призраки будущего

ему твердят, что причинять себе боль ненормально. царапать запястья, рвать волосы, обжигать или прищемлять пальцы - все это ненормально, неправильно, плохо. - хосок, прекрати! - старшая сестра замечает его в ванне, рвущим заусенцы. еще немного, и заиграют краски - красный на полу, стенах, в голове, и привычно серый мир наконец преобразится. жаль, ненадолго - родные не спускают глаз, не дают расслабиться, выдохнуть, почувствовать боль. даже ночью - в однокомнатной квартире, где все спят вместе на полу - не скрыться. любой шорох, неосторожное движение, и проснется мама, начнет спрашивать, беспокоиться и обязательно плакать. хосок знает наперед - не выйдет. и это неприятно, потому что: - это мое тело, я могу с ним делать все, что захочу! отстаньте уже! хосоку семнадцать, у него гормоны, отчаяние и желание быть нужным. у него панические атаки каждый раз, когда родители ссорятся, и чувство усталости от этого мира. жил-то всего ничего, а дерьма нахватал на года вперед - так, что больше не выдержит, сломается через одно или другое мгновение. погрызенные ногти - только начало. синяки на бедрах, содранная кожа по всему телу и царапины, очень много царапин. полосы на ногах и животе почти не видны чужому глазу, чон знает, куда нужно целиться, чтобы выиграть. победа в его случае - не роскошь, но все же нечто приятное в рутине, от которой не убежать. от которой не скрыться. частые срывы - все под маской усталости - оправдывают стрессом и учебой. только до учителей и контрольных хосока отделяет большой хуй, который он на все это клал. оценки портятся, но единственное, что его волнует - как сделать больнее? как почувствовать хоть что-то, остаться собой, если ничего, совершенно ничего больше не нравится и не хочется? по правде, это ничего его пугает - так, что хоть вой на ближайшую округу с утра до ночи, ввязывайся в драки на пустом месте, поливай грязью всех, не забывая главного: цель оправдывает средства. прокол случается, когда средства становятся выше цели. последнее забывается, выветривается словно майская пыль и почти не показывается на вид. но боль - единственный спутник, которого хосок подпускает к себе все ближе - становится навязчивой идеей о контроле над жизнью, миром и ближайшим будущим. хосок бог, хосок вдохновитель, он наконец понял суть бытия. абсурд, конечно, смысла нет. только тело, порезы и ощущение превосходства (чувство вины и стыда тонут в дешевом пойле, от которого на утро непроходимый сушняк, головная боль и совершенное безразличие на все и всех). новый день становится синонимом жертвоприношения. - я буду тем, кто страдает. страдает за вас и себя самого, - чон умывает лицо и шепчет отражению в зеркале, которое поддерживает, заигрывает, молится. - ты будешь тем, кто страдает. страдает за нас и себя самого, - вторит не-хосок. голоса за дверью ванной становятся громче. родители вновь выясняют отношения, все вновь сводится к хосоку. без пяти минут срыв. чон держится за раковину, чтобы не упасть, когда ощущение пространства и времени расплывается, становится нереальным. он не может сосредоточиться на предметах вокруг - все мимо, не за что зацепиться - отражение в зеркале пляшет, искрится, пока сердце в груди переходит на бег. рваные попытки глотнуть воздуха, еще, еще больше. выдохнуть. выдохнуть срочно! хосок оседает на пол, ежится и закрывает лицо руками. если не смотреть и сосредоточиться на чем-то незначительном, живом, это пройдет. однако не смотреть не получается; чувство, будто ты оказался в центре скопления чудищ и монстров, готовых распотрошить, вывернуть тебя наизнанку. ты слышишь, как все они скалятся, подбираются ближе, но как бы не всматривался - не увидишь, как бы не пытался убедить себя, что все в порядке - не сможешь. он чувствует, как нечто мокрое, холодное дотрагивается его плеча, и кричит; страх не перебороть, он всегда больше. единственное, что