Цепи Гименея

Элай хорошо помнил, что, когда проезжал Ликштен, выпал первый, ещё совсем нежный, декабрьский снег. Этингер, лежавший в дне езды на север, к этому времени уже должен был стоять, погребённый под белоснежными сугробами, но зима здесь будто бы опасалась наступать. Каждое утро с пасмурного неба падал снег, но никак не мог ни схватиться, ни высохнуть, и когда Элай шёл в конюшню через двор проведать Бажену, под сапогами чавкала размокшая земля. Отовсюду бил колкий ветер, пробираясь в щели между ледяных камней, и Элай постоянно мёрз по ночам даже под двумя одеялами. Из окон его спальни, помимо внутреннего двора и высоких крепостных стен, виднелся кусочек города, раскинувшего бесцветные щупальца-улицы. От посеревших, выжженных солнцем крыш поднимался чёрный дым печных труб, сливаясь в мутное сальное облако, зависшее в воздухе. Как Элай ни напрягал фантазию, не мог представить здесь ничего, кроме этой затянувшейся безжизненной тусклости — ни девственную зелень благоухающей весны, ни сухую пыль солнечного лета. Весь Этингер казался ему мёртвым и безнадёжно холодным. Элай с самого первого дня засыпал в замке с огромным трудом. Одни ночи он бестолково ворочался в смятой постели, зарываясь ногами в огромные неуютные одеяла. Иные ночи он проводил в кресле, развернув его к окну и наблюдая, кто из придворных, живущих в противоположном крыле, чем занят в такой час. Кто-то часто играл на виоле, видимо, не находя времени днём, кто-то допоздна задумчиво сидел над шахматной партией, а кто-то в крайних покоях третьего этажа любил подолгу стоять возле окна. Элай придумал, что этот человек делает вид, будто любуется ночным небом, а на самом деле прячет от жены бутылку вина и медный кубок где-нибудь за занавеской. Некоторые комнаты, где не горел свет, наверняка пустовали по ночам, а их хозяева до утра сидели в каком-нибудь дорогом трактире, напиваясь, чтобы забыться, или напротив, играли на деньги в самом злачном районе города, а потом валялись избитыми в канаве и лишь на рассвете приползали домой и спешно замазывали синяки и раны, пока не занялся новый день… Элай был готов поменяться местами с любым побитым на улице пьяницей, лишь бы хоть на час выбраться из проклятого каменного склепа. Но с королём уехал и мастер Франзен, одного его в город не пускали, а стража следила за ним ещё пристальнее, чем обычно. Элай даже не стал соваться в библиотеку, чтобы не давать Кёнигу лишний повод быть им недовольным. Так что единственным развлечением в эти два дня оставались раздумья о том, каким окажется старший брат короля, который вечером четверга уже должен был сесть в карету и выехать из Ликштена. Его приезд нисколько не пугал, скорее возбуждал любопытство. Отъявленный трус и лучший в Этингере мастер — эти характеристики, которые сами собой сложились у Элая в голове, слабо сочетались между собой, и ему уже не терпелось воочию увидеть столь противоречивого человека. Поэтому когда в пятницу, около восьми вечера, слуги доложили, что карета с ликштенским гербом приближается к воротам, Элай сам вышел встречать мастера Отто на ступени замка. Уличная тьма рассекалась потоками дождя, не успевающими превратиться в снег. Элай топтался под навесом, дрожа, как мокрая собака; привычный к сухому южному воздуху, он не мог спастись от въедающейся в тело промозглости даже под плотным шерстяным плащом. В ворота неторопливо въехала чёрная неприметная карета, какие обычно нанимают по самой низкой цене для дневных переездов, и остановилась у подножья лестницы. Элай напряжённо сощурился, силясь разглядеть пассажира, который отворил дверцу, шагнул на нижнюю ступень, переступив лужу, и сразу же набросил на голову капюшон. По мере того, как он поднимался — глядя себе под ноги, но легко, —волнение Элая только крепло, а лестница как будто стала бесконечной. Наконец, тоже нырнув под навес, человек остановился двумя ступенями ниже, поклонился и откинул капюшон. — Ваше Сиятельство. Я мастер Отто. Вначале Элай увидел глаза: не бездушные зелёные, как опасался, а тёплые карие, с глубокими морщинками по углам, глядящие на него с добрым интересом. Затем — полуулыбку, застывшую на тонких, красиво очерченных губах. — Рад знакомству, — пробормотал Элай, продолжая жадно всматриваться в его лицо. Конечно, Отто был похож на Кёнига, за исключением начисто выбритой головы. И всё же черты его лица были плавнее, мягче, будто им недоставало