Цепи Гименея

Затаив дыхание, Элай наблюдал, как лезвие под молотком мастера Отто понемногу растёт, вытягиваясь по прямой линии. Отто наносил равномерные, хорошо контролируемые удары разной силы, формируя остриё, боковые стороны и режущую кромку, и быстро вертел заготовку, чтобы та не остывала на холодной наковальне. Это была уже третья попытка. Первая основа испортилась во время сковки двух видов стали: стоило мягкую валгайскую сталь обернуть окской, как поползли трещины, и часть сердцевины вышла на поверхность лезвия. Вторая основа стала скручиваться и изгибаться змеёй при растяжке, и после недолгих усилий, которые привели только к появлению морщин на лезвии, Отто заявил, что мертвецу уже не поможешь, и начал заново. Не считая этих слов да нескольких приветственных фраз, Элай почти не слышал голоса Отто с тех самых пор, как они переступили порог кузницы на рассвете. Сам он тоже старался вести себя потише: движения мастера были до того точны и безукоризненны, что куда больше им подходил механический фон из шипения пара, стуков молотка по наковальне и лязганья стали, чем из человеческой речи. Во втором часу дня им подали обед, который Элай распорядился принести прямо в кузницу, чтобы не терять драгоценное время. Однако и во время перерыва никакой беседы не состоялось: Отто, почти не глядя в тарелку, спешно проглотил несколько ложек жаркого, сунул в рот кусок хлеба и, утерев губы, снова молча вернулся к работе. Глядя на его озабоченное лицо, Элай ощутил, как волнение, до обеда бывшее призрачным и очень далёким, теперь совсем окрепло, обретя форму самых скверных, унизительных страхов. Он безусловно верил в талант мастера Отто и в то, что тот обязательно найдёт какое-то решение, которое так или иначе удовлетворит короля, но бледное зимнее солнце понемногу клонилось к закату, и чем длиннее становились тени на зашарканном щербатом полу, тем сильнее он нервничал. Элай с детства привык любую работу, даже вынужденную и самую неприятную, выполнять по совести, не пытаясь где-то схалтурить, чтобы облегчить себе задачу. Вначале это привил ему отец, который любил повторять: «Делай хорошо, а плохо само получится». А потом Элай и сам заметил, что никакого удовлетворения неряшливость не приносит — даже похвала не могла угодить самолюбию и послужить достаточной наградой за труд, если Элай наверняка знал, что не заработал её. От Кёнига он никакой похвалы, разумеется, не ждал, но не мог допустить, чтобы первое же серьёзное дело, порученное ему, потерпело фиаско. А ведь на кону ещё стояла репутация Отто, за которую Элай почему-то волновался даже больше, чем за свою. Он ещё не осознавал, что рождало в нём эту привязанность к мастеру инженерии, но чувствовал, что непременно должен защитить его от короля. При мысли о Кёниге все внутренности снова и снова сворачивались в болезненный тугой ком, и ладони холодели. После столкновения с Нурданбеком Элай сразу же умчался к себе, даже не обернувшись, а Кёниг спозаранку отбыл в Дилибскую долину, так ничего ему не сказав. Но было бы слишком наивно надеяться, что телохранитель не доложил своему хозяину об их случайной встрече. А значит, Элаю только предстояло узнать, что ждёт его за то, что он задержался у дверей гостевых покоев, за которыми два брата обсуждали то, что не предназначалось для посторонних ушей. — Глядите-ка! — вдруг бодро позвал Отто. Стальной сплав, который он держал на уровне глаз, ещё очень отдалённо напоминал по форме будущее оружие. Отто хмурился, придирчиво осматривая заготовку со всех сторон, долго крутил в руках и наконец вынес вердикт: — Сцепилось надёжно. Всё получится, — он улыбнулся и почтительно наклонил голову: — Поздравляю, Ваше Сиятельство. Элай аккуратно взял у него заготовку, оценивая вес. Даже этот эмбрион меча выглядел куда лучше, чем те экземпляры, в которых некогда доводилось провозить порошок. — Сколько времени понадобится, чтобы выковать один такой меч? — спросил он. Отто снял перчатки и, ополоснув в кадке разрумянившиеся руки, принялся тщательно вытирать.  — Если потороплюсь, управлюсь недели за три. — Три недели, — повторил Элай. — Потом пойдёт быстрее, — пояснил Отто. — Больше всего времени уходит на изготовление стали. Когда в каждой кузнице королевства окажется достаточный стальной запас, то любой хороший мастер закончит ковку за четыре-пять дней, — Отто хоть и выглядел уставшим, проведя весь день на ногах у раскалённого горна, всё равно будто бы лучился изнутри, а его карие глаза предвкушающе блестели. — Хаас должен узнать об этом как можно быстрее. Вы отправите ему гонца? Элай подумал немного и покачал головой. — Я должен сам сообщить. — Да, разумеется, — Отто снял с крючка чёрную накидку, наскоро обернул в неё стальную заготовку и протянул Элаю со словами: — Ваше Сиятельство, возвращайтесь к утру. Теперь работы будет действительно много. Зажимая подмышкой длинный свёрток, Элай вышел из кузницы в сумрачный, заваленный грязным снегом двор. Он раздумывал над тем, не приказать ли вывести Бажену — каждый раз навещая её в конюшне, он не мог отделаться от лёгкого чувства вины за долгий простой, — но выяснилось, что никаких приказов отдавать не требуется. У ворот уже стояла запряжённая четвёркой карета, готовая немедленно везти его в военный лагерь на Дилибском холме; на сиденье дремал кучер, по самый лоб завернувшийся в меховой тулуп, рядом приплясывали от холода четверо стражников из его личной охраны и четыре уже осёдланных лошади топтались позади кареты под падающим снегом. Король ждал его у себя этим вечером, вне зависимости от того, с какими новостями он приедет.  *** На Дилибском холме они очутились, уже когда совсем стемнело; карета медленно катилась сквозь компании солдат, возвращающихся в свои отряды после вечернего построения, и наконец остановилась напротив высокого прямоугольного шатра, растянутого неподалёку от въезда в лагерь. Элай почему-то был уверен, что Кёниг захочет принять его с глазу на глаз, поэтому немного растерялся, обнаружив, что шатёр битком набит людьми. У входа его встретил Август и, поклонившись, повёл внутрь, уверенно прокладывая путь через толпу. Стараясь не отставать, Элай шагал вслед за слугой, крутя головой и ловя обрывки оживлённых разговоров. Сегодня здесь царила необычная для военного лагеря атмосфера возбуждённого ожидания, и Элай на мгновенье подумал, уж не их ли с мастером Отто триумф послужил причиной, но почти никто не обращал внимания ни на него, ни на свёрток, который он нёс, крепко прижимая к боку. Люди непринуждённо общались между собой, что-то выпивали из стеклянных фужеров, закусывали огромными оливками, нанизанными на шпажки; погоны выдавали в них командиров высших чинов. Всех в этом шатре будто собрало какое-то радостное событие, которое вот-вот должно было произойти. Короля Элай заметил в самом дальнем углу, в компании Франзена и ещё пары уже знакомых командиров. Упёршись кулаками в столешницу и поставив колено на низкий табурет, Кёниг склонился над развёрнутой картой, сосредоточенно её изучая, а кончик туго заплетённой косы неслышно шуршал по исчерченной схемами бумаге. Наконец он поднял голову и вперился в Элая пронзающим, неприятно холодным взглядом. Элай крепче перехватил свёрток. — Мой король, нам с мастером Отто… — Потом, — прервал его Кёниг и сделал короткий незатейливый жест. Тут же заготовка будто сама собой выскользнула из рук Элая и переместилась в громадные ручищи полного главнокомандующего. — Можем начинать, раз все в сборе, — Кёниг убрал чернильницу, державшую край карты, и когда та свернулась, вышел в центр шатра. — Приведите его. Острый холодок пробежал по спине, усердно коснувшись каждого позвонка. Элай, как и все остальные, непроизвольно оглянулся на распахнутый полог входа, за которым в ночной темноте происходила какая-то возня. Секунды спустя двое стражников втащили в шатёр пухлого парня в простой рабочей одежде и, проволочив сквозь расступившихся людей, бросили под ноги королю. Парень, заметно дрожа, поднял голову и тут же испуганно втянул её назад в плечи. На скуле его расплывался большой фиолетовый синяк. — Боюсь, у меня дурные вести, — начал Кёниг своим тягучим голосом, медленно обводя взглядом толпу. — Сегодня днём обнаружили крысу, которая подслушивала, пока мы совещались в вашем шатре, командир Норман. Кажется, ваша охрана зря получает своё жалование. В шатре возмущённо загудели. — Простите, Ваше Величество, — донёсся чей-то смятённый голос из последних рядов — очевидно упомянутого командира Нормана. — Ваше Величество… никогда… — парень рьяно замотал головой, умоляюще глядя на Кёнига. — Я не шпион… Клянусь жизнью, Ваше Величество! Один из притащивших его стражников шагнул вперёд и стукнул парня кулаком по лицу; голова того резко мотнулась, из разбитой брови поползла струйка крови. — Молчать, пока к тебе не обратится король! Кто-то из стоявших рядом насмешливо хмыкнул. Парень медленно поднял руку и, неуверенно коснувшись лба, с удивлением посмотрел на окровавленные пальцы. На лице его появилось до того беспомощное выражение, что у Элая сжалось сердце. — Говори, — разрешил Кёниг. — Ваше Величество, я не шпион, — заговорил он быстро, глядя на Кёнига. — Я Питер, сын