «Тебе нельзя здесь находиться». Иисус осознает свою слабость, и это каким-то образом помогает ему двигаться дальше, рискуя быть замеченным, пойманным на месте преступления. Здесь даже у серого, будто извалянного в саже неба есть глаза, Иисус чувствует на себе этот пристальный, немигающий взгляд. Если бы он попытался вообразить себе, как выглядят эти глаза, в его голове появился бы лишь образ воспалённых покрасневших белков и пустых мёртвых зрачков, затянутых мутной плёнкой. Такие можно увидеть у выброшенной на берег рыбы, которая уже давно перестала дёргаться в предсмертных судорогах и теперь смотрит в пространство с безмолвным укором. Медленно, но верно Иисус приближается к Городу. Здесь очень грязно. От липкой мостовой и каналов поднимается смрад, то там, то тут прямо на улицы выливаются помои и отходы. Вопреки человеческим выдумкам, здесь всегда промозгло и холодно, нигде не горят языки пламени и никто не варится в котлах с бурлящей смолой. Лишь от железных решёток канализации поднимается вверх горячий воздух, настолько грязный и едкий, что виден невооружённым глазом, и, если вы проявите неосторожность и вдохнёте его, слизистая вашего носа сгорит в жуткой агонии, так же, как и душа каждого грешника, застрявшего здесь. В этом Городе вместо снега или дождя с неба бесконечным серпантином сыпется пепел, налипая на заплёванные дороги, с которых их каждый божий день и ночь счищают те обитатели Ада, которые вытянули счастливый билет, нагрешив на земле лишь на такое простое наказание в преисподней – оно всего лишь медленно сводит их с ума. Здесь всё подчинено своим отчасти безумным, но нерушимым законам. Каждое утро, холодное до скрипа в зубах и рези в не помнящих отдыха глазах, раннее и тёмное утро, толпы местных жителей стягиваются к огромному каменному зданию, напоминающему старый, давно заброшенный завод, где с отвратительной педантичной тщательностью, которая растягивает это и так бесконечное утро до тонкой нити пережёванной жвачки, происходит процедура переклички каждого грешника, занесённого в километровые списки. Дальше работа, всего лишь работа, просто для всех она разная – это зависит от того, насколько весело было каждому при жизни на земле. Пожалуй, самое страшное и давящее на сознание – отсутствие какого-либо результата от проделанной работы, кроме никогда не сходящих с ладоней мозолей и боли в спинах. Можно порвать все связки в своём бренном теле, но на следующее утро ты начнёшь всё заново. И так будет всегда, даже когда вселенная закончит своё существование, взорвавшись. Ничто не способно прервать круги ада. Между всеми страдающими душами постепенно образовалась своя иерархия, вверху которой, как и на земле, оказались самые сильные и наглые, а также хитрые и просто старые, бывалые и опытные грешники, которые уже устали вести подсчёт тому времени, что они провели здесь. И всё же поддерживать свой статус и давать отпор приходится всем и всегда. Состояние непрекращающейся борьбы без возможности просто сдаться. Иуда торчит здесь целую вечность. Он привык к всеобщей ненависти, к позорной славе, преследовавшей его имя даже в Преисподней. Он не пытается искать понимания и сострадания, он чувствует себя в своей тарелке в роли грязной дворняги. Но он не был бы Иудой Искариотом, если бы его хитрость и изворотливость не помогали ему держаться на плаву и в самом последнем месте в этом мире. Практически всё время он остаётся в тени, терзаемый своими переживаниями и назойливыми мыслями, которые не дают ему спать ночами. Именно поэтому практически всё время он напивается в сомнительных заведениях и вырубается прямо там, в грязном углу, словно животное. Лицо Иисуса скрывает капюшон и длинные волосы, а плечо больно оттягивает тяжёлая сума, но он упрямо идёт вперед, не останавливаясь даже на мгновение, не сбиваясь с курса ни на миллиметр, словно натянутой нитью, связанный с местом своего назначения или ведомый внутренним компасом. Маленькой тенью