Откровение 21:4

– И это всё в твою честь? Иуда пытался вобрать глазами всю полноту открывающейся перед ним картины, но ему приходилось высоко задирать голову и часто моргать от солнечного света, отчего картинка дробилась, а впечатление смазывалось. Но храм был огромным. Готические шпили взмывали ввысь, разрезая синеву летнего неба, будто пытаясь достать до небес и проткнуть облака насквозь. Иисус просто улыбнулся в ответ, смущённо опуская ресницы. Иногда это поистине сильно сбивало с толку, эта черта его характера. Порой он мог быть твёрдым и властным – если дело касалось чего-то важного, никто бы в здравом уме не стал бы ему перечить в такие моменты. Большую часть времени он был спокойным и задумчивым, словно решал в голове вопросы вселенского масштаба. Но в те мгновения, когда он улыбался так мягко и застенчиво, у Иуды всегда пропадали даже малейшие сомнения в его божественном происхождении. Это было настоящим чудом – то, что он вообще способен выглядеть настолько по-детски трогательным и невинным. Иисус всегда был загадкой для Иуды Искариота. До самого входа в храм Иуда шёл, не опуская головы и даже, кажется, не моргая, настолько его поразили размер и красота этого здания. Базилика Святых Питера и Пола была построена полностью из белого камня, величественная и массивная, она привлекала взоры всех проходящих мимо людей, возвышаясь над ними. Восемь симметричных шпилей взмывали ввысь, с двух сторон обрамляя основную башню с крестом, покоящимся на верхушке остроконечного купола. Взойдя по ступеням к главному входу, любой человек, будь то горожанин или член духовенства, обязан испытать личностный кризис, ощущая себя мельчайшей пылинкой у дома Божьего. Таков был очевидный замысел архитекторов, и справились они с ним на отлично. Возможно, даже слегка перестарались. Иуда уставился в белую стену перед собой, которая при ближайшем рассмотрении оказалось сероватой от времени и пыли. Он принципиально не стал больше поднимать взгляд после приступа головокружения и лёгкой тошноты. Он никогда не видел ничего прекраснее. Однако Иуда ошибался. Изнутри базилика была ошеломляющей. Высокие арочные своды, колонны, витражи и длинные ряды пустых скамеек. Тёплый свет, тёплый воздух, алтарь и цветы. Всё настолько большое и просторное, словно сначала было построено это здание, а только затем остальной город, как дополнение к нему. Будто завороженный, Иуда шагнул к одной из стен. Его взгляд миновал барельеф в виде ангелочка, смиренно сложившего руки. Лицо ангела отражало умиротворение, спрятанное под прикрытыми веками. Падающие сквозь витраж лучи дневного солнца оживляли скульптуру, заставляя свет играть с камнем, отчего тот дышал. Камень становился кожей, и веки ангела трепетали, а зрачки, вероятно скрытые под ними, едва заметно дрожали. Стряхивая наваждение, как невидимую паутину, Иуда перевёл глаза на источник света. Цветное стекло безжалостно дробило солнце на куски, свет рассеивался, подсвечивая пылинки, словно алмазную пыль. Спокойствие витало в воздухе, но морщинка между сведённых бровей Искариота лишь углубилась. Чуть выше ангела, на фреске был Он. У Него было другое лицо, но Иуда не смотрел туда, он видел лишь кровь и гвозди. Терновый венец и крест. Ангел казался грубой насмешкой в своём блаженном спокойствии. Высокие своды внезапно стали ближе, а воздух закончился. Иуда оказался в вакууме. Он слышал только крики толпы, он видел только чужую невинную кровь, и она была везде, она была на его руках. Расцветала уродливыми кляксами на его ладонях, пока люди кричали всё громче и злее. Когда крики стали совсем оглушающими, они сложились в слова. Не те жестокие слова, которые Иуда слышал в тот день. Они изменились, превратившись в его собственное проклятье. «Убийца!», скандировали голоса, лишь обретая чёткость и слаженность. Иисус нашёл его на ступенях у храма, он казался маленьким и малозначительным, как и все в этом месте. Словно это здание забирало у людей ту небольшую важность, которой они обладали, превращая их всех без исключения в потерявшихся детей. Молчание явно затягивалось, но Иисус не спешил его прерывать. Он ждал. – Зачем? – наконец спросил Иуда. – Они извратили идею. Искариот мрачно уставился на свои ноги, его брови дрогнули, вновь сходясь на переносице после секундного раздумья. Его лицо всё ещё было бледнее, чем обычно, но размеренное дыхание не выдавало секретов. Словно никто не терял контроль под куполом базилики. – Я жил мечтой не об этом и хотел вовсе не этого, – продолжил Иисус. – И даже несмотря на масштабы, сейчас, как и во время нашей жизни, совсем мало тех людей, которые истинно веруют, понимая суть моего посыла. Но они есть всегда, и в этом надежда на спасение. – Ты заслуживаешь этих дворцов, – ответил Иуда, но хоть на его губах и появилась несмелая улыбка, в его глазах можно было увидеть совсем другие слова, которые он затолкнул глубоко, чтобы не порезать горло. Их отражение мелькнуло и погасло, но этого мгновения было достаточно, чтобы Иисус прочитал их по слогам. И тоже промолчал.

