До 16 и старше

Гена вообще рос (и вырос) приличным мальчиком, всегда помогал мамке и гнул спину на огороде, собирая местный урожай: баклажаны, капусту, и постоянно крутился у теплицы огурчиков, следил за своими саженцами, как за зеницей ока. По хате тоже делал не мало работы: ходил за водой, заметал, нарезал любимой маман салатики и готовил наваристые борщи, чтобы ей было меньше напряга. Короче, был порядочным сынком, до сих пор в свои семнадцать лет держась за мамкину юбку. С таким положением дел не обходилось без обидных кличек от местной гопоты их маленькой провинциалочки. Но мама всегда утешала Геночку и говорила, что шар — самая идеальная в математике фигура, так что Геночка у неё тоже идеальный. Геночка в математике малёк шарил, так что маму слушал, но всё равно как-то обидно было, будто на душу кошки нассали. Так, проведя половину своей подростоковой фазы то на огороде, то в сельской школе, Гена не подозревал, что другие его ровесники жили совсем по-другому. Когда он, дождясь захода солнца, захлопывал калитку и закрывал её на замок ровно до утра, остальная шпана наоборот только-только выбиралась из своего укрытия, доставая отцовские сигареты и пиво, налитое в местном ларьке соседкой тётей Машей, которая до чёртиков боялась этих подростков больше, чем неурожая картошки в году. И пока Гена спокойно спал в своей кровати, те буянили на сельской дискотеке, периодически парами отходя на сеновал, развлекаясь действительно по-взрослому, как считали сами подростки. Но гормоны не обошли стороной и Гену, пусть и запоздало, но (побойся Бога, говорила мать) он часто запирался в своей маленькой комнатке, задёргивал шторки и наяривал на всякие выцветшие журналы с голыми и выбритыми бабами, что когда-то подогнал ему друг Никита Букварь. Тот же Никита его всё подталкивал сходить на тусовку, подцепить девочку, ну, и, а дальше на местный блядушник — сеновал. Гена всё отказывался, он не такой был. И сейчас не такой! Честное пионерское. Но в одиночку переть кулак уже порядком заебло, а хотелось девочку, хотя бы поцеловаться впервые за семнадцать лет жизни, то да сё… И однажды, проводя время за очередной дрочкой, которая уже перестала давать былой эффект, Гена с унынием подумал о том, что Никита всё-таки был прав. Застегнув ширинку потрёпанных джинс, он посмотрел на себя в зеркало, оценивая процент красоты той девицы, которая согласилась бы завернуть вместе с ним за заветный угол. Но он не знал, что и думать о себе. Мама всегда трепетно говорила о том, что ты, Геночка, завидный жених, и что если захочешь, то всё будет у твоих ног. Но, как говорится, терять было совершенно уже нечего, поэтому Гена, собрав в кулак абсолютно всю свою силу воли, как можно тише вышел из своей комнатушки, направляясь прямиком к матери на огород. Да, он сделает это, он отпросится на ту ссаную дискотеку, даже если потом придётся пропалывать грядки несколько недель подряд самостоятельно. Мама, на удивление, только засияла, как услышала, что её домашний мальчик, наконец, готов выползти из своей запердушки и выйти в свет, погулять с друзьями, как все обычные подростки. Её немного беспокоило, что Геночке уже вот семнадцатый год, а он до сих пор торчит на грядках или в свободный час, усевшись на веранде с травяным чаем, пишет стихи. Гена у неё талантливый, умный и послушный мальчик, это всё хорошо, но она уже давно была выпустить свою птичку из клетки в полёт, только птичке хорошо жилось и на маминых харчах, в уютной клеточке. Но был и один такой достаточно большой нюанс, возникший у Гены при подготовке к походу на дискотеку. Он не знал, что обычно одевают в подобных местах. Букварь, как назло, отчалил до конца недели в город и не мог даже дать дельный совет по этому поводу. А больше друзей у Гены не было, кроме его собственного огорода, который, к слову, не мог бы дать парню свои рекомендации. Но время, когда клуб вот-вот начнёт свою работу, немыслимо быстро приближалось, заставляя ещё больше паниковать. Так Гена отыскал в мамином сундуке новенькую чёрную