чёткости; это делало его внешность не такой отталкивающе резкой, как у короля. А грубоватая кожа на щеках и старый потемневший ожог на подбородке добавляли лицу человечности. Велев стоявшим за его спиной слугам забрать вещи из кареты, Элай повёл мастера Отто в приготовленную для него комнату в Западном крыле, чувствуя себя при этом крайне неловко. Трудно было идти рядом с человеком, который, в отличие от Элая, вырос в этом замке и знает все ходы и коридоры как свои пять пальцев. А особенно неловко становилось, когда Элай секунду мешкал у очередной развилки, в то время как Отто привычно шагал в нужную сторону, из-за чего становилось не совсем ясно, кто кого провожает. Молчание давило и вдобавок казалось очень невежливым, но, скашивая глаза, Элай видел всё ту же тёплую полуулыбку на губах Отто, которого, судя по всему, тишина совсем не беспокоила, и он размышлял о чём-то своём. Элай даже не рискнул бы предположить, о чём вообще сейчас может думать несостоявшийся король, вернувшись в родные чертоги. От этой мысли молчать стало совсем невыносимо и, прочистив горло, он спросил: — Вы давно здесь не были? — Три года, — повернулся к нему Отто. — Меня, как вы понимаете, нечасто зовут на семейные торжества. — Простите. — Не переживайте, — Отто улыбнулся его смущению. — Я рад, что снова могу быть полезным короне. Голоса тоже различались, с некоторым успокоением отметил Элай. Высокий тягучий голос Кёнига ни в какое сравнение не шёл с низким согревающим баритоном Отто, чем-то напомнившим Элаю отцовский. Ему пришло в голову, что если у Отто есть дети, им наверняка доставляет удовольствие слушать вечернюю сказку, рассказанную таким голосом. В комнате Отто первым делом скинул на стул мокрый плащ и огляделся. — Шторы поменяли. И кресла другие, — улыбнулся он. — Эта комната всегда была для гостей. — Извините, — вконец смутился Элай. — Было велено поселить вас здесь. — Нет, что вы, всё хорошо, это я никудышно выразился. Наоборот, я имел в виду, что в этой комнате останавливались самые дорогие гости, которые жили у нас подолгу. И Ваше Сиятельство, прошу, перестаньте извиняться, а то я чувствую себя неудобно. Элаю поневоле захотелось возразить, что это ему впору чувствовать себя неудобно, но он сдержался. Зато наконец-то понял, что из равновесия его выводило вовсе не то, что он безотчётно воспринимает Отто как хозяина в замке — дело было в другом. Равно как и от Кёнига, от его брата исходило такое же тяжёлое всепоглощающее ощущение силы, способной сминать окружающее пространство и перестраивать под себя. Правда, Отто отлично умел сглаживать это впечатление открытой улыбкой и располагающими манерами — навыки, которых начисто был лишён король. Убедившись, что у Отто есть всё для сна и отдыха, и выяснив, что ужинать он пока не желает, Элай собрался было уходить, но мастер попросил его задержаться, чтобы сразу же рассказать о предстоящем деле. — Хаас очень скуп на слова даже в письмах. Я мало что понял из его кривых объяснений, — виновато улыбнулся он. Дождавшись, пока слуги принесут бутылку хорошего вина и наполнят бокалы, Элай с Отто расположились в соседних креслах. Дождь так и не утих; острый звук падающих капель вреза́лся в мерное потрескивание поленьев в камине, и это уютное сплетение звуков действовало на Элая умиротворяюще. Он хвалил себя за предусмотрительность: если б не распорядился растопить камин заранее, сейчас бы сидели, сдавленные тяжестью мрачных ледяных стен, и находиться рядом с Отто было бы ещё труднее. Теперь же неловкость, навязавшаяся к ним третьим спутником при входе в замок, понемногу таяла. Отто выслушал идею Элая, которую тот изложил в стройной версии мастера Франзена, и тут же принялся азартно расписывать, как можно сделать по наружным бокам меча дополнительные полосы среднеуглеродистой стали, и как можно добиться зонной закалки меча с помощью покрытия на основе глины, и что-то ещё сложное из области алхимии, в которой Элай уже совершенно ничего не смыслил, но слушал с энтузиазмом. Чем дольше они говорили, тем интереснее в глазах Элая становился мастер Отто, который, похоже, и сам проникся к нему глубокой симпатией. Даже когда разговор о предстоящей работе исчерпал себя, они тут же нашли новые темы для беседы, и Элай совсем потерял счёт времени. Пожалуй, ему ещё не доводилось встречать столь эрудированного собеседника, вдобавок так мастерски владеющего словами. Отто много где побывал, очень