***

– А вы уже впустили в свою жизнь Иисуса, нашего спасителя, Христа? – пожилая женщина у ступеней храма с доброжелательной улыбкой протянула Иуде какой-то буклет. – Откуда они узнали? – вздрогнул Иисус, по-ребячески хватая Иуду за руку, словно и в правду испугавшись. Его глаза широко распахнулись, но крошечная усмешка, прячущаяся в уголках губ, выдала его, когда он резко потянул Искариота за собой в нелепой попытке спрятаться за фигурно выстриженными кустами. Замешательство на лице Иуды сменилось на улыбку, и он не выдержал и рассмеялся. Это стало неожиданностью для него самого, звук собственного смеха прозвучал непривычно и странно. Он прорезал воздух, как первая молния предгрозовое небо. Тогда Иуда понял, что смеялся впервые за две тысячи лет.

***

Светлые невесомые волосы, словно лучики солнца собрали в лохматый хвостик, взлетали вверх и вниз, будто стремясь улететь обратно на волю в огромное небо. Раз-два. Три-четыре – скрип качелей, отсчитывающий взлёты и падения. Детская площадка в пустом дворе, только девочка лет шести, влюблёнными глазами смотрящая в небо. Изношенные, выцветшие за лето ботиночки, бывшие когда-то красными, раскачивались в такт движениям ног, отчего висящий на последней нитке белый цветок, раньше украшавший застёжку-липучку тоже взлетал и плавно опускался назад. Только он отчего-то делал это грустно, а вовсе не задорно, как будто знал, что каждый такой полёт приближает его к вероятности быть утерянным в пыли. Раз-два. Иуда грелся на солнце, как довольный кот. Он выглядел умиротворённо, и Иисус любовался им. На нём даже не было шарфа, и Иисус злился на себя за то, что не заметил, когда тот его снял. Правда злился он всего пару мгновений, потом снова начал смотреть, изучая. Это было подглядыванием на самом деле. Это было хуже, чем наблюдать за человеком, когда тот моется или переодевается. Иуда был такой открытый, что страшно дышать, потому что малейшая оплошность, и он закроется обратно. Иисус думал о том, что его Отцу было бы за него стыдно, но продолжал смотреть. Шрам выделялся на фоне кожи, уродливый, красноватый, будто всё ещё свежий и опухший. Страшный, как причина его возникновения. Таких шрамов нет у живых. Не в таком месте, не такой глубины. Резкий звук удара, прорвавший пелену тишины плач, и Иуда закрылся, распахнув глаза. Он мгновенно вернул контроль, стряхивая с себя минутную слабость. Слетевшая с качелей девочка плакала во весь голос, оглушённая своей болью. На её щеке расплывалась свежая ссадина. Девочка так и осталась лежать на земле, одна нога изогнута под неестественным углом. Не дожидаясь реакции Иуды, Иисус подошёл к ней и склонился над ребёнком. – Эй. Привет, – лёгкое прикосновение руки ко лбу, и плач резко оборвался. Девочка с удивлением смотрела на мужчину, в распахнутых глазах блестели слёзы. На щеках остались только мокрые солёные дорожки. Боль исчезла. – Ты что, с ума сошёл? – в голосе Иуды была отчётливо слышна паника. Первое, что Иисус увидел, повернувшись к нему – это шарф на шее. – Что, если кто-то увидит? Настала очередь Иуды хватать Иисуса за руку и тащить куда-то за собой, только на этот раз Искариот выглядел как никогда серьёзно. – Здесь никого нет! – возразил Иисус, при этом позволяя Иуде уводить себя всё дальше от девочки. – Я однажды уже совершил ошибку, и больше не позволю людям забрать тебя. Иисус закрыл уже открывшийся для дальнейших возражений рот.