кофту, которую та купила ему в городе по окончанию учёбы, обыкновенную футболку и трико. Кеды же пришлось отмывать в умывальнике, стараясь тщательно отскребсти всю грязь и придать обуви более-менее приличный вид. В итоге Генка оделся, словно на поминки — весь в чёрном. Да и хуй с ним, зато модно, в таком на огороде точно никого не увидишь. Рука чуть ли не потянулась перекреститься, но Генка себя вовремя отдёрнул. Перелил одеколона покойного бати себе в бутылочку из-под воды, а то мало ли, какие там цены на водку, у Гены всего рублей восемь в кармане, впрочем, можно будет и опрокинутся Cosa Nostra. Генка никогда не пил, да и не особо его тянуло, не хотелось откинуться, как батя, по белой горячке. Но так распереживался, что подумал — надо взять. На всякий случай. Если чёто не будет клеиться, можно и приложиться. Грех грехом, а девочку уж очень хотелось. Когда время потихоньку подошло к концу, Гена понял, что всё это — слишком волнительно для него в этот миг. Он не мог поверить, что вместо постели этой ночью увидит толпу людей, нелепо дергающуюся в накуренном помещении под популярные треки восьмидесятых. Всё это было похоже больше на ночной кошмар Гены, но, ущипнув себя за руку, он не проснулся в страшных судорогах, а лишь продолжал идти дальше вниз по тропе, ведущей к центру села, где и находилось то злосчастное здание. Он уже начинал думать о том, что ему, в общем-то, и не нужно было подобного добра, поскольку рука — не девушка, не будет истерить. Но какого же будет стыдно потом, когда Гена осознает, что испугался всего лишь обычной тусовки, на которой его никто, в добавок, и не держит. Эти мысли придали для парня весомую опору, с помощью которой он добрался до двери корпуса. Гена на секунду перевёл дух, закрыл глаза и представил, что для него это не в новинку, а после вошёл в это пространство, надеясь, что всё пройдёт более чем удачно. Он входит в это душное и вязкое пространство, как в масло, сначала оторопело стоит у стенки, приглушённый местным рёвом колонок. Понимает, что и не знает, что в принципе делать. Убитый диско-шар вертелся вокруг оси, как угорелый, того гляди, и отвалится от цепочки, укатится кому-то под ноги, или вообще ёбнет Гене по голове, и накроется вся дискотека. Одеколону Гена хлебнул в первую же минуту. Тут же в горле засвербило и защипало, намокли глаза, и Гена удушливо закашлялся. В глазах рябило от слёз и плыло мутными точками. Проморгавшись, Гена убрал бутылку от греха подальше и вздохнул полной грудью, чтобы выбить горький привкус. Кто-то перепил и блюёт у стенки, вдали машина ревёт, а Гена оборачивается и видит её. — Пацан, ты в норме? — то есть, его. Мятые светлые джинсы, чёлочка чутка зализанная на бок, пластиковый стаканчик в руке и тёмные очки, хотя тут и так нихуя не видать. Лисья пьяная улыбочка на лице в Гениных глазах плывёт (одеколон уже ёбнул в башку вместе с мочой), Фарафонов стоит, ни живой, ни мёртвый, смотрит, типа, это ты мне? А лицо до боли знакомое, и достаточно милая притом морда, что Гене хочется на пьяну голову сказать какую-то глупость типа: «Эй, я с планеты, где у всех большие яйца». Но тут же отдёргивает себя, внутреннее понимая, что это был бы самый хуёвый подкат на начале всей тусовки. Они молча смотрят друг на друга ещё несколько секунд, пока у Гены вновь не запершило в горле, и он попытался его отчистить, освобождаясь от неприятного прогорклого вкуса, но толком ничего не меняет. — Эй, мэн, ты, видать, новенький в этом деле, — парень напротив коротко усмехается, отпивая из пластикого стакана немного пива, пока Гена нещадно пытался прокашляться в кулак. — Думаю, тебя следует проводить в туалет. Не хватало нам тут ещё пьяных удушений. Он оборачивается, кому-то кивает, а после как-то по-детски берёт Гену за запястье и ведёт прямо за толпу, к белой обшарпанной двери с буквой «м». Сам же Гена несколько удивляется такому резкому повороту событий, выдумывая себе, что прежде, чем с кем-то поговорить, ему нужно будет провести в этом клубе не менее трёх часов. — Братиш, а