призраки будущего

бросает в дрожь. чонгук не уверен, смеется он сейчас или плачет - тело трясет и оно как никогда кажется большим и чуждым. в больничной палате темно и душно, окна с решетками плотно закрыты - врачи боятся, что кто-нибудь из пациентов решит покончить с собой раньше выписки; пижама в полоску, маленькая по росту, но не по размеру, неприятно липнет к телу, капли пота стекают по позвоночнику и оседают на резинке штанов. кажется, у него температура, от которой вылечиться будет в два или три раза тяжелее, чем обычно. мерзко. настенные часы отмеривают еще один час, который чон лежит без сна и продумывает план, от успеха которого зависит все. все сводится к телу, худому, что автоматически равняется идеальному, с выпирающими тазовыми косточками, плоским животом и ляжками, которые можно легко обхватить руками. все сводится к жизни, в которой у чонгука острые скулы, а не противные щеки с гнойными прыщами, и тонкие запястья с сеточкой голубых вен. осталось еще немного, - твердит он себе, - главное: усыпить внимание и дальше притворяться, что все нормально, что уже идешь на поправку, прятать таблетки под языком и выплевывать их, вызывать рвоту при необходимости (необходимость - синоним постоянства), пока медсестра флиртует с охранником, ожидая взаимности, и глотать воду из под крана перед каждым взвешиванием. чонгук знает, что и как - не раз проходил, не раз выкручивался. однако это ни разу не помогало. он смутно догадывается, что поступает не совсем правильно, в первую очередь по отношению к брату и матери, которые ждут его выздоровления и навещают на выходных, но.. все вновь сводится к телу. к еде, которая преследует, но не манит - на вид противная, на запах непереносимая - настоящая зараза, от которой никакой пользы, только тяжесть внутри, складки и целлюлит. еда это очень непрактично - никакого насыщения, только радость вкуса, потому что всегда хочется больше. а быть рабом физический удовольствий - это низко и бессмысленно, единственно верно для жизни, которую он ненавидит. потому что: 49 килограммов на весах, вымученные вздохи и сочувственные взгляды, ненависть в отражении и непроходящая усталость. этой ночью заснуть не получается, все же его тело не слишком мягкое, а дырявый матрас с выглядывающими пружинами, подушка и плед, под которым неимоверно жарко - все же не домашняя постель. за тумбочкой спрятаны блокнот и ручка, но свет давно погашен, соседи крепко спят под действием снотворного. чонгук же его не пьет - не знает последствий и количества калорий. к тому же к любой гадости, которую предписывает врач, он относится крайне скептически - не верит, что в бесплатной клинике в родном городе есть средства на хорошие медикаменты. а чем дешевле, тем калорийней. возможно, оттого в последнее время резкие боли в животе случаются чаще - чувство, будто кто-то ковыряется гвоздями и открыто потешается над ним, посмеиваясь, задает самый противный вопрос: как долго еще продержишься? чон же сдаваться не привык, живет по принципу: либо все, либо ничего. одни крайности, никакой середины (об этом он не задумывается, продолжает изнурять себя, потому что А) результаты нужны сразу, здесь и сейчас - времени ждать нет и Б) он может лучше, всегда мог). пальцы нервно теребят край футболки, и контролировать это невозможно. единственное, что пока еще ему подвластно - то, что он кладет в рот, и то, что из него выходит. неприятный запах не перебивает даже мятная паста, зубы напоминают желтый пластилин, еще немного, и отвалятся. при каждом столкновении со стеной - когда пелена окончательно покрывает глаза и тело шатает по всем углам - остаются гематомы с кулак. цвета у них красивые, чонгуку нравятся: желтый, бордовый, фиолетовый - словно распустившийся цветок на его бледной, уже дряхлой коже. иногда он специально давит на синяки подушечками пальцев, и тихая боль (действительно, почти неощутимая, неслышная) пробегает по рукам и ногам. это почему-то тоже приятно. единственное, тело опухает слишком сильно, кажется, добавляет новых килограмм - и неважно, ел ли он или нет, пил много воды или нет, живот, лицо, руки - все становится больше, плотнее. мерзко. мерзко как диагноз. мерзко как синдром. всю прошедшую жизнь он вспоминает редко, с содроганием. двадцать два года, а что успел? что изменил? чем прославился? такой же как все; серая масса, в тревоге себя потопившая. по ночам заедал бессилие всем, что только попадалось под руку, утром же едва отдирал себя с кровати, полоскал лицо холодной водой и, не понимая, не помня, не мысля, плелся на работу вместе с другими, по сути ему одинаковыми. оглянись, унылые лица, сутулые спины с поломанными хребтами - отражение будущего, отражение нынешнего - страдание истинное, невыразимое. рутина, графики и сверхурочка не самые приятные спутники, но кроме них - только мама, школьник-брат и виртуальный друг, настоящего имени которого он не знал; мерзко. пальцы в синей ручке, притворная вежливость и насмешки ножами в