thank you soooo much

— Чанбин, да где твой парень? Я уже устала ждать, он опаздывает на полчаса! — тараторит Чжихё, нервно стуча пальцами по столу, и смотрит куда-то мимо. — Он не мой парень! — шипит в ответ Чанбин, чувствуя внезапный прилив ярости. Чжихё поворачивается к Чанбину и смотрит ему в глаза. Она иногда так делает: медленно, как в ужастиках, поворачивает голову, приподнимает брови, ловит своими глазами его. Она вроде как и не говорит ничего, но ей и не надо, в принципе, Чанбин всё равно чувствует себя так, будто сказал только что величайшую на планете глупость. Он может быть сколько угодно уверен в своих словах, но в тот момент, когда Чжихё вот так на него смотрит, он даже в своём имени не уверен. Она выдерживает визуальный контакт ещё несколько секунд, после чего неодобрительно качает головой и закатывает глаза. — Я не спрашивала, твой ли он парень, я спросила, где он. — И откуда мне это, по-твоему, знать? — Чанбин чувствует, как его лицо вспыхивает от злости. Конечно, он знает, где Хёнджин. Чжихё цокает языком и поднимает аккуратное запястье, глядя на обёрнутые вокруг него часы. — Ещё десять минут — и я выкидываю его из студкомитета, — деловито утверждает она и откидывается на спинку кресла, скрестив руки на груди. Лицо Дахён если и выражает испуг, то председательница этого, очевидно, не замечает. Чанбин корчится — ему из-за этих слов, на самом деле, намного более некомфортно, чем он хотел бы признать, и парень ёжится в своём стуле и отворачивается в другую от Чжихё сторону. Он пытается ещё какое-то время не дать словам, что роятся в груди, вырваться наружу, но в итоге сдаётся, и, не глядя на председательницу студкомитета, бормочет себе под нос что-то о том, что это же первый раз, когда Хёнджин так задерживается, поэтому она, наверное, возможно, слишком строга с ним. Он знает лучше всех, насколько жалко звучит со стороны, но ничего поделать с собой не может. Чжихё поворачивается в его сторону. Он не видит, но чувствует её взгляд лопатками. Она снова цокает языком и цедит: — Ты разберись, парень он там тебе или нет. Чанбин хмыкает: конечно, он понимает, о чём Чжихё говорит, и та знает, куда бить, чтобы было больнее. Он бы хотел съязвить в ответ, сказать что-то метко-гадкое или бросить в девушку катушку скотча, одиноко валяющуюся на столе рядом с ним, но не видит смысла — Чжихё плевать хотела на все его обиды с высокой колокольни. Чанбин смотрит, как Чеён, сидящая напротив него, наматывает на палец прядь огненно-рыжих волос, и опускает голову на сложенные в замок на столе руки. Хёнджин ему, вообще-то, не парень, и технически, и практически, и каждый раз, когда его сердце ёкает на этих мыслях, Чанбин мысленно шипит «заткнись». Каждый раз, когда он находит среди тонны своих чёрных футболок одну из тех, что в своё время на правах бойфренда спёр из шкафа Хёнджина, вместо того, чтобы сделать над собой хоть какое-то усилие, Чанбин шипит своему глупому сердцу «заткнись». Каждый раз, когда Хёнджин наклоняется над Чеён и шепчет ей что-то на ухо, улыбаясь, Чанбин сжимает футболку на груди в кулак и шепчет «заткнись, пожалуйста». Каждый вечер, когда Чанбин пытается не плакать, глядя на их старую совместную полароидную фотку, он шепчет своему сердцу «заткнись», а почти каждое утро, когда перед парами на собрании студсовета Чжихё спрашивает, где его парень, он шипит «заткнись» и сердцу, и ей. Хёнджин в тот день всё-таки приходит на собрание, опоздав на сорок минут, и падает на стул рядом с Чеён, скомкано извиняясь; Чжихё осуждающе смотрит на него, вставая со своего кресла, и начинает собрание. Хёнджин убирает с покрасневшего мокрого лица волосы и закидывает тихонько хохочущей с какой-то его шутки Чеён руку на плечо, очевидно, не обращая никакого внимания на отчитывания Чжихё. Он смотрится в телефон соседки по парте, растрёпывает по лбу чёлку, пока та что-то рассказывает, и парень улыбается. Он неожиданно и очень резко поворачивается в сторону Чанбина, и когда их глаза встречаются, улыбка пропадает с его лица. Со отворачивается от него в ту же секунду, фиксируя взгляд на книжном шкафу в углу комнаты. «Заткнись, заткнись, заткнись» — бормочет он себе под нос, пока не замечает, что в нём уже которую минуту пропаливает взглядом дыру взволнованный Феликс.