ты чего наебнул такого? Славик, как выяснилось, стоит, упираясь плечиком в плиточную стенку сортира, очёчки так и не снял, зато лыбится и хлебает пивчик. Гена умылся холодной водичной, прополоскал рот, но спиртягой так и несло. — Одеколона… И Слава заржал, захлёбываясь, пролил себе на штаны алкашку, случайно дёрнув рукой, но хохотать не перестал. — Ну, ты, конечно, даёшь, на, держи. Он протянул своей ручкой липкий стакан пива, сам подошёл к раковине, снял очки и, положив их на бортик раковины, стал утирать свои джинсы водой. — Слушай, давай я их сниму, а ты на двери покарауль, так нихуя не отмывается… Гена послушно и молча свалил в сторонку, всё так же держа пивасик. Слава посмотрел на него с каким-то девичьим ехидством, улыбнулся, и расстегнул ширинку. Спустил джинсы с гладких ножек, вообще не стесняясь стоять в одних трусах перед хуй пойми кем. В раковине полностью замочил одну штанину в раковине и принялся оттирать липкие пятна. Гена на секунду затаил дыхание, стараясь не выронить ебанный стакан из руки. Слава даже не покраснел и не попросил его отвернуться, как сделал бы сам Фарафонов будучи в такой ситуации. — Кажись надолго мы тут застряли, — оповещает наконец-то Слава, оборачиваясь назад. Но его лицо, к удивлению Гены, не выражало никакой скорби по этому поводу. Он наоборот был… Счастлив? Гена не мог никак описать своего собеседника. То, что он увидел, было за пределами его понимания и воспитания, но в то же время так незабываемо. Кажется, он был счастлив, что Слава сейчас так нагибался над краном с водой, а тот, кажется, сам был счастлив повертеть своей задницей. Хотя, признаться, тот выглядел столь миниатюрно и изящно, что стоило ему сейчас бы напялить на себя парик, и Гена бы спокойно перепутал его с одной из девчонок в клубе. — Ладно, похуй, сойдёт, — выдает Слава, вытягивая перед собой джинсы и проверяя на свету, сильно ли он намочил штанину. На светлой джинсе, к сожалению, было всё прекрасно видно, но вот на это Славе было, похоже, глубочайше похуй, поскольку в следующую минуту он уже был полностью одетый. Он посмотрел на Гену и снова улыбнулся той загадочной улыбкой, от которой у Фарафонова возникли двоякие чувства насчёт этого парня. Стакан наконец-то вернулся к своему хозяину, и они вышли обратно в тусклое помещение. — Так тебя как зовут? Славик забыл свои очки в толчке будто назло, и теперь пялился на Гену во всю, улыбался, щурил свои глазки (как у хаски) и немного дёргался под неровный биточек музла. Гена совсем провис и загляделся, что даже растерялся ответить сразу. — Гена. — Заебись, Геночка, а, теперь, пошли танцевать. Он сказал это с таким женским смешком и игривостью в голосе, что Фарафонов и не успел ничего ответить, как Славик сплавил стаканчик недопитого пива кому-то и потянул его в кучу танцующих синих уебанов. — Расслабься. Славик промурлыкал ему на ушко и закинул свои руки Гене на плече. Генка от растерянности совсем потерял последние берега и шлёпнул руки где-то на талию Славе, как-то неловко вышло, да и совсем не уверенно, но Славик только улыбнулся ему и затащил в середину танцпола. И в этот момент Гена словно вникнул в слова партнёра, полностью забыв о своих противоречивых чувствах, что ставили под сомнение правильность всей сложившейся ситуации. В следующие секунды он уже вовсю наслаждался Славой, его движениями и энергией, мысленно находясь где-то далеко за пределами клуба, где существовала только громкая музыка, приглушённый свет и они, стоящие друг напротив друга. Тогда Гена наконец-то понял, почему Букварь столь красочно описывал атмосферу, царящую внутри здания, и тех, кто обычно туда приходил. Шли минуты, азарт разгорался всё сильнее. И как только Фарафонов подумал о том, что неплохо было бы на свой страх и риск сделать ещё один глоток одеколона, Слава незаметно положил свои ладони ему на плечи, а после как можно громче сказал: — Кажется, здесь слишком жарко? Может быть, выйдем на свежий воздух? Мне нужно покурить, — он кокетливо похлопал глазами, и если бы Гена даже не