чон слышит прежде, чем страх наконец поглотит его, это хлопок двери, шуршание и тихий успокаивающий голос сестры. - я здесь с тобой, хосок-а. скоро станет легче, - обычно она всегда говорит только это, вводит мидазолам и обнимает, терпит. но сегодня ее рот неестественно широко раскрыт и перекошен в ухмылке, глаза не моргают, а глазнице серые, восковые, будто неизвестному художнику не хватило акварели, чтобы закончить картину. это не она! хосок хочет отодвинуться, но не может. чудище подобралось слишком близко; очередная жизнь проиграна всухую. чон летит в темноте, из которой едва различимый силуэт тянет к нему свои руки, и даже не надеется, что выберется. черное, белое мелькает перед самым носом, маленькие чешуйки, словно обрывки чужих воспоминаний, лезут в нос и рот, обжигают глотку. хосок давится, но не может выплюнуть; удушье - самое болезненное. между тем, силуэт становится ближе, выше, но определенно тоньше; отдаленно напоминает человека, которого чон прежде без труда бы обхватил рукой и повалил на сухую землю. но сейчас - скорее, сам хосок тот, кого будут валить, над кем будут издеваться. боль не страшна, но ожидание всегда наводит сомнения и глупые попытки сбежать и исчезнуть. в этой реальности так не получится. а в том, что реальность эта не вымышлена, он понимает после того, как тень, уже принявшая окончательный облик, бьет его под дых и сплевывает в лицо. чон вновь летит в темноте, и последнее, что слышит перед тем, как разбиться, - чужое: - я не заслужил. звук удара похож на аплодисменты в шумном зале, он не прекращается даже после столкновения, гудит, гудит, гудит. хосок щурит глаза и пытается подняться. вместо холодной темноты - собственная квартира и проскальзывающие сквозь шторы солнечные лучи. родители спят, а сестра уже ушла на работу и в лучшем исходе вернется только к завтрашнему вечеру - дежурство в больнице всегда казалось чону адом. он медленно встает, после укола двигаться непривычно, мышцы, будто деревянные, едва ли не скрипят; картинка медленно сползает вбок, но спустя минуту встает на место. на ватных ногах хосок идет в ванную, справляет нужду и, почесав затылок, нехотя вглядывается в отражение. мятый, неухоженный вид и засохшая слюна на щеке - не так уж плохо, если бы не одно но: во взгляде плещется обида, смотреть на себя невероятно противно. - охуеть, - думает он, но не задерживается больше, идет на кухню, ставит чайник, заваривает кофе. пар поднимается над любимой кружкой в трещинках (таких же, что и у самого хосока внутри) и не успевает дотронуться потолка, рассеивается. солнце освещает маленькую кухонку; гибискус на подоконнике на удивление не чахнет даже в холодном марте (хосок так не умеет); вспоминаются забытые строчки: " а перед нами все цветет, за нами все горит.." часы над дверью медленно приближаются к цифре восемь. - как жаль, что нельзя растянуть такие моменты на всю оставшуюся жизнь, - мысли сами появляются в голове, и он даже не думает спорить. никуда не спешить, ничего не бояться. просто быть - здесь и сейчас, свободным от предрассудков и отчаяния, людей и суеты. просто быть. чон слабо улыбается, всем сердцем желая остаться так еще ненадолго - желательно навсегда - как вдруг сердце останавливается и начинает бешено колотиться в груди, разгоняя кровь, а вместе с ней и страх. - ОПАСНОСТЬ! ОПАСНОСТЬ! - вопит мозг, посылая сигналы по всему телу. хосок хватает побольше воздуха, но безуспешно; диафрагма уплощена, давит его, душит. глаза краснеют, слезятся; кружка падает из рук, и горячий кофе ошпаривает ступни. хосок вновь летит в темноту. фигура в темноте уже более цельная, яркая: белые, словно выжженные, волосы, тонкое, обманчиво хрупкое тело, сбитые костяшки и злое "не заслужил, не заслужил, не заслужил" с каждым ударом. схватив за грудки, ему ломают нос одним точеным ударом и сквозь зубы шепчут: - шуга. запомни мое имя, салага.