***

Югём говорит Чанбину, что он «сам виноват» так, будто Чанбин не говорил это сам себе на протяжении тех двух месяцев, что прошли с момента их с Хёнджином расставания. Он просыпался с этой мыслью каждый день и засыпал с ней же, он твердил себе «ты во всём виноват сам» каждый раз, когда видел Хёнджина на вечеринках, в холле университета, на собраниях студкомитета, на улицах города. Он знал и без Югёма и без кого бы то ни было другого на свете: он виноват во всём, они расстались из-за него, он взял в свои руки молоток и щедро приложил им о своё собственное сердце, своими ногами растоптал его куски, он и так прекрасно это знал, и в лишних напоминаниях не нуждался. Только какой это всё имело смысл? Он виноват или Хёнджин, ссорились они или не ссорились и было ли из-за чего ссориться — какое всё это теперь имело значение, если они уже расстались? Какая разница, кто в чём виноват, если Чанбин уже забыл, как звучит его имя из уст Хёнджина, если он не может больше вспомнить ощущение его рук на своей коже и его дыхания на своих губах? В тот момент, когда Чанбин понял, что Хёнджин больше не смотрит на него так, будто старший в своих глазах держит целую Вселенную, он понял ещё и вот что: когда он сказал «между нами всё кончено», это было именно то, что он имел в виду. Между ними всё кончено, и это сказал Чанбин, и он был к этому готов, так почему именно он никак не мог к этому привыкнуть, почему он каждое утро просыпался от холода, а не от будильника, и всё ещё видел Хёнджина в каждом своём сне? Почему каждый раз, когда Чжихё спрашивала у Чанбина, где его парень, ему хотелось выдрать из своей груди искалеченное и всё не заживающее сердце руками и бросить его на пол, лишь бы не чувствовать его больше? И почему каждый раз, когда он видел руки Хёнджина на чужих бёдрах, ему хотелось кричать, сидя в самом дальнем углу комнаты в клубке, чтобы ему никто не мешал? Чанбину уже по факту ничего не казалось реальным. Ему казалось, что всё, что с ним происходило, было какой-то злой шуткой, и что он вот-вот проснётся, потрёт сонные глаза ладонью и прижмётся к Хёнджину, лежащему совсем рядом, ещё ближе. Он мог поклясться, что в такие моменты всё ещё чувствует его запах, его тепло, и тогда он понимает, что это единственное, что ему в жизни так сильно не хочется терять. Вот только в реальности Чанбин уже всё потерял: и Хёнджина, и его запах, и тепло. Больше у него никого не было, кроме себя и их старой совместной полароидной фотографии, которую он который месяц хранил в коробке под кроватью.