хотел, он бы всё равно согласился на его предложение. — Идём. Они вышли через чёрный вход, откуда, насколько соображал Гена, была чётко протоптана тропинка на… Сеновал? И на кой чёрт молодым нужно вообще туда соваться посреди дискотеки? — Ох, заебись, — Слава тем временем уже поджигал кончик сигареты зажигалкой, делая первую затяжку. — Сейчас немного постоим, ладно? А потом на сеновал уже пойдём, мне нужно подготовиться. Гена, подтвердив свои догадки, тупо уставился на Славу, откровенно не понимая, зачем им вообще туда идти. В клубе, если уж на то пошло, было намного приятнее, чем в душном помещении, доверху забитым сеном. Поэтому, немного подумав, он всё-таки решил спросить: — А зачем? Славик сначала поник, как роза в тени, затянулся крепенько сижками Замая, выдохнул смолящийся пар к чёрному ночному небу и глянул на Генку подозрительно. У того, по виду, в голове шли неимоверные мыслительные процессы. Загадки, небось, решал. — Как зачем? Братиш, а вышли мы сюда зачем, ты подумай. Гена думал, а понять всё равно не мог. Не в шашки же они там играть будут. Всё-таки прав был в чём-то Букварь: засел в своих четырёх стенках да грядках, теперь и понять не может, что да к чему. Славик облокотился на стенку, расстегнул рубашечку и кинул её Генке чуть ли не в лицо, тот еле поспел поймать. Остался в одной майке. Затушив сигарёк об склад какого-то хлама у стенки, сунул руки в карманы и кивнул Гене на тропинку, типа, иди давай за мной и больше глупостей не морозь. С каждым шагом Гена всё больше понимал процент абсурдности этой ситуации. И что им нужно было на сеновале? Там, разве что, на ёжиков можно было поглядеть, не более. — Нет, Слав, я серьёзно, — не вытерпел Фарафонов. — Зачем нам туда идти? И зря ты, кстати, рубашку снял. Земля остыла, ещё чуть-чуть и будет совсем холодно. Слава остановился, повернулся лицом к Гене и раздражённо упёр руки в бока. Он смотрел на него, как на маленького ребёнка, и Гена даже на секунду подумал, что делает что-то не так. — Серьёзно, говоришь? — он шумно втянул воздух и застыл на мгновение, давая понять, что ещё один неверный шаг, и Слава точно сделает что-то непоправимое. — Сколько тебе лет? — Ну, семнадцать, дальше что? — Фарафонов сам начинает беситься от недосказанности всей ситуации. Неужели так трудно объяснить в двух словах? Они же там, в конце концов, не клад идут копать, чтобы это нельзя было произносить вслух. — Вот и не еби мне мозг, Гена! Ты мне понравился, я тебе тоже. Всё, нам только дорога на сеновал! Или ты только после трёх недель общения соизволишь меня в щёку поцеловать?! Гена явно осознал, что чего-то недопонимает. Он уже успел проклясть этот день и Букваря, что не удосужился предупредить об особых ритуалах на дискотеках и как с ними справляться. Гена ничего и сказать не успел, как Славик схватил его за траурную толстовку из мамкиного сундука и поволок за собой. Допёрло там до Гены, чи не, Машнова не сильно колышело. Спустившись по пригорку прямо к задним дверям сеновала, Славик пропихнул Гену вперёд, залетел в хату следом и запер дверь. В маленьком амбарчике светильники лампового накаливания слабо горели, получался какой-то полумрак. Вроде и уютно, даже тепло, как-то начало клонить в сон после пережитого стресса и хапнутого одеколончика. Гена только присел и огляделся, как рядом упала красная Славина майка. Гена её тут же подхватил и только хотел подняться, как Славик уселся к нему на колени. Стало жарко пиздец. И до Генки, потихоньку-помаленьку, начало доходить. — Слава! Бля! Да я же не… Ты чё сразу не сказал? Слезь! Слава тихонько засмеялся, обнял Гену за шею, чтобы тот точно никуда не делся и коснулся его губ так нежно, как только мог. А то ещё испугается. Вообще, хрен его пойми, чего он возится с этой девственотой, когда мог бы ещё за клубом Генку обсмеять да и свалить к Замаю. А желательно, на хуй Замая. Но чёто его зацепило в Гениной детской простоте. Слава обычно сентиментальным не был, но нравилось ему смотреть, как Гена краснеет и не понимает, что вообще делать надо.