кухарки. Я родился и всю жизнь прожил в замке — спросите любого! Я помогаю на кухне и прислуживаю страже за обедом. Умоляю, Ваше Величество… Питер затих, наткнувшись на равнодушное молчание. Тогда он стал озираться, лихорадочно ища хоть кого-то, кто подтвердил бы его слова, но не нашёл в безразличной толпе ни одного защитника. Люди наблюдали за ним с умеренным интересом, как рассматривали бы редкого, но не слишком забавного зверька, попавшего в ловушку. Словно все они уже наперёд знали, что эта сцена закончится плохо, и оставалось лишь увидеть, как именно. — Ваше Величество… — прошептал Питер в отчаянии. — Прошу вас, я не шпион! — Ты подслушивал, прячась между завесами шатра, — сказал наконец Кёниг. — Да, я подслушивал! Я очень виноват, простите меня! — Питер уткнулся лбом в землю, плечи его задрожали. — Но я не хотел ничего дурного, клянусь! Мне просто стало любопытно. Простите, Ваше Величество! Элай с трудом сглотнул слюну, ставшую вмиг горькой. Он до стыдного хорошо представлял, что сейчас испытывает несчастный дурак Питер, валяясь у ног короля в ожидании приговора, поэтому многое отдал бы за то, чтобы никогда не видеть этого унижения. — Так значит, — протянул Кёниг, — тебе стало любопытно — и ты решил подслушать? Внезапно он повернул голову — и посмотрел прямо на Элая. Элай порывисто глотнул воздух. — Простите, Ваше Величество, умоляю, простите меня, простите меня, простите… — с надрывом шептал Питер, не поднимая головы от земли. У Элая стало очень сухо во рту, а кисти и ступни быстро немели от сковывающего холода. Светлые волосы бедолаги Питера, елозящие по грязному песку, стали вдруг длиннее и закрутились на концах в знакомые мягкие локоны; плечи стали шире и острее, пухлые руки же наоборот сдулись. Когда Питер вновь осмелился поднять голову, Элай с ужасом увидел собственное мертвенно-бледное лицо, искажённое, вымазанное слезами и кровью, с отупевшими от животного страха глазами. — Знаете, командир Норман, за что я не люблю крыс? — спросил Кёниг, и его голос заставил Элая вынырнуть из удушливого морока. — Этих дотошных, лезущих не в своё дело тупиц, которые не понимают, как опасно бывает хранить в своём недалёком мозгу даже крупицу лакомой для противника информации. Ну, ничего, — король вновь посмотрел на Питера. — Глупость мы вылечить не можем, зато можем сделать так, чтобы ты никогда больше никого не подслушивал. С этими словами Кёниг подошёл к столу, вынул что-то из-под разбросанных по поверхности бумаг и вернулся к Питеру. Элай почувствовал, как котта подмышками промокла от пота, когда увидел, что в руке король держит гусиное перо с толстым, хорошо заточенным концом. — Ваше Величество… Ваше Величество… — Питер зажмурился, почти беззвучно шевеля губами и судорожно нашаривая под рубахой грубый деревянный крест, болтающийся на шнурке. Неосознанно подняв руку к груди, Элай сжал пальцы в кулак, почти ощущая, как острые края креста покалывают влажную ладонь изнутри. В шатре стояла головокружительная духота, дышать стало очень трудно, и сердце бешено стучало о рёбра. Король запустил руку Питеру в волосы, заставив запрокинуть голову, провёл большим пальцем по лбу, словно лаская. — Смотри на меня. Питер мелко трясся, шумно втягивая носом воздух, но до самого конца продолжал смотреть на короля широко распахнутыми глазами — пока заострённый кончик пера плавно и легко не вошёл в его левое ухо. Вскрикнув, Питер скрючился, зажимая ладонью ухо, из которого между измазанных песком пальцев засочилась кровь. Обойдя его со спины, Кёниг опять потянул за волосы. Окровавленная рука Питера безвольно упала на колени, рот приоткрылся, а Элаю инстинктивно захотелось заслонить правое ухо. Он повёл плечами, прогоняя выступившие на шее мурашки, случайно поймал взгляд короля — и оцепенел. Даже под слегка опущенными веками был хорошо виден возбуждённый больной блеск потемневших глаз. Ноздри едва уловимо раздувались, часто и неровно, а острый кадык тяжело дёргался, будто через силу проталкивая в глотку слюну.    Элаю стало страшно на это смотреть. Он был бы и рад отвернуться, но пальцы Кёнига слишком крепко держали за волосы, не давая даже шелохнуться. Лицо Питера, отрешённо-пустое, напоминало восковую маску, которая на мгновение раскололась по трещинам, когда Кёниг вонзил перо в правое ухо; потом на лицо вновь вернулось выражение полного смирения. Питер затрясся от плача, заскулил, побелевшими пальцами сжимая свой крест.  — Уберите, — велел король, роняя окровавленное перо на землю. — Все вон. Лишь когда стражники подошли к Питеру и люди вокруг зашевелились, Элай вспомнил, что, кроме них троих, в шатре ещё кто-то был. Но никто не выглядел испуганным или удивлённым: жестокая расправа над дураком-Питером вызвала у них скорее отстранённую брезгливость, нежели жалость. Элаю вдруг сделалось дурно от запаха холодного пота и металлической вони крови, которые зависли в затхлом воздухе шатра. Отвернувшись, он упёрся в стол и закрыл глаза, ловя за спиной рой голосов и даже смешки расходившихся командиров, сбивчивые оправдания Нормана, шёпот Франзена и отрывистые реплики короля. Наконец всё стихло.   Раздалось несколько тяжёлых широких шагов по земле, потом макушки коснулось неровное горячее дыхание. — Наклонитесь. Голос тоже звучал горячо и нетерпеливо, в нём появилась воспалённая хрипотца, которую Элай раньше не слышал. Но это едва ли можно было назвать похотью. — Сегодня суббота, — попытался возразить он. — Уже воскресенье. Подчиняйтесь. Элай не двигался. Он чувствовал, что, если выполнит приказ и Кёниг получит от него ту разрядку, которую не мог получить от Питера, это что-то растопчет в нём, навсегда оставив его искалеченным кухаркиным сыном, валяющимся у ног короля. — Я теряю терпение. Дёрганым движением Кёниг смёл на дальний край стола ворох бумаг, освобождая место перед Элаем. Ядовитая опасность, сквозящая в каждом его жесте, колола кожу мерзкими острыми мурашками, постепенно лишая воли. Но Элай отказывался участвовать в безумном ритуале, который позволит королю, коснувшись Элая уже по-настоящему, перенести на него все муки и унижение, через которые прошёл Питер. Элай твёрдо решил, что какими бы ни были последствия, он ни за что не станет той уродливой точкой, в которой сойдутся больные фантазии короля и собственная реальность. — Как всегда, слишком долго думаете, — зло выплюнул Кёниг, отходя на несколько шагов. — Нурданбек! Элай испуганно повернулся к выходу, где сквозь полог просунулось смуглое узкоглазое лицо.  — Приведи Клауса и Юргена сюда, быстро! Вначале Элай не поверил, услышав эти имена, и растерянно посмотрел на короля, думая, что мог ошибиться. Но когда под полог нырнули двое парней из его личной охраны, приехавшие в лагерь вместе с ним, Элай похолодел. — Моего супруга прижмите ничком к столу и держите крепко, — приказал Кёниг, расстёгивая ремень. Это не взаправду, думал Элай, глядя на приближающихся к нему стражников, это не может быть правдой, король сказал это только для острастки, он бы не стал… Элай и сло̒ва сказать не успел: не замешкавшись ни на секунду, не переспросив, верно ли услышали приказ, Клаус и Юрген схватили его за плечи, развернули и нагнули к столу, чуть не ударив лицом. Зарычав, Элай попытался вырваться, но грубые пальцы так крепко вгрызлись в плечи, что он вскрикнул от боли и замер. — Мой король… — голос дрогнул. Стражники не ослабляли хватку, узор дерева на столешнице стал расплываться перед влажными глазами. Элай не мог видеть, что творится сзади, но услышал лязганье пряжки, и тут со всей ясностью понял, что это не предостережение и не пустая угроза. Король сейчас правда это сделает — и сделает на глазах двоих стражников. Элай отчаянно забился в руках Юргена и Клауса, но в этот раз ему не дали даже поднять голову от стола — стражники навалились всем весом, вырвав у него из глотки хриплый сдавленный стон. — Мой король!.. Пожалуйста, пожалуйста… Не нужно… Умоляю вас, не надо… Мой король…  Он так часто, судорожно дышал, что в глотке совсем пересохло. Он облизал губы, уже понимая, что избежать этого не сможет, но всё равно оказался не готов. Когда Кёниг грубо дёрнул завязки у него под животом и одним рывком спустил штаны, Элай не выдержал и закричал. *** Карета тряслась по широкой грунтовой дороге, изредка подпрыгивая на самых больших кочках. Когда колесо попадало в слякотную лужу, скрытую тонким слоем снега, её немного вело, и тогда кучер сбавлял ход. Закрыв лицо ладонями, Элай забился в самый угол мягкого сиденья. Он опустил обе шторки на окнах, но уши заткнуть не мог: с обеих сторон кареты доносились чавкающие звуки грязи, в которой утопали копыта лошадей Клауса и Юргена. Конечно, помимо них, было ещё двое стражников, но Элаю казалось, что он слышит именно их лошадей. Всё было сделано очень расчётливо. Элай подозревал, что Кёниг позвал не своих, а именно его стражников, чтобы продлить агонию унижения, пока они будут охранять его по пути в замок. Словно недостаточно боли, напоминавшей о случившемся: жалящей — в промежности и тупой — в плечах, покрытых многочисленными синяками. Неизвестно, смотрели ли Клаус и Юрген в течение той пары минут или побоялись, что король заметит их интерес, но когда всё кончилось и Кёниг велел его отпустить, они слепо глядели каждый в свою сторону. И даже потом ни жестом, ни словом не дали понять, что стали участниками тошнотворного акта бесчестья. Когда-то Франзен назвал подобное профессиональным равнодушием, хвалясь Элаю, что король лично отбирал стражников для его охраны. Теперь Элай впервые задался вопросом, по каким признакам Кёниг вёл отбор, если выяснилось, что он даже знает их всех по именам.  