Христос юркает в какой-то безликий подвал, где за железной, изъеденной ржавчиной дверью находится небольшой паб. У него нет таблички при входе, нет даже названия, этому месту не нужна никакая реклама. В нем темно, сыро, пахнет кислой рвотой и чем-то ещё таким же неприятным, но что сложно классифицировать. Однако после ароматов улицы этот запах кажется Иисусу родным и приятным. Он ассоциирует этот запах со встречами, ради которых и спускается на эту проклятую и забытую Богом землю уже пару тысяч лет. В этом пабе есть свой круг постоянных посетителей, остальные о нём попросту не знают. У каждого здесь свои цели, но у многих они пересекаются – это продажа и покупка дефицитных вещей, которые ценятся здесь выше любого золота. На земле в подобном месте было бы вполне вероятно приобрести наркотики, но в Аду несколько другие приоритеты. Несчастным страдающим душам хочется что-то по-настоящему приносящее облегчение и радость, а наркотики – это нечто синтетическое, жалкая пародия на счастье, которое они на самом деле лишь крадут. Однако алкоголь даже в Аду не потерял своей популярности как самый простой и действенный способ расслабиться и забыться. Нормальная вкусная еда всегда пользуется огромным спросом после тех помоев, ради которых нужно отстоять бесконечные очереди в общих столовых; некоторые пытаются вновь обрести связь с реальностью с помощью книг – и каждая достаточно хитрая и изворотливая душонка смогла найти свою маленькую лазейку в идеально выстроенном месте вечных страданий, чтобы хоть каплю облегчить их для себя. У Иуды такой лазейкой был Иисус.

***

В пабе было достаточно шумно – это был равномерный гул разных голосов, бессвязное бормотание, слившееся в единый фон, который составлял некий саундтрек, который как нельзя лучше дополнял эту дыру. Никто не показывал своё лицо, вокруг мельтешили лишь безликие фигуры. Иисус прошёл вглубь помещения к дальнему столику, где его обычно всегда ждали в назначенное им же время. Но в этот раз здесь было пусто, только заляпанная воском от длинной свечи столешница игриво подмигивала ему, приветствуя отражением слабого огонька. Иисус всем своим естеством не хотел находиться в этом месте, до полного тошнотворного отторжения, но он сел на скамью и задумчиво вперил взгляд в треклятую свечу. У него было плохое предчувствие. Когда к столику в полумраке подошла тёмная фигура, свеча уже практически догорела, жадно цепляясь за остатки своей короткой жизни в виде лужи воска на столе. Иисус не знал, сколько прошло времени, он даже не был уверен, что в Аду существует такое понятие, как время, он просто продолжал пользоваться привычным способом измерения данной материи. Кто-то в плотно застёгнутой куртке и натянутом на голову капюшоне опустился на скамью напротив с усталым вздохом. Иуда бросил быстрый взгляд по сторонам и только тогда откинул капюшон и грязные волосы с лица. Его глаза блеснули в практически полной темноте. Иисус с облегчением улыбнулся. – Ты пришёл, – голос Иуды выдал его ответную улыбку. – Конечно, пришёл. Иисус накрыл его руку своей. Он простил Иуду ещё две тысячи лет назад, но он знал, что бескорыстное раскаяние и самобичевание Искариота, как и уродливый шрам на шее, будут его вечным наказанием. Для этого не нужен Ад, у Иуды есть свой собственный – в его голове. Однако есть правила, которые нельзя нарушить, им подчиняются все смертные, поэтому теперь он здесь, и его Ад бесконечен. Бог знает, как Иисус по нему скучал. Он злился на Отца за то, что тот позволил Иуде действовать по небесному плану, выполнить Божью волю. Господь перепачкал его руки и душу невинной кровью. Иисус прекрасно знал, что так было предначертано, но, если бы ему выпал шанс, – он бы переписал историю заново. Их с Иудой историю. – Что Там новенького? – жадно спросил Искариот, он самый благодарный слушатель из всех, кого Иисус знает. Истории о земле помогали Иуде отвлечься от его реальности, они помогали ему немного приблизиться