***

Гене казалось, что свершилось какое-то безумие. Словно сейчас он потерял очень ценную вещь, которую ему с самого рождения доверила мама, строго наказав хранить это до последнего. — Блять, мне надо покурить, — тяжело прошептал Слава, в темноте рыская в поиске своих вещей. Послышался звон чего-то металлического, а после отборный мат, от которого чуть ли не вяли уши. — Не много ли ты куришь? — невольно спросил Гена, в темноте рассматривая стройную фигуру партнёра. Ему невольно подумалось о том, что потерял он девственность с довольно симпатичным ему человеком, который, мало того, сам проявлялась инициативу. За такими, как Слава, стоило ходить следом и всякий раз подкупать чем-нибудь интересным, а спать только на шёлковых простынях, но никак не в душном сеновале. Слава тихо усмехнулся, продолжая шарить по карманам в поиске сигареты. — Мы только поебались, а ты уже волнуешься о моём здоровье. Не слишком ли много чести? Фарафонов промолчал, не понимая, что вообще происходит между ними. И как это вообще называется? Любовью? Но мама рассказывала об этом совершенно иначе… Для того, чтобы произошло нечто подобное, для начала нужно было заручиться доверием к своему партнеру, понять, что вы оба хотите сделать это, а не просто через полчаса пьяной канители пойти на сеновал. — Бля, кто-то идёт!

***

Андрюха не сильно волновался, когда Славик, предварительно вытянув его крепкие сиги с кармана, слился к какому-то лоху на танцпол. Хуй с ним, в принципе, первый раз что ли этот петух ливает с их тусы в поисках на поебаться. Светло уже давно нажрался в ноль, что еле ползал около Замая и раз по триста спросил, а где Славик. А Славик ушёл на блядки, Ваня, иди ты тоже нахуй. Ваня, собственно, как приличная пьянь обиделся и действительно ушёл, прихватив с собой и Миху (у которого оставалась последняя лавэха, а значит, что и тусы конец — всё своё Андрей уже пропил в туманном ожидании пропавшего Славяна). Делать нехуй. Все свои разошлись. Даже долбаёб Букер (который Федя), что прицепился, как банный лист, и вечно ходил следом. Даже тот уже свалил, видать, вспомнил, что мамка заругает. Особых причин и желаний оставаться в пропитом гадюшнике не осталось, а Слава так и не появился. Обычно Андрей его провожал либо до своего крыльца, либо до Славиной хаты (и последующая цепь действий плавно перетекала в горизонтальное положение), или Славик обязательно со всеми прощался и чапал в одиночку (в ином случае, прихватив свою подружку Светло) до дома. В общем, Андрюха заволновался малёк, всё-таки, не чужие люди, и попёр через чёрный выход подышать и подумать, кто там мог так Славу заебать, что он до сих пор не соизволил вернуться к своей гоп-компании. Амбар с сеновалом так загадочно подмигивал светом окошек в этой непроглядной тьме, и Андрюхе как обухом по голове, что надо пойти, проверить. Мало ли чего с этого дебика станется. Скинув потухший бычок в высокие кусты, Замай побежал по косой тропинке прям к сараю, наебнулся об какую-то железку, даже не заметил. Схватился за стоящие у стены грабли и свалил нахуй всё, такой шум поднялся. Короче, с горем пополам, Андрей взял в руки свою честь и достоинство, поднялся и отпер дверь. Внутри сеновала было тихо и душно. Андрей внимательно вгляделся в темноту, не желая проникать вглубь постройки. Постояв так несколько секунд, чтобы окончательно убедиться в отсутствии Славика, Замай с глубоким вздохом захлопнул обратно дверь и поплёлся вниз по тропе, думая о том, что скажет этой хитрой крале завтра по утру, если, конечно же, увидит её на месте. — Ушли что ли? — тихо прошептал Слава, дёргая Гену за плечо, который сидел с краю и внимательно следил за действиями Андрея. Тот, к удивлению, даже не сунулся на сеновал, словно просто проверял его состояние на вид. Как только послышался грохот, парни тут же на ощупь похватали запачканную одежду