thank you soooo much

Чанбин сидел на кровати и пытался восстановить дыхание, Минхо, сидящий рядом, пытался помогать. Плохо получалось у обоих, но они не сдавались. Рука Минхо гуляла туда-сюда вдоль позвоночника Чанбина, он шептал парню что-то на ухо, и спустя какое-то время его дыхание всё же выровнялось, он перестал трястись и тяжело вздохнул, плюхнувшись на кровать на спину. — Ты знаешь, — начал Чанбин, — мне казалось, что этот раз я точно не переживу. — Тебе каждый раз так кажется, — ответил Минхо и покачал головой. В комнате повисла тишина. — Теперь ты расскажешь об этом Хёнджину? — спросил Чанбин еле слышно. Минхо повернул голову в сторону младшего и посмотрел ему в глаза. — Я? — парень ткнул пальцем себе в грудь. — У меня на это нет никакого права. А ты расскажешь об этом Хёнджину? Чанбин вздохнул и сел на кровати. — Я хочу. Ли покачал головой. — И сколько ты собираешься молчать? До тех пор, пока твой организм не решит внезапно до смерти напугать его этой штукой, когда он меньше всего будет этого ждать? Чанбин фыркнул. — Может, ты думаешь, что меня это до смерти не пугает? — Ты же знаешь, что я не это имел в виду, — Минхо посмотрел вверх. — В отличие от него, ты хотя бы знаешь, что это такое. — Знаю, — согласился Чанбин. — А ещё я знаю, что мне нужно ему сказать. Я просто… не могу. — Да-да-да, я знаю всё это дерьмо и без твоих рассказов: ты боишься что мистер пёрфект, готовый убивать за одно плохое слово в твою сторону, внезапно разлюбит тебя, если ты расскажешь ему, что у тебя панические атаки и депрессия. Всё это я уже слышал. — Нет, Минхо, ты не понимаешь, — тут же запротестовал Чанбин, — не в этом де– — Но знаешь что? — перебил друга Минхо. — Я не знаю, как за всё время ваших отношений он не обратил повышенное внимание на всё то говно, что происходит в твоей голове, но я знаю, что никому не будет лучше, если он узнает об этом не от тебя. Чанбин опустил голову и надул губы. Объективно говоря, Минхо был прав.

***

Чанбин смотрел на свои руки: они тряслись, но не сильнее сидящего рядом Хёнджина. Он ничем не мог объяснить своё состояние, кроме как тем, что мир скоро развалится, он умрёт, Хёнджин умрёт, и все умрут. Его сердце билось так громко, что с каждой секундой он слышал Хёнджина всё хуже — он слышал только этот проклятый стук, и ничего больше не хотел, только чтобы стук остановился. Он тщетно пытался вспомнить, чему его учили на психотерапии, потому что то, что он пытался выдумать сам, не работало. Через несколько минут (часов? дней?) Хёнджин как будто опомнился, замолчал на середине предложения, начала которого Чанбин не слышал, и посмотрел на Со. — Чанбин? Чанбин, ты в порядке? Он что-то, кажется говорил, но Чанбин ничего не слышал, кроме биения своего сердца и шумящей в ушах крови. Он пытался, честно пытался его услышать, но у него ничего не получалось, и он не помнил, когда до этого дня ему было так плохо.