***

«Заткнись», — Чанбин душит в себе это слово, пока трясущейся рукой укладывает фотографию на её место и засовывает коробку под кровать. Вытягивая ноги, он ложится на мягкий пушистый ковёр и смотрит на белый потолок, шумно втягивая воздух. Он лежит так ещё какое-то время, и даже не замечает, сколько, пока его живот не начинает урчать, заглушая его мысли (заглушая голос Хёнджина в его мыслях). Его телефон, лежащий на одном и том же месте с самого утра, уже несколько минут разрывается сообщениями, но он не спешит их открывать — экран высвечивает название их чата с студкомитетом. «Да он снова страдает по своему Хёнджину» — успевает он увидеть последнее сообщение, отправленное, наверняка, Чжихё, прежде чем с уставшим вздохом нажать на кнопку блокировки. Хёнджин ведь тоже состоит в этом чате. Он достаёт из рюкзака кошелёк, надевает куртку и кроссовки — если он сейчас же не купит себе поесть, то, вероятно, умрёт от голода, и его слишком сильно пугает то, что его это не пугает. В конце концов, он ненавидит свою жизнь всё больше с каждой фразой, покидающей рот Чжихё. Чанбин искренне скучает по временам, когда он наслаждался работой в студеченском комитете. Возможно потому, что шутки Чжихё не прожигали в его сердце дыру, возможно потому, что, даже если бы и прожигали, то он бы мог пожаловаться Хёнджину, и тот бы точно что-то сделал, возможно потому, что тогда они все вместе делали что-то действительно полезное, а не просто протирали штаны на казённых стульях. Минхо говорит, что Чанбин умрёт раньше времени, если продолжит есть рамён в таких количествах, только вот едва ли Со его слушает. Он перекладывает разноцветные пачки с рамёном в корзину, когда что-то внезапно касается его плеча. Он реагирует моментально, поднимая руку и с силой ударяя ею по чужой. Человек сзади него шипит и отпрыгивает назад, и только тогда Чанбин поворачивается, готовый нанести ещё один удар вдогонку. Перед ним стоит, прижимая к себе ушибленное запястье, Хёнджин и смотрит на парня взглядом обиженного котёнка. — Хёнджин, — выдыхает Чанбин и разворачивается. Первый его инстинкт — бежать в лес и рыть себе могилу, но он игнорирует его и несмелыми шагами направляется к следующему отделу. Он прогоняет мысли о Хёнджине (и его руке на своём теле) из головы ровно до тех пор, пока не чувствует вес чужих рук на обоих своих плечах. Пальцы Хёнджина цепляются за его худые плечи настолько крепко, что Чанбин немного подаётся назад. Выдыхая, он закрывает глаза и медленно считает до трёх. («Заткнись, заткнись, замолчи»). — Я же снова тебя ударю, Хёнджин. Он убирает руки и подходит ближе. — Чанбин… — Не говори ничего, — перебивает его Со. Перспектива необходимости разговора пугает его до слабости в коленках. Он не сможет, поэтому надеется, что Хёнджин попытает удачи и пойдёт по своим делам. По своим каким-нибудь клубным делам с другими парнями или девушками. Пожалуйста. (Конечно, это не то, чего он на самом деле хочет). — Чанбин, пожалуйста, послушай, нам нужно поговорить, — говорит Хёнджин. Чанбин бы сказал, что его сердце разбилось на этих словах, если бы там было чему разбиваться. В любом случае, Хёнджин царапал только начавшие заживать раны и присыпал их солью. Чанбин поворачивается и смотрит парню в глаза. — Нам не о чем было говорить предыдущие два месяца, — говорит он, выдержав небольшую паузу, — с чего ты взял, что теперь есть? — он чувствует, как дрожит его голос и надеется только, что этого не слышно со стороны. Хёнджин поникает. — Чанбин, — он пытается начать заново, — ты меня неправильно понял. «Я знаю», — хочет кричать Чанбин. «Я знаю, что я не так понял, я знаю, что я виноват, я знаю, что это я позволил всему этому случиться». Он так сильно хотел бы сейчас это закричать, хотел бы обнять Хёнджина, хотел бы расплакаться и наконец-то перестать чувствовать боль. Это бы он и сделал два месяца назад, но сейчас уже поздно, поэтому: — Какая уже разница? — выплёвывает он и разворачивается, быстрым шагом направляясь к кассе. Минхо бы, наверное, сказал, что Чанбин сам не даёт своим ранам заживать, заново раскрывая лишь затянувшиеся шрамы, что он постоянно делает себе хуже самостоятельно, и будет прав, но Минхо здесь нет. Да и какой в этом смысл? Чанбин бросает быстрый взгляд на то место, на котором оставил Хёнджина, и не даёт себе думать слишком долго о том, почему тот остался стоять.