спину - как настоящие трусы, враги системы, у которой врагов по определению нет. казалось, всех все устраивало, все делали вид, что хорошо, просто за-ме-ча-те-ль-но. чонгука же от этого тошнило (и действительно рвало, но, скорее, от количества пищи на ночь). чем больше он рос в теле, тем сильнее падал в глазах окружающих. и вроде бы никакой нужды придавать этому значения не было, но что-то настойчиво давило на уши и мозги, что он - ничтожество, урод, толстяк. каждый новый день - очередная порция ненависти: к себе, к другим за осуждение и жалость, наплевательское отношение и гордыню, которая всему виной. однако тогда это не было чем-то большим, кроме как: выпить кефир на ночь, купить джинсы на размер меньше, записаться в зал. тогда еще он не знал, что существовали группы, дневники худеющих, борющихся с лишним весом, да и само слово "диета" для него было еще одним пустым звуком. когда в метро на него открыто пялились подростки и далеко не по-доброму шутили о весе (что-то про слона в клетчатых штанах и бегемота с портфелем), чонгук еще сомневался, стоит ли меняться, когда самого ничто не смущало. но спустя пару дней, еще нескольких прыщей на лбу, следов под подмышками и перешептываний на работе о том, как его еще не уволили за такой вид ("в банке нужны красивые люди - им сложнее отказать, - говорит директор."), чон решил сесть на диету. так сказать, попробовать, сбросить пару кило и дальше есть все, что душе угодно. план простой, но невыполнимый. правило: либо все, либо ничего толкало худеть дальше до 60, 55, 52, 45 килограмм. но держаться с каждым разом было труднее, энергии не хватало даже на то, чтобы заварить кофе и спуститься вниз по лестнице. домашние, которых чон убедил, что начал питаться правильно, забили тревогу. а дальше - врачи, анализы и госпитализация; клиника для душевнобольных. а еще истерики, слезы и долгие разговоры с психологом, который не мог или не хотел понимать. перемены в однообразии пришли случайно; новый сосед по палате, и общее заболевание - нервная анорексия. знакомство хоть и было не самым приятным, но многообещающим - пак чимин, тот самый новенький, обнимал грязный бачок в туалете, очищая желудок, а чонгук просто не вовремя зашел. слово за слово, шутки про бисакодил, рвотный корень и соленую воду - оказалось, они прекрасно понимали друг друга с полуслова. хоть и не рассказывали личного, часто молчали или рисовали маркерами члены на стенах туалета, но вместе с тем привязались друг к другу. среди остальных больных даже прослыли парочкой, на что чонгук только посмеивался, но где-то глубоко-глубоко внутри хотел узнать, каково это быть вместе. чимин же не обращал внимания, все больше уходил в себя и практически не реагировал - в отличие от гука он принимал все препараты ("устал смотреть, как мать страдает, - сказал однажды"), но не мог побороть булимию, винил за съеденные калории и каждый раз плакал после взвешиваний. состояние не улучшалось, а скорее становилось хуже. пак срывался и плакал на пустом месте, бился в истериках и неспокойно спал - кошмары ночью, видения днем - и все о еде, жире и грязи. в последние же дни в клинике разбил зеркало, как ответил: по неосторожности, и перерезал себе вены. в тот момент чонгук проходил курс процедур и даже не догадывался, что больше друга не увидит. - родители настояли на переводе в другую клинику, - сухо и по делу, словно читает название марки пачки макарон, произнес лечащий врач. - думаю, его мы больше не увидим. и чонгук не уверен, что это "больше не увидим" значит - будет хорошо или никогда и ни за что? ответов нет ни у кого. хотя он и не спрашивал. сейчас же, спустя две недели, он лежит на кровати чимина - отстоял право с криком и воем - и жалеет, что не спросил номера или адреса, потому что пусан - город большой и крайне ненадежный. потому что единственное, что осталось в воспоминаниях о друге это несколько фактов, которые гук собирал по крупицам в течение месяцев: (1) чимин растит кактусы на подоконнике у себя в комнате; когда особенно тоскливо, поет им детские песенки, называет малышами и обязательно желает спокойной ночи (2) он не переносит поэзию, запах краски, лживых людей и походов в магазины (3) в пятнадцать покрасил волосы в рыжий, за что едва не был отчислен из школы, но назло учителям побрил голову налысо и носил банданы с черепами (4) он хотел бы работать барменом и втирать за жизнь с видом всезнающего, но вместо этого учится на историческом (5) на самом деле, очень хочет любить, но боится обжечься вновь; твердит, что никому нельзя доверять, потому что никого невозможно понять абсолютно (6) верит в реинкарнацию, но не в карму - дерьма слишком много, чтобы за него отплатить когда все известные факты заканчиваются, чонгук лежит неподвижно какое-то время и, загоревшись спонтанной идеей, начинает продумывать новый план - не похудения, а побега. он искренне верит, что обязательно, обязательно встретит чимина вновь. и не в следующей, но уже в этой жизни.