Карету вдруг очень сильно повело, Элай ухватился за край сиденья, чтобы не упасть набок, и услышал крепкую ругань кучера; затем они остановились. — Увязнем, Ваше Сиятельство, — громко сказал один из тех стражников, которых Элай пока не ненавидел. Понимая, что если он никак не отреагирует, они так и простоят на дороге до утра, Элай поднял шторку и высунулся по пояс из окна. На лицо падали редкие снежинки, ветра почти не было, а дорога впереди и впрямь представляла собой грязное месиво с глубокими сырыми бороздами. — Сюда же как-то доехали, — возразил он. Вначале ему никто не ответил, потом послышался голос Клауса, ехавшего чуть позади: — Час назад тут проехала конница графа Ланге. Если здесь так, то дальше и вовсе болото. — Что прикажете, Ваше Сиятельство? — спросил первый стражник. За что Элай презирал стражников — так это за то, что они умели лишь отупело выполнять приказы человека, которого и близко-то не было. Любая ситуация, требовавшая раздумий, ставила их в тупик, а все решения они предпочитали перекладывать на кого угодно, пусть даже на человека, по сути являвшегося их пленником. — Другая дорога есть? — спросил он. — Нам лучше вернуться, Ваше Сиятельство, и выждать до утра. Как только взойдёт солнце… — Никуда мы не вернёмся! Нужно ехать в замок. — Есть ещё один путь, — снова заговорил Клаус, и Элаю пришлось наконец повернуть голову к нему. — Но это лесная дорога, ехать придётся медленно. — Значит, поедем медленно, — отрезал Элай, снова прячась внутри и опуская шторку до половины. Когда карета неповоротливо развернулась, они проехали около километра в обратную сторону, а затем, свернув влево, взобрались на лесную опушку. Какое-то время карета осторожно ехала по неровной кромке и наконец ввалилась в просвет между деревьев. В лесу лежал самый настоящий белоснежный снег, которого так не хватало в городе: кустарники и ветви деревьев застыли, уютно пригревшись под пушистыми шапками. Стояла удивительная тишина, в которую врезались только скрип колёс, конское фырканье и стрёкот какой-то далёкой ночной птицы. Ехать и впрямь приходилось совсем медленно: дорога оказалась до того узкой, что на ней едва умещалась карета; ветки царапали шторки на окнах, роняя в прорезь снег. Но во всяком случае, они не стояли на месте и не направлялись обратно на Дилибский холм, а уж во сколько они будут в замке, значения не имело. Так прошло более получаса, и Элай даже сумел кое-как задремать, убаюканный монотонным покачиванием. Вдруг что-то громко хрустнуло, карета резко накренилась вправо и просела вперёд. Элай слетел с сиденья и больно приложился плечом о правую дверцу. Дотянувшись до шторки, он зло рванул её в сторону и выглянул в окно. Кучер уже распряг лошадей и, чертыхаясь, суетился над сошедшим с оси колесом, выуживая из-под брюха кареты какие-то подпорки. — Надолго это? — спросил Элай. — Простите, Ваше Сиятельство, — откликнулся кучер, — колесо попало на большую кочку. Минут за десять починим. Рискуя вывалиться в сугроб, Элай всё равно подёргал ручку двери, но ту как назло заклинило. Даже десяти минут он не смог бы провести в почти лежащей на боку карете, поэтому, встав на правую дверь, выпрямился во весь рост, откинул противоположную дверцу и, подтянувшись, стал выбираться наружу. Клаус непроизвольно протянул руку, чтобы ему помочь, но Элай одарил его таким взглядом, что тот сразу отступил. Установившись на боку кареты, Элай вытянул шею и огляделся. Стражники спешились и неловко топтались поблизости, не зная, что предпринять. — Помоги лучше ему, — обратился Элай к Клаусу, кивнув на кучера, и посмотрел на Юргена: — Лампу зажгите. Поставьте подпорки. Не хочу тут торчать всю ночь. А вы двое… — он прошёлся по глядящему вверх брюху кареты. — Осмотритесь. Может, это просто кочка, а может, кто-то специально оставил камень. На карете нет герба, они даже не поймут, кого грабят. Давайте. Стражники засуетились, подчиняясь приказу собственного узника. Двое торопливо скрылись за деревьями, Юрген держал над колесом зажжённую лампу, а Клаус с кучером, кряхтя, возились с подпорками. Элай прислушался к далёкому поскрипыванию снега в тишине леса и, спрыгнув на землю, невольно коснулся бедра. Как жаль, что он не взял с собой меч. Считалось, что при стражниках вооружаться нет надобности, а дорогому королевскому подарку лучше всего оставаться в замке.  