***

Иногда Чанбин правда чувствовал себя так, будто всё это было зря (а это правда было), что возможно, было бы лучше, не строй он из себя королеву драмы, не делай из себя жертву. Возможно, так было бы легче и для него, и для Хёнджина, и для всех, кто было вынужден наблюдать их беспорядочное расставание. Возможно. Но потом он вспоминал их последние дни — месяцы — вместе. Вспоминал, как они танцевали друг вокруг друга на цыпочках, не знали, как себя вести и что делать, не знали, что будет уместно, а что — нет. Странно было думать о том, что если бы они тогда не поссорились (из-за Чанбина, очевидно), то, возможно и не расстались бы (с другой стороны, Чанбин бы всё равно нашёл способ разрушить эти отношения). За то время, что прошло со дня их расставания, Чанбин слышал много вопросов. Почему, как, что случилось, что он сказал, а ты что, а как же вы теперь будете общаться, а что же теперь будет. Два месяца назад Чанбин бы дрался на ножах с каждым вопросом, бился бы насмерть, падал грудью на амбразуру. Но чем больше было вопросов и вопрошающих, тем меньше ему этого хотелось, и тем меньше хотелось отвечать. За вопросами, конечно, всегда шли обвинения, упрёки, причитания и почти всегда — в сторону Чанбина. Конечно же, все они, видящие счастливых Хёнджина и Чанбина, считали, что Чанбин собственными руками всё разрушил, растоптал их отношения и плюнул сверху. Плюнул, конечно, в душу Хёнджина. Может, так на самом деле и было, может, они были правы. А может и нет. По иронии судьбы Феликс был единственным, кто (до определённого момента) не задавал вопросов. С Феликсом было просто — он, приехавший в Корею совсем недавно и уже после расставания Чанбина и Хёнджина, ничего ещё не знал и, казалось Чанбину, не очень-то и хотел знать. С Феликсом было просто, потому что он не был независимым судьёй, не был понятым или комментатором, был рядом не для того, чтобы послушать и сделать вывод. Он был рядом, чтобы помочь Чанбину отвлечься, помочь ему наконец-то забыть (хотя бы на несколько часов) о том, какой он ужасный человек, и как, наверное, страдает Хёнджин. Иногда Феликс приходил к нему домой с четырьмя банками пива — просто так, без предупреждения, без приглашения и Чанбин почему-то никогда не был против. С Феликсом можно было поговорить о текущей ситуации в стране и о тупой домашке по экономике, о самом вкусном виде мороженого и о вреде пластмассовых трубочек для питья, о том, что лучше класть в суп, чтобы было острее и о том, какая часть Гарри Поттера интереснее. Но самое главное — с ним можно было не говорить о Хёнджине. Не говорить о нём вообще, не упоминать, не думать, ничего не объяснять и не оправдываться. — Слышишь, Чанбин, — дёргает его Феликс, глядя куда-то вдаль, когда они сидят на набережной и пьют дешёвый джин-тоник из стаканов для колы с этими дурацкими пластиковыми трубочками. — Я так понял, это чувствительная тема… ну, по поводу Хёнджина. Чанбин морщится — всё-таки он эту гадость больше пить не будет, тем более из таких стаканов. — Да, — отвечает он коротко и ёмко, и морщится, мысленно наблюдая, как перед его лицом закрывается последняя дверь, в которую можно было войти, не вспоминая о Хёнджине. В конце концов, это должно было случиться рано или поздно, Чанбин знал. Феликс понимающе хмыкает и тянет из стакана джин-тоник. — Я просто думал, почему