***

— Ты, блять… — Хёнджин рвано выдохнул и схватился руками за лицо. Он выглядел настолько уставшим и измученным, и Чанбину спирало дыхание только от одной мысли о том, что он сам виноват в этом. — Ты, блять, хотя бы близко можешь себе представить, как я испугался? Ты можешь хотя бы, блять, на секунду себе представить меня, стоящего посреди этого чёртового парка, с красным лицом, размазывающего сопли по лицу, пытающегося понять, что за ёбаная чертовщина с тобой творится? Ты только подумай, блять, я говорил с тобой только что, а вот ты смотришь вникуда, весь трясёшься, а на ощупь тебя как будто только из печи вынули — такой ты горячий. Подумай, что вообще мой мозг сделал со мной, когда я это увидел, когда понял, что ничего не могу сделать, чтобы тебе помочь, потому что не знаю, блять, чем и чему помогать, потому что ты не сказал мне ничего! Как и про руки свои не сказал! — Он срывается на почти истерический крик и, закончив, сразу же отворачивается. Чанбин слышит всхлип и саморазрушается внутри. Буквально. Хёнджин несколько раз громко всхлипывает, уткнувшись в собственную руку. Чанбин не плачет, потому что у него не осталось больше слёз. — Да какого вообще хуя, Чанбин? — Хёнджин снова разворачивается к Чанбину лицом и тот исподлобья видит его всего взъерошенного, с покрасневшими от слёз глазами и щеками, такого разбитого. Внутренний Чанбин не устаёт напоминать, кто в этом виноват. — Ну какого хуя? Ты же из всех людей на свете должен лучше всех знать, насколько сильно я тебя люблю, разве нет? Неужели я не дал тебе ещё понять, что я, блять, просто искренне хочу, чтобы ты был счастлив, неужели я настолько никчёмный парень для тебя, что ты даже после года отношений не можешь мне сам сказать, что тебе плохо? Не можешь сказать мне, блять, что у тебя шрамы на руках не от того, что ты, блять, споткнулся? Неужели я не заслуживаю знать? — Хёнджин буквально захлёбывается словами, Чанбин силой заставляет себя не смотреть. — Кто я для тебя? Я случайный прохожий что ли, чтобы окольными путями и глупыми вопросами выяснять, что ты пытался, блин, буквально… — пауза. — Ты буквально резал себя, Чанбин, и я об этом узнаю через столько времени? — Руки Хёнджина буквально падают вдоль его тела и он внезапно как-то полностью осовывается, опускается. — Какой я тебе, блин, парень после этого? Я вообще, блять, никто получаюсь теперь. Хёнджин садится на пол и закрывает лицо руками. В комнате, как и, собственно, за окном, достаточно темно, но Чанбин отчётливо видит, как подёргиваются его плечи. Со шумно втягивает носом воздух, чувствует, как затуманивается его взгляд, но заставляет себя собраться с силами. Хёнджин был во всём прав — он ничего не знал о Чанбине из того, что ему знать было необходимо, о том, что Чанбин должен был рассказать ему так давно, но что он узнал только сейчас. — Я боялся, — первое, что говорит Чанбин. Слова даются ему с трудом, душат его изнутри и он боится, что сегодня снова потеряет контроль. Снова не сможет это остановить. Хёнджин убирает руки от лица, поднимает взгляд на Чанбина — это за сегодня его первые слова. — Чего боялся? — едва слышно, задавленно шепчет Хёнджин. — Чего ты боялся? Меня? Меня, блять, из всех людей? Ты издеваешься надо мной? Что я вообще, блять, в твоём представлении такое, Чанбин, мать твою? Чанбин не знал, что ответить, и не знал, как всё ещё держится. Конечно, он знал, что всё просто не может быть так хорошо, как это было с Хёнджином: для Чанбина абсолютно очевидно было, что рано или поздно его парень обо всём узнает, но он всё равно не был готов. С другой стороны, изначально прятать то, что не спрячешь, было глупо, но Чанбин не мог по-другому. Не знал, как можно по-другому. Ему сложно было представить себе ситуацию, в которой он бы ещё в первые месяцы их с Хёнджином отношений набрался бы смелости подойти к нему и… и что? Сказать что-то вроде «Кстати, Хёнджин, прости, что раньше не говорил, но я ни о чём не думаю чаще, чем о тебе и суициде, и если ты думаешь, что я шучу, то взгляни на мои запястья. Но не смотри слишком долго, а то у меня может случиться паническая атака, так себе зрелище»? Нет, этого он себе представить не мог. Для него вошло в привычку прятать важнейшие части своей жизни, поэтому ситуации, в которых его ментальное здоровье касалось кого-то ещё на свете, кроме самого Чанбина, были редкостью. Но если это всё же происходило, Чанбин вынужден был платить по счетам. Сейчас, спустя столько лет, он уже и не вспомнит, когда конкретно это началось. Когда ему было четырнадцать? Шестнадцать? Вероятнее всего. С чего это началось? На этот вопрос он тоже едва ли знал ответ. Ему вообще казалось, будто в его жизни никогда ничего и не было, кроме этой постоянной ебучей тьмы и апатии, регулярных панических атак и приступов тревожности, мыслей о… о том, о чём в приличном свете вслух не говорят. Тот Чанбин, который не был таким, не был и Чанбином как будто бы — или, по крайней мере, на этом настаивала его депрессия. Настоящий Чанбин — он вот, настоящий Чанбин — это тот, кто не может поговорить со своим собственным парнем о своих чувствах, настоящий Чанбин — это тот, кто при малейшем стрессе начинает трястись крупной дрожью и потеть как после стокилометрового кросса, настоящий Чанбин — это тот, который был буквально на волоске от смерти, который сам распорядился своей жизнью, сам взял в руки лезвие и сам полоснул им по молочно-белому запястью. Всё остальное — ложь, выдумка, фальсификация. Со временем он и сам стал в это верить, а что ему оставалось? Иногда ему казалось, что Хёнджин — единственный, кто в это не верит. С Хёнджином отлично получалось не думать; ненадолго, но не думать. С Хёнджином относительно хорошо было даже тогда, когда было плохо, и Чанбин больше всего на свете, больше всего в жизни хотел, чтобы так было всегда. Хёнджин не был для него волшебным исцелением, но был временным обезболивающим. — Прости, — прохрипел Чанбин, Хёнджин громко всхлипнул. — Прости меня, — повторил Со. Хёнджин ничего не говорил, только втягивал шумно носом воздух и время от времени вытирал глаза рукавом. — Ну прости меня! — Чанбин чувствовал подступающие слёзы, чувствовал, что вот-вот сломается. — Я понимаю, как это сейчас выглядит, думаешь, не понимаю? Но что я мог сделать?! Как бы я сказал тебе об этом? Поставь себя на моё место, Хёнджин! — Чанбин чувствовал, как тоска сменяется яростью. Он пытался задушить это в себе — правда пытался, но у него едва ли получалось. — Словами, Чанбин, словами через рот! Чанбин отряпнул. Он почувствовал горячее на щеках, встал с дивана и теперь стоял прямо напротив Хвана. — Это не так работает, — сказал он дрожащим голосом, выделяя каждое слово. — Это, — он ткнул пальцем в левое запястье, — не то, о чём можно ходить и рассказывать каждому встречному. Хёнджин поднял на него заплаканные красные глаза. Он смотрел на него некоторое время, после чего встал. — Каждому встречному? Чанбина как будто током ударило. — Каждому… встречному? — повторил Хёнджин уже громче. — Я для тебя — каждый встречный? — Нет, Хёнджин, я не это хотел сказать– — Да понял я, блять, что ты хотел сказать! — Хёнджин грустно усмехнулся. — А пошло оно всё нахуй, знаешь что, — он убрал волосы с лица, осмотрелся. Чанбин молчал — всё, что можно было сказать, он уже сказал. Хёнджин заметил наконец в углу комнаты свой рюкзак, подошёл к нему, забрал его и телефон с тумбочки. Это ощущалось как конец. Хёнджин решительно направился к выходу. Чанбин хотел сделать что-нибудь — что угодно — чтобы остановить его, но не мог. В горле пересохло, ноги отказывались идти, голова отказывалась работать. Внутри него было так же пусто, как и снаружи без Хёнджина. Он простоял на том же месте ещё какое-то время после того, как услышал звук захлопывающейся двери, потом уселся на пол. — Вот и всё.