с земли и на кортах доползли к ближайшей стене, заползая за огромный ком из сена. Слава уже приготовился слушать чужие стоны и кривляться, ведь не он один был таким умником и ходил на сеновал, но, к его счастью, это не произошло. — Кажется, кто-то что-то проверял, — ответил Гена, смотря на скомканную одежду. — Нам лучше поскорее уёбывать отсюда. Мало ли, кто ещё заглянет, да и меня мама ждёт… Слава лишь коротко усмехнулся, пододвигая ком из материй к одной из щели между досок амбара, чтобы различить кому что принадлежит. Гена с сожалением рассматривал свою мятую кофту, когда Слава уже натягивал на себя в который раз светлые джинсы, что испачкались в нескольких местах. После некоторых минут с заминками, они осторожно выходили из сеновала, смотря, нет ли кого поблизости. Подул ветер, и свежий воздух приятно охладил вспотевшую кожу, в то же время заставляя почувствовать холод от остывшей земли. Слава начал дрожать, и тогда Гена, как благородный кавалер, пожертвовал ему ту самую кофту, сделав вид, что сейчас ему всё нипочём. Тогда он поднял голову и впервые заметил, что на небе сияла полная луна. — Эй, модник, проводишь меня до хаты? Живу недалеко от центра, тебе наверняка через него идти. Гене было бы короче, пойди он через окрестные дома, нормально так срезать можно было. Но, поддавшись какому-то порыву одеколона в крови (да и кофту уже свою Славику отдал, некрасиво выйдет, если откажет), Гена согласился. Славик выглядел каким-то запредельно счастливым, даже ухитрился схватить Гену под ручку и шлёпать по дорожке, как молодая парочка, идущая минимум на ЗАГС. А Гена всё смотрел на него, Славик действительно красивый какой-то своей, особой красотой. Длинный, как шпала, вроде и стройный, но есть, за что подержаться. Улыбочка его елейная на блестящих губах. Короче, Гена фатально потерян. Что только делать дальше? К Славиному крыльцу они подошли как-то быстро, будто не пешком пиздовали, а порывом ветра поднесло. Слава отдавать кофту как-то не спешил, мялся на пороге (Гена вообще отойти боялся. Шаг влево, шаг вправо — расстрел). — Не хочешь ко мне на чай зайти? Уже холодно и поздно, куда ты пойдёшь по такой темноте. Гена оторопело на Славика глянул, типа чё, это ты мне? Но Славик так глянул из-под ресничек пьяными глазками, что Гена как язык проглотил. Вроде и хочется, но колется. — Меня мама ждёт… Да и у тебя мама, наверное, будет против. — Я один живу, забей. У меня пирожки там стоят, в одного не влезет, ну, пошли, чё те стоит. Дом явно использовался лишь для того, чтобы где-то перекантоваться поздно ночью. От вида пыли и разбросанного мусора Гене по привычке хотелось бросить все дела и раздобыть где-нибудь веник с совком, чтобы хоть немного устранить этот беспорядок. — И… Где твои родители? — первое, что приходит в голову к Гене, но и не менее подогревающее его интерес к личности Славы. Ему вообще всегда было интересно посмотреть на тех, кто со спокойной совестью принимал тот факт, что их дети тусуются до утра в клубе, курят, пьют пиво, а самое главное — трахаются на сеновале. — Отца нет, а мать на заработках в городе, — просто ответил Слава, включая свет на кухне и давая своему новоиспечённому гостю пройти первым. — Она иногда приезжает, но чаще всего просто высылает деньги, чтобы я тут окончательно не откинулся. И Гене становится жаль Славу как человека. Ему может быть ещё нет и восемнадцати, а он уже предоставлен самому себе, сжигая молодость на тусовки и собственное удовлетворение. — Ну, а что насчёт тебя, Генчик, м? — внезапно интересуется Машнов, усаживаясь на стул напротив и хитро улыбаясь, подпирая голову рукой. — Тебе семнадцать, ты был девственником до недавнего времени, а ещё, кажется, впервые посетил наш притон. Откуда столько правильности? — Не вижу ничего в этом плохого, — Гена мгновенно оказывается не в своей тарелке, уныло вспоминая