Элай не спеша обошёл карету, внимательно глядя на склонившуюся над колесом троицу, и пару раз глубоко вдохнул.       Дальше всё было очень просто. Сделав несколько крадущихся шагов, он ухватился за рукоятку меча, торчавшую над бедром Клауса, потянул на себя и, приподняв, тут же мягко вдавил обратно. Клаус дёрнулся, поднимая руку к горлу, из которого вышел конец лезвия, захрипел. Юрген удивлённо посмотрел на него, затем отскочил, бросая лампу и выхватывая меч, но на мгновение замешкался, увидев перед собой Элая. Лезвие легко прошло между рёбер, лицо Юргена искривилось страдальческой гримасой, меч выпал из руки. Дождавшись, пока он рухнет в снег, Элай вытер лезвие о его одежду и обернулся. Кучер не успел даже встать с колен: в ужасе он глядел на Элая, прижимая к груди здоровенное колесо, будто распятие, способное защитить от нечистого. Элай направил лезвие ему в лицо, заставив вздрогнуть, и предупреждающе покачал головой. Тут за деревьями послышались голоса оставшихся двоих стражников. Элай быстро сорвал ножны у Клауса, подбежал к лошадям и, отвязав всех, вскочил в седло самой рослой. Он так яростно вдарил ей по бокам, что та, заржав, встала на дыбы, а потом опрометью бросилась сквозь чащу; остальные поскакали было следом, но вскоре отстали. Элай не особенно пытался направлять лошадь, всё равно дорога была одна, к замку. Какое-то время он ехал по лесу, но потом плотные деревья, тянущие к нему свои колючие руки, стали давить — и он свернул влево, чтобы выехать на опушку. Здесь земля была мёрзлая, покрытая тонким слоем снега, и очень хорошо держала вес лошади, которая тут же разогналась, почувствовав твёрдую опору под ногами. Ослабив поводья, Элай прикрыл глаза и с удовольствием подставил лицо ночному морозному ветру, который, казалось, был способен сдуть с него всю грязь, оставленную Кёнигом и двумя стражниками в королевском шатре на холме. Элай улыбался, не размыкая век. Он не знал, что сделает с ним Кёниг за эту выходку, но в тот момент ощущал приятное пустое равнодушие, наконец-то пришедшее на смену терзавшей его боли.    Когда вдали показались огни Этингера, Элай взял ещё левее, возвращаясь на главную дорогу, где лошадь сбавила ход, обходя самые глубокие борозды и канавы. Элай с досадой подумал, что поездка вышла слишком короткой, не успев выморозить кожу, всё ещё хранящую отпечатки чужих грубых пальцев, и, сам особо не задумываясь над тем, что творит, проехал мимо поворота к барбакану. Он миновал равнину, где месяц назад располагался палаточный лагерь, выехал на тракт. Лошадь под ним тяжело хрипела — так сильно он успел разогнаться. Придорожные кустарники и деревья слились в единое смазанное полотно цвета ночи, копыта часто стучали по мёрзлой грязи, а ветер, бьющий в лицо, стал колючим и острым. Впереди показался тот самый мост через реку, где Элай выпал из седла в прошлый раз, но он решил не сдерживать лошадь. Наверное, упасть и разбить голову на скорости будет гуманнее всего; если подумать, не такой уж гадкий конец после всего, что ему пришлось вынести. Элай вынул ноги из стремян, чтобы не утянуть за собой и лошадь, опять закрыл глаза, готовясь почувствовать мерзкую слабость. А когда снова открыл, мост остался позади. И тогда Элай решительно стиснул повод, подстегнул лошадь, ещё и ещё, и ещё, и ниже припал к её шее, укрываясь от ветра. В ушах свистело, лошадь хрипло дышала, унося его всё дальше и дальше, а холодный долговязый Этингер, превращаясь в точку, быстро уплывал в ночную мглу. *** Гостевой дом «Болотные огни» мало напоминал трактир Джорданов. Он был единственным на многие километры местом, где в любое время дня и ночи можно было получить горячий ужин, сидя в тепле, а если повезёт, то и крошечную каморку с кроватью и умывальником. Вдобавок гостевой дом стоял аккурат в начале Западного тракта, поэтому его порог переступал едва ли не каждый, кто ехал мимо, на Запад. Хозяева не считали нужным любезничать с гостями, которые не задерживались у них дольше, чем на ночь, зато не задавали вопросов, в отличие от дотошного Джордана. Тем не менее, Элаю всё равно пришлось сорвать с одежды те украшения, которые было можно, а вышивку прикрыть дорожным плащом, перед этим как следует выпачкав его в песке.          