все так шутят, — внезапно продолжает он и, замявшись, добавляет: — точнее, не все, а Чжихё. Чанбин невесело ухмыляется. — Чжихё так шутит, потому что может, — выплёвывает Чанбин и слышит в своём голосе плохо скрываемую агрессию. Слышит и понимает, что Феликс её чувствует, но всё равно ничего не может с ней поделать. — Мне просто было интересно, — снова задумчиво рассуждает Феликс, — она иногда так говорит, будто вы, знаешь, — парень мнётся с ноги на ногу, подбирая слова, — будто вы правда вместе, ну, или были вместе, — и неловко смеётся. По ощущениям всё это предложение для Чанбина — как отодрать со свежей раны пластырь. Он вздыхает картинно и ставит стакан на землю, чтобы не было видно, как у него трясутся руки. — Мы и были, — отвечает он, не глядя на Феликса, и думает о том, как, наверное, жалко это звучит из его уст. Феликс охает и выпучивает глаза — Чанбин наблюдает за этим боковым зрением. — То есть, вы встречались? — уточняет он, вытягивая губы буквой «о». Чанбину хочется обиженно хмыкнуть, развернуться и уйти, но он стоит, оперевшись на перила, и не двигается. — Год и два месяца, — неожиданно для себя отвечает он, и сам поражается. Год и два месяца — ровно столько длилось самое лучшее и самое худшее время в его жизни. Феликс молчит, только открывает рот и глаза шире, комично, как в мультиках. — Я бы никогда не догадался, — наконец говорит Феликс. — Вы кажетесь такими разными. Теперь молчит Чанбин. Поднимая с земли свой стакан, он залпом опустошает его и бросает в сторону стоящего рядом мусорного ведра. Во рту остаётся гадкое послевкусие, но он, в принципе, не особо обращает на это внимание. — А как это случилось? — спрашивает Феликс после долгой паузы. Спрашивает, потому что не понимает, почему стакан Чанбина лежит на земле и почему старший прячет руки в карманы, почему не смотрит на Феликса и почему так шумно дышит. Спрашивает, потому что искренне хочет знать. А у Чанбина нет тормозов. — Как случилось что? — поэтому он строит из себя дурака вместо того, чтобы клеить пластырь обратно на рану. — Как вы… расстались? — поясняет Феликс почти шёпотом, будто говорит о чём-то опасном, запрещённом, и Чанбин усмехается — до того это всё напоминает ему дешёвую комедию. — Не сошлись характерами. Проходит какое-то время, прежде чем Феликс реагирует. Он смотрит на Чанбина так, будто тот — ребёнок, который споткнулся о собственную ногу и теперь не может встать без помощи взрослых. Чанбин, конечно, понимает. Все ждут драмы, а получают сухое «не сошлись характерами». — Серьёзно? — шепчет он спустя несколько минут. Чанбин вздыхает. «Заткнись» — шепчет он еле слышно и пытается не плакать. Но пути назад нет, а первый шаг к пропасти сделал он сам. — Да, — отвечает он, отпивая джин-тоника из чужого стакана, и смотрит на Феликса. Напиток неприятно жжёт горло, но Чанбин не обращает внимания. — Такое бывает, когда… когда думаешь жопой, а не головой. И вряд ли его голос звучит так же беззаботно, как ему кажется, и вряд ли Феликс не заметил, как он дрожит. Щёлкая закрывающейся челюстью, Феликс снова замолкает. Чанбин разворачивается спиной к перилам и, съезжая вниз, садится на холодный асфальт, накрывает ладонями лицо. — Я так понял, я это зря спросил, — шепчет Феликс, садясь рядом. Чанбин кивает, поднимая голову, и смотрит на Феликса — слёзы блестят в свете фонарей.