долгие причитания Букваря о том, что так и умрёт он девственником с журналом в руке. — Я живу с мамой и помогаю ей по дому. Да и вообще, я бы не знал о существовании ваших клубов, не заикнись об этом Никита… — Никита? Это который такой лысый и в стрёмной панамке? — Слава смеётся, обножая ряд белых зубов, улыбается, и от этого становится ещё более милее, чем прежде. — Он недавно чуть девку с букетом не выебал, вот это было стоящее зрелище. Впрочем, мне похуй на него. Слава резко встал и подошёл к плите, попутно стягивая из шкафчика коробок спичек. Чирк-чирк пару раз, и огонёк уже подносился к конфорке, где позже разгорелся с бешеной скоростью. — Сахар нужен? — Две ложки. Гена обычно клал три, а иногда и четыре сыпал, но перед Славиком как-то само собой хотелось выглядеть… презентабельнее, что ли. Короче, не совсем опущенным лохом с третьим подбородком. Никакого третьего подбородка у Гены не было и в помине, но на трезвую голову он уже начал жутко комплексовать на фоне Славы. Тот тоже с обложки журнала не сошёл, но была в нём искра, и буря, и безумие, вот посмотришь, вроде ничего примечательного, а вкупе сложить и самое очаровательное, что можно придумать: милые выпирающие клычки, родинка под горлом, криво подстриженные волосы. Какой-то девчачий шарм вокруг Славика, и Гена в это впал как в омут с головой. Не наткнуться бы на ёбаные подводные камни и острые рифы. Славик звонко ставит перед Геной чашку, чайник, сахарницу, и, как на зло, улыбаясь, замешивает Фарафонову три ровно ложки сахара. — Может, чего покрепче, Гена? — Ты что-то про пирожки говорил… — Поздно, Гена, пирожки есть на ночь глядя. Потом приходи — обязательно пирожки похаваем. А пока… У меня вино мамино стояло в серванте. Ты пока мешай чаёк, а я достану. Чай они выдули быстро, и так же быстро Славик сгонял поссать, руки помыть (и Гену заставил, после улицы всё-таки пришли). Откупорили бутылочку вина в гостиной. Слава долго тужился над пробкой, рука не шла и скользила со штопора, отдал Гене — тот открыл за секунды буквально. В хате тут же запахло спелым виноградом и спиртягой. Приторно и тут же мерзко от амиашного вонева залитой в эту бурду водяры, или чего похлеще. Разлив напиток мира по бокальчикам, Славик нагнулся к Гене, пропел «давай-ка на брудершафт». Скрестив руки, как там надо правильно Слава ни в зуб ногой, Машнов допил до дна одним глотком, как говорится, за любовь! Гена захмелел от этой бодяги быстро. Слава ещё, ублёваный в нули, пошарил по Гениным карманам и смешал себе настойку «сегодня — хоп, завтра — в гроП» концентрированного винца и термоядерной смеси одеколона. Выдул на раз и два, поморщился, упал лицом в Генино плечо и заржал. — Геночка, ну чё ты такой несообразительный мальчик? Не стесняйся. Если хочешь переместить свои руки чуть ниже, то тебе можно. Гена даже поддатым оставался приличным малым (несмотря на то, что вот недавно выеб на сеновале эту красотку в кроссовках) и руки распускать не стал. Пока. У Славика горели щёки от дикой алкашки, он всё улыбался и лепетал какую-то чушь, сползая на диване и расставив ноги. Гена держался молодцом, выдержка у парня железная. Дальше всё перетекло в более-менее спокойное русло (отчасти потому, что Слава был не в состоянии приставать и лапать Гену за хуй). Пиздели обо всём: и о гандоне, и о батоне. Гене вообще было так хорошо, как, наверное, не было за последние 16 лет. Славик был свой, удачно вписывался и ронял дебильные, но смешные шутки. Пропорционально их сугубо интеллектуальной беседе, кол-во алкоголя в крови (крови в алкоголе) росло в геометрической прогрессии. Гена и сам не понял, как его рука оказалась на Славиной коленке, а там и того ближе — переползла на бедро. И, в общем-то, терять-то нечего, Гена подумал (не верьте, Гена не думал) и ляпнул: — Ты сказал, что хочешь посмотреть на мой хуй? Я покажу тебе свой хуй.