***

Иуде было сложно отказаться от вредных привычек, образовавшихся в течение его жизни и смерти. Его мучали ночные кошмары, а тревожность никуда не исчезала и с восходом солнца. Он полностью признал свою слабость, когда попросил Иисуса дать ему возможность расслабиться. – Серьёзно, тот самый старый трюк? – Ты видел цены на алкоголь? – вопросом на вопрос ответил Иуда, скрещивая руки на груди. – Было бы глупо тратить на него деньги. Когда есть ты. Иисус покачал головой, сдаваясь практически сразу, поупрямившись скорее для вида. Он не нуждался в алкоголе или других наркотиках, но ему было несложно сделать что-то для Иуды. Ему было важно делать что-то для Иуды. В конечном итоге они пили вместе. Иисус любил вино, ему нравился терпкий и изысканный вкус на кончике языка. Иуда любил вино за головокружение и возможность хотя бы на время перестать думать. Он не был эстетом, он любил любой алкоголь способный вызывать у него опьянение, но рядом с Иисусом ему хотелось ощущать себя достойным чего-то лучшего. Они сидели рядом на диване. Иуда был уже пьян, и ему нравилось это. В этом состоянии всё ещё присутствовало отчаяние, но уже без резких углов. Сглаженное и спокойное. Привычное и потому чуть ли не родное. Он провёл с ним две тысячи лет, и это больше не открытая истекающая кровью рана, теперь она медленно гниёт. Иуда хотел бы знать, пьян ли Иисус, и может ли он вообще опьянеть, но, как и всегда, Христос не поддавался его попыткам понять и изучить. Это была его прерогатива, Иисуса, – изучать людей, читать их, словно открытые книги. Иуда сидел, развалившись, расслабленный и сонный, резонируя со словами Иисуса, несмотря на то что даже не понимал их смысла. Он смотрел на него, как смотрел всегда во время проповедей и учений на Земле. Боясь моргнуть или слишком громко вдохнуть. – Ты меня вообще слушаешь? – словно сквозь толщу воды наконец смог пробиться чужой голос, вырывая Иуду из оцепенения. Конечно же, он не придумал, что на это ответить, кроме банального: «Что?», выставляя себя ещё глупее в этой ситуации. Вместо того чтобы рассмеяться или разозлиться, Иисус улыбнулся. Но в этой улыбке не было насмешки, она была чистая и простая, без каких-либо скрытых смыслов. А потом он взял лицо Иуды в свои ладони и поцеловал его. Искариот никогда не думал, что умеет настолько быстро трезветь. Всё спокойствие улетучилось из его крови вместе с алкоголем, как только чужие губы коснулись его губ. Это не было магией или волшебством, это было страшнее, чем споткнуться на краю пропасти и зависнуть в нелепой позе, пытаясь удержаться на земле. Иуда не хотел отталкивать Иисуса, но его тело больше не подчинялось ему, потому что мысленно он оказался в своём худшем кошмаре, который преследовал его уже две тысячи лет. Тот самый день, который перечеркнул для него всё, Гефсиманский сад и одна огромная ошибка, которую невозможно исправить. Если бы Иуда мог убежать, он бы убежал, словно испуганный мальчик, которым он и является на самом деле, но его хватило только на несколько шагов в сторону двери. Как Иисус может совершать настолько неправильные поступки, когда он знает и видит всё? – Подожди! – в незыблемом спокойствии Иисуса что-то сломалось, и он тоже вскочил, в два шага сокращая расстояние между ними двумя. Его прикосновения должны были приносить покой, но Иуду обожгли его руки. Он застыл, словно пойманный в ловушку зверёк, и Иисус вновь увидел его обнажённым, без привычной маски, за которой не видны эмоции, и это была одна из причин ужаса в глазах Искариота. Иисус давно не видел его настоящим настолько близко. – Всё в порядке, – спокойствие вернулось в голос Христа почти мгновенно, его взгляд потеплел. – Всё в порядке, – повторил он, словно пытаясь передать это чувство телепатически. Он прижал к себе Иуду, не чувствуя никакого сопротивления. Они стояли так несколько долгих минут, пока Иуда наконец не обернул свои руки вокруг Иисуса, сдаваясь. Он ещё не осознавал, насколько много это будет значить.