к Иисусу. Иисус каждый раз рассказывал ему новости с земли и Небес. Он рассказывал про остальных апостолов, которые после смерти попали в Рай, и Иуда искренне радовался, что их судьба оказалась иной, нежели его. Он рассказывал ему о человеческих ошибках и об их добрых делах, про то, как изменился мир за столько лет. Иуда улыбался впервые за долгое время, встречи с Христом были для него ценнее, чем любая еда в мире, тысячи лучших книг земли или кувшины хорошего вина. Неожиданно глаза Иисуса выцепили из темноты лицо напротив, освещенное случайным бликом умирающей свечи. Христос замолчал и нахмурился, смотря на свежий кровоподтёк, расцветающий на скуле и разбитую нижнюю губу. – Что случилось? Иуда отлично знал этот взгляд, пронизывающий насквозь. В нём было что-то нечеловеческое, что-то, что заставляло людей бояться Иисуса и верить в его внеземное происхождение. Но Иуда давно перестал вестись на все эти божественные приёмчики. – Ничего, – он ссутулился ещё сильнее, пряча запястья и ладони, натягивая на них рукава своей поношенной куртки. Иисус молчал, не отводя обеспокоенный, но властный взгляд, и внутри у него что-то окончательно изменилось, словно кто-то щёлкнул выключателем. Он знал, что Искариот никогда не расскажет ему о том, каково это – гореть в аду, какие страдания он испытывает и с какими демонами борется здесь и внутри своей собственной головы. Но видеть его таким – личное испытание для Иисуса, которое с каждым разом становится лишь тяжелее. В мыслях Христа уже долгое время зрел план, и сейчас – смотря на очередные синяки, практически неразличимые в полутьме паба, Иисус понял, что пора действовать. Он наконец осознал, что нужное время никогда не настанет – это всё оправдания его страху пойти против всех правил. Он мог вечность в тайне навещать Иуду, принося ему еду, книги, вина и свежие истории. Но Иуда был его лучшим другом, ближайшим из апостолов, и Иисус должен был помочь ему, он не считал, что тот заслуживает такого наказания. Однако путь в Рай был ему заказан. Никто не может обмануть архангелов, охраняющих райские врата, Христос как никто другой это знал. Точно так же он знал, что им нужно делать вместо этого. – Я хочу провести тебя на землю, – наконец сказал Иисус. – В скором времени. Он почти не видел лица Иуды, но его застывшие на полувдохе губы и замершие над столом руки были такими очевидными. Его трудно было застать врасплох, его любимая маска прожжённого циника сидела на нём чертовски хорошо, и ради таких моментов, как этот, Иисус готов был сделать для Иуды всё что угодно. В буквальном смысле. – Ты шутишь? – Нет, что ты, – Христос наклонился вперед, понижая свой голос до едва различимого шёпота, отчего Иуда машинально подался всем телом ему навстречу. – Тебя не пустят в Рай, но я знаю, как тебя вытащить отсюда. Я хочу убежать с тобой. Иуда медленно покачал головой, словно не веря тому, что услышал. – У тебя точно будут неприятности. Это безумие. – Безумие – это то, что ты торчишь здесь уже столько лет. Мой Отец был слишком жесток с тобой, – твёрдо ответил Иисус. Он видел, что Иуда не согласен. Он знал, что тот принял своё наказание без ропота и сопротивления, он принял его ещё тогда, когда закинул на шею петлю. Он сам судил себя и сам вынес себе приговор. Но Иисус свято верил в то, что никто не может быть справедливым судьёй для самого себя. Люди либо слишком лояльны по отношению к себе, либо наоборот – слишком критичны, в таком деле не отыскать трезвого взгляда. Иисус решил взять на себя ответственность и разжаловать приговор Иуды, пускай и только в своих мыслях. Иуда упрямо молчал. Ему нечего было ответить, либо он просто устал спорить с Иисусом об этом. В любом случае Христос знал, что тот пойдёт за ним куда угодно. Иуда всегда был таким, он был привязан к Иисусу сильнее, чем когда-то к собственной матери. – Жди моего знака, как и всегда. Я приду и заберу тебя уже в следующий раз. Слышишь? Мы сваливаем отсюда.