Ужинать внизу, в наполненном проходимцами зале, он счёл неблагоразумным и, взяв тарелку и бутылку вина, поднялся наверх в снятую им комнатку, до того маленькую, что, стоя на пороге, можно было дотянуться до изголовья кровати. Заперев дверь и усевшись на тонкий промятый матрац, одной рукой он взял куриную ножку и жадно впился в неё зубами, а второй стал раскладывать на покрывале все свои богатства, которые, как он рассчитывал, помогут ему уехать из Этингерского королевства как можно дальше. На золотую цепочку он уже взял комнату на сутки и купил лошадь, поскольку прежнюю пришлось отпустить: увидь конюх королевское клеймо на крупе, Элая не миновали бы обвинения в воровстве. На этот раз ему досталась жирноватая кляча, выглядевшая так, будто давно не покидала конюшни, но Элаю была важна её выносливость, а не скорость. Теперь у него оставались только золотые запонки, добротный кожаный пояс и одна жемчужная пуговица с рукава — вторую, скорее всего, он потерял в лесу. Этого вполне хватало, чтобы в ближайшем городе разжиться неприметной одеждой и новым оружием — солдатский меч был слишком узнаваем, чтобы пускать его в ход. А вот как быть дальше, ещё предстояло поломать голову. Элай планировал покинуть трактир ранним утром и, по-заячьи петляя, потихоньку двигаться на Юг. Уж лучше, вопреки данным матери обещаниям, вернуться нищим, каким и уезжал, — зато вернуться. Иллюзий он не строил: у короля очень длинные руки и просто так отпускать то, что считает своим, он не станет. Наверняка как только двум стражникам удалось поймать в лесу лошадей и добраться до Дилибской долины, король выслал за Элаем своих людей во всех трёх направлениях от Севера. Но Элай прикинул, что раньше следующего дня им до «Болотных огней» не доехать, поэтому, пользуясь форой, не побоялся остаться здесь на ночь. Сейчас ему как никогда требовался отдых — он был до того измотан, проведя весь день в седле, что даже не находил сил раздумывать над тем, почему на сей раз контракт позволил ему выехать за пределы города. Возможно, в магии контракта что-то поломалось, или по какой-то причине ослабел приказ короля, или Кёниг сам что-то нарушил, надругавшись над ним в военном лагере… Какова бы ни была причина, Элаю она теперь была без интереса. Он верил, что однажды вырвавшись на свободу из замка, уже не станет пленником выдуманных королём условий, и кара не настигнет его вдруг, ни с того ни с сего, спустя время. И всё же, миновав Этингер, он суеверно не сбавлял скорость и под конец совсем загнал лошадь в безумной гонке наперегонки с ветром. Теперь предстоял путь до Флиппейи, трудный и очень неблизкий — больше месяца дороги, в который предстояло что-то есть и где-то спать, хотя бы изредка. Тут Элай впервые пожалел, что при нём нет свадебного кольца — он стащил его с пальца сразу после церемонии и, забросив в ящик комода, благополучно о нём забыл. В отличие от него, Кёниг своё носил не снимая, а отсутствие кольца у Элая то ли не замечал, то ли нарочно игнорировал. Теперь бы оно пригодилось; найди Элай ювелира, которому смог бы доверить распил, и камня хватило бы почти на весь путь до дома. Но предаваться сожалениям о том, чего нет, было бесполезно, и уставший Элай, только закончив трапезу, рухнул в постель прямо поверх замусоленного покрывала, надеясь поспать хоть немного. Однако едва удалось задремать, как что-то разбудило его, словно толчок, и он резко сел в узкой кровати, утирая пот со лба и пытаясь припомнить, что ему снилось. Конкретных образов не всплывало, зато охватило ощущение тоски и полной безысходности, а ещё стало очень страшно, и в голову с отвратительной настойчивостью полезли мысли о скорой смерти. Пусть контракт не сработал прямо сейчас и выпустил его из столицы, но что если в целом это ничего не меняет, и спустя месяц Элая, где бы он ни был, настигнет неминуемая гибель? А ведь тогда он будет совсем близко к дому, будет предвкушать встречу с семьёй, или даже уже проедет покосившийся указатель «Флиппейя», где букву «эф» Террисон и Мойси расстреляли когда-то из лука, лет десять назад, и в деревянной табличке до сих пор остались выбоины от стрел... Может, мама уже будет обнимать его так крепко, что собьётся дыхание, а брат с сестрой повиснут на нём с двух сторон, дёргая за руки... И вот тогда холодный порыв дыхнёт в затылок, и Элай, быть может, даже не успеет понять, что умирает, а мама, секунду назад плакавшая от счастья встречи со своим первенцем, останется посреди улицы рыдать над ещё тёплым телом, даже не понимая, что его вдруг сгубило... От встававших перед глазами картинок Элаю сделалось нехорошо, и он вынужден был встать, чтобы умыться и выпить несколько пригоршней воды прямо из таза. Он тяжело упёрся кулаками в тумбу, над