***

Прошла по меньшей мере неделя прежде чем Хёнджин написал Чанбину. Конечно же, он написал. Он в этих отношениях всегда делал всю работу. «Давай встретимся». Вопреки всем худшим опасениям Чанбина, это не был конец — им удалось повести себя как взрослые. С этого дня до настоящего Конца прошло около двух месяцев, четыре совместных просмотра фильмов, два похода в кафе, где-то девять совместных ночёвок и один серьёзный разговор. На фоне шёл какой-то фильм (один из тех четырёх), но Чанбину было не интересно. Его голова лежала на плече Хёнджина, а сам он смотрел куда-то в угол комнаты и жевал попкорн. Чанбин очнулся от своих мыслей когда Хёнджин внезапно схватил со стола пульт и поставил фильм на паузу. Он несколько раз ткнул Чанбину в руку, пытаясь растормошить его, и когда это мероприятие окончилось успехом и Чанбин поднял на парня свои удивлённые глаза, Хван чуть отодвинулся и устремил взгляд к окну. — Я так больше не могу. Чанбин смотрел на него, не моргая. Хёнджин внезапно начал тереть лицо руками, после чего шумно выдохнул и продолжил: — У нас с тобой всё разваливается. Он отвернулся от окна и посмотрел Чанбину в глаза. — Ты же тоже это чувствуешь, — он откинулся на спинку дивана и снова отвернулся от старшего. — Ты же чувствуешь, что мы как будто танцуем друг вокруг друга, ходим на носочках. Это, блять, как будто пародия какая-то. В комнате настала тишина. — Чувствую, — отрезал Чанбин. — Что… что мы будем делать? Чанбин опустил взгляд, поджал губы. — Как будто ты оставляешь мне какой-то выбор, — почти прошептал он и обнял себя руками. — Чанбин… — Хван попытался прикоснуться к его коленке, но Чанбин оттолкнул его руку. — Не надо, Хёнджин, я не дурак. Не можешь так больше, значит, не можешь. Я понимаю. Давай расстанемся. Между нами всё кончено. Хёнджин рвано выдохнул, но спустя какое-то время кивнул головой. Собрал рюкзак, который был у него с собой, и бесшумно покинул квартиру Чанбина. — Вот теперь точно всё, — выдохнул Чанбин и растянулся на диване.