***

С каждым новым шагом, отдалявшим Иисуса и Иуду от Города, их плечи расправлялись, словно с них исчезал невидимый груз; их лёгкие раскрывались сильнее, пытаясь вобрать в себя как можно больше воздуха, который становился чище и свободнее. В какой-то момент Иисус взял Иуду за руку, видя его некоторую робость и волнение, и тот посмотрел на него с благодарностью, сжав тонкую ладонь в своей. Они выскользнули из Города ночью, сквозь маленькую дыру, о которой не знал никто, кроме Иисуса. Они долго бежали, так, что кровь стучала у них в ушах, а сердце в горле. Христос отлично знал, что, если в его идеально продуманном плане изменится хоть одна незначительная на первый взгляд деталь – они обречены. Иуда обречён. Все надежды, кропотливо засеянные им и бережно взращённые, разлетятся будто карточный домик от лёгкого порыва ветра. И понимание этого заставляло его лишь крепче сжимать чужую руку. Оно добавляло ему сил, словно он спортсмен, уже увидевший финиш впереди, так близко, что дыхание спёрло от счастья. Он знал, что у него нет права на ошибку. Когда они достигли нужного места, Иисус улыбался. Он понимал, что это было одно из самых правильных решений в его жизни, и единственное о чём он жалел – что он принял его так поздно. Но теперь всего один шаг отделяет Иуду Искариота от свободы, а Иисус сделал то, что и должен был сделать лучший друг. – Закрой глаза. Тихий шелест деревьев, практически полная луна в безоблачном небе, запах земли и травы в безветренном воздухе. Именно сюда, в сердце небольшого смешанного леса и вела лазейка, которую две тысячи лет назад нашёл Иисус в отчаянном стремлении отыскать путь к Иуде, покончившим с собой после совершённого предательства. Теперь они стояли на этой земле вдвоём, словно не было этих долгих лет, словно всё было по-старому, словно они имели на это право. Под ногами негромко треснула ветка, а вдали запела птица. Иуда распахнул глаза в безмолвном изумлении, он отшатнулся от Иисуса, поднимая голову, будто пытаясь увидеть и небо, и деревья, и звёзды – всё сразу. В его душе давно дотлели последние угольки надежды, что однажды в его радужках вновь отразится земное небо, которое оставалось с ним лишь во скомканных редких снах, которые каждый раз ускользали, сколько бы он ни пытался поймать их, задержать ещё хотя бы на мгновение. Теперь же оно было настоящим, бесконечным и прекрасным – в нём тонули звёзды, и казалось, будто до него можно дотронуться, чтобы наконец поймать и никогда больше не выпустить из рук. Как и тёплый воздух, траву под ногами, шершавые стволы деревьев и теряющуюся вдали тропинку, которая могла вести куда угодно, но только вперёд, а никак не обратно вниз, туда, где не было ничего кроме смерти. Жизнь. Здесь царила абсолютная и полная жизнь. Иуда упал на колени прямо на землю, и его плечи дрогнули в беззвучном рыдании. – Господи, посмотри! Посмотри, какое всё красивое! Какое всё живое! – он зажмурился, позволяя горячим слезам скользнуть по его щекам, вдыхая полной грудью пряный воздух. Его голова кружилась от такого количества кислорода, и он не мог сдержать улыбки, такой широкой, что сводило скулы с непривычки. Ему было плевать, насколько странно он может выглядеть со стороны, на пару мгновений он забыл даже про Иисуса, который всё это время стоял рядом и молча наблюдал за действиями Искариота, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть, не нарушить этот момент, который по праву принадлежал одному Иуде. – Разве я достоин спасения? – внезапно прошептал Иуда в тишине, так и не поднявшись с земли. Теперь он смотрел на Христа мокрыми от слёз глазами. Иисус потом ещё долго вспоминал этот взгляд, который отпечатался у него в сознании яркой картинкой. Эти чистые эмоции, такие противоречивые, столкнувшиеся в одном человеке в один момент. Полное, безграничное счастье и абсолютное раскаяние без веры в собственное прощение. – Любой, кто раскаялся, достоин, – искренне ответил Иисус. И в этот раз он как никогда сильно хотел, чтобы Иуда ему поверил.