которой висел умывальник, и прикрыл глаза. В этот раз король совсем не касался его кожи, словно брезгуя, и никакого масла у него, конечно, при себе не оказалось. На обратной стороне век вспыхнули уродливые унизительные картинки, от которых начинало мутить, будто он до сих пор стоял там, вдыхая тревожный запах крови и пота, наполовину раздетый и придавленный к столу, как насекомое… Цепкие чужие пальцы на плечах, грубое движение… Острый спазм заставил согнуться над тазом, из которого только что пил, но Элаю удалось подавить его. С силой проведя ладонями по лицу, будто этим мог стереть воспоминания, Элай бессмысленно выглянул в маленькое грязное окошко. Отсюда хорошо просматривалась дорога, через несколько сотен метров теряющаяся во мраке предрассветной ночи. Утренние птицы ещё не проснулись, а зимние цикады уже перестали стрекотать, чувствуя скорое приближение дня; было так тихо, что слышался чей-то храп через тонкие стенки нескольких комнат. Внезапно во тьме раздалось конское ржание, совсем далёкое и призрачное, но Элай всматривался вдаль так пристально, что заболели глаза, и наконец различил на дороге какое-то движение. Тогда он не мешкая оделся, торопливо схватил пожитки и выскочил за дверь.  Пока на фоне ночной дороги постепенно проявлялись силуэты дюжины всадников, Элай успел вывести свою лошадь из денника, забраться в седло и выехать на тракт. Здесь он пришпорил кобылу, и та, строптиво фыркнув, стала с неохотой набирать ход. Достаточно отъехав, Элай оглянулся: миновав трактир, всадники яростно подстёгивали лошадей, быстро сокращая дистанцию. Он ударил пятками, ещё раз и ещё, но чёртова кляча только тяжело хрипела в ответ, а конский топот позади нарастал. Тогда Элай, зарычав от злости, дёрнул поводья влево, и лошадь, свернув с дороги, устремилась в лес. В такой темноте ехать на скорости было равносильно самоубийству, но Элай готов был рискнуть. Он хлестал поводьями и пытался направлять, кобыла спотыкалась, фыркала, тёрлась о деревья, царапая ему ноги, и наконец встала на дыбы. — Сука! Элай изо всех сил вцепился в гриву, сжал коленями жирные бока и каким-то чудом не слетел, но через несколько шагов лошадь принялась вертеться на месте и лягать воздух задними ногами. — Да стой же ты! Невдалеке послышались крики всадников, не побоявшихся свернуть в лес следом. Долго думать времени не было. Пока они также пытались усмирить своих лошадей, Элай соскочил на землю и от души шлёпнул кобылу по крупу. Заржав, та последний раз поднялась на дыбы, обломав несколько веток, и рванула в чащу. Сам же Элай побежал вправо, вдоль дороги, стараясь не терять направления. Людские голоса и ржание лошадей постепенно стихали. Забежав за объёмистый дуб, Элай замер, переводя дыхание, и прислушался: кажется, всадники отправились вслед за кобылой. Тогда он побежал вдоль дороги, слепо запинаясь о коряги и встречая плечами хлёсткие удары веток, и вскоре между деревьями показался какой-то просвет. Элай сделал рывок — и, перепрыгнув через овраг, выскочил на опушку. Он хотел кинуться вперёд, чтобы снова затеряться среди деревьев, но тут увидел в двадцати метрах от себя троих всадников, которые видно съехали с дороги, тоже приметив эту опушку. Элай попятился, чтобы тихо скрыться в кустах, но было поздно. — Вот он! Там, слева! Кто-то оглушительно засвистел в свисток. Элай отчаянно ринулся напролом, но не успел — путь ему тут же преградили. На опушку из леса повалили остальные, их оказалось ещё шестеро; один из них вёл под уздцы его пойманную лошадь. Элай беспомощно крутился на месте, пока всадники наворачивали быстрые круги вокруг него. Теперь, вблизи, было видно, что форма на них совсем не этингерская.    Понимая, насколько это бесполезно, Элай, мазнув по ним враждебным взглядом, всё же вытащил из ножен и поднял над головой меч. Кружащие вокруг него всадники наконец остановилась.     — Уберите меч, граф Мэйлиан, — сказал один из всадников, на груди которого болтался серебряный кулон на толстой цепи. — Никто не желает вашей смерти. — Кто такие? — спросил Элай, напряжённо сжимая рукоятку. — Специальный отряд герцога Дедрича, на земле которого вы находитесь. Капитан Герарт, к вашим услугам, — он слегка поклонился. — А теперь прошу, уберите меч и садитесь в седло. — Я никуда с вами не поеду. — Нам поручено разыскать вас и отвезти к герцогу, который, в свою очередь, доставит вас в Этингер. Если не поедете по-хорошему, нам разрешено применить силу. — Ну, так слезай и попробуй! — вскинулся Элай, выше поднимая меч.  И тут в затылок врезалось что-то тупое и тяжёлое. Следом наступило забытьё.