многое знал и с удовольствием делился мыслями на любые темы, а его лёгкий характер и искренняя улыбка вызывали всё больше доверия. Особенно подробно и увлекательно он рассказывал о Всеобщем Университете, о том, чем занимаются его коллеги, и о своих проектах. Как и упоминал Кёниг, последние три года Отто посвятил изучению холодного оружия разных стран и эпох, даже провёл два месяца на раскопках в Гицели. Обладая обширными познаниями не только в инженерии, но и в алхимии, он стремился создать идеальное оружие, которое превзошло бы даже знаменитые баскарские мечи. Ставя в пример арбалет, он говорил, что будущее холодного оружия за инженерной мыслью —даже не за качеством стали. Элай с удовольствием возражал, что каким бы хитрым ни был механизм, некачественная сталь попросту не сможет поразить цель, при современном-то уровне экипировки, да и сам механизм может дать сбой. В ответ Отто горячо доказывал, что именно над проблемой механизма он и работает, чтобы исключить малейшую возможность осечки… Так бутылка вина подошла к концу, у обоих иссякли аргументы, и тогда Отто принялся рассказывать смешные истории из городской жизни Ликштена. В одной из них дети спрятались в огромный костюм дракона на праздничной ярмарке, и они с женой не могли найти их до начала спектакля, который чуть не сорвался, когда шалуны выкатились из костюма прямо на сцену. — Сколько у вас детей? — спросил Элай. — Трое. Но они не мои, — видя его замешательство, Отто пояснил: — Дети жены от покойного мужа. Я побоялся становиться отцом, поскольку это могли расценить как угрозу короне. Мне не хотелось жить в вечном страхе за жизнь своих детей. Элай незаметно вздохнул. Должно быть, Отто пришлось несладко в своём добровольном изгнании. Но вот что не давало покоя: брат короля не производил впечатление труса, спрятавшегося от ответственности, каким рисовал его Франзен. Всё в нём — манеры, осанка и даже то, как он держал бокал, — хранило слепок былого величия и благородства, присущие людям самого высокого положения. Не верилось, что такой человек мог бросить всё и сбежать в Ликштен из-за страха быть убитым. — Мастер Отто, — неуверенно позвал Элай, — можно вас спросить?.. — Почему я отрёкся от короны? Элай закусил губу. — Не смущайтесь, Ваше Сиятельство, — сказал Отто, — этот вопрос я слышу от каждого, кто узнаёт обо мне. Элай рассчитывал, что последует продолжение, но мастер отчего-то вдруг замолчал, всматриваясь в языки огня сквозь грубоватое стекло бокала. Впервые за всё это время по его лицу пробежала тень, но Элай тоже молчал, показывая, что ждёт ответа. Отто отпил вина, прежде чем заговорить. — Всё просто, Ваше Сиятельство. Каждый человек должен заниматься не тем, чем он хочет, а тем, что умеет. Я вовремя понял, что не смогу стать королём, который нужен сейчас Этингеру. — Но вы же всю жизнь к этому готовились. — Меня всю жизнь в этом убеждали, — поправил Отто. — Особенно отец. «Ты мой первенец и будущий король» — я слышал это от него почти каждый день, сколько себя помню. — Так хотели вы занять престол или нет? — не понял Элай. — Я думал, что хочу, потому что не представлял, что у меня может быть другая жизнь. Только после его смерти я смог наконец задуматься о том, в чём моё призвание и куда я должен двигаться дальше, — на губы Отто опять вернулась тёплая полуулыбка. — В жизни редко всё получается так, как мы видим в наших мечтах, но я никогда ни о чём не жалел. Я вполне счастлив. — Но ведь речь шла не только о вашем счастье, — аккуратно заметил Элай. — Вы не побоялись оставить целое королевство на младшего брата. — Я верил в него. Правда, в этом я был одинок, — Отто вздохнул. — Считается, что младший сын в королевской семье, в отличие от наследника, персона неудобная и даже в чём-то опасная. Уже за одно это Хаасу с рождения доставалось меньше материнского тепла и отцовского внимания, чем мне. Вдобавок он был не таким, как другие дети. — Что значит «не таким»? — спросил Элай, чувствуя, что сейчас все его страхи относительно Кёнига подтвердятся; он ещё не мог сформулировать, какие именно, но и открытий не ждал. Отто молчал довольно долго, потом вдруг встал и, подойдя к книжному шкафу, безошибочно открыл дверцы нижней полки, на которой оказалось несколько бутылок мутного зелёного стекла. — Этот урожай поинтереснее, — заявил он, беря в руки одну из них. — Вы не возражаете? Когда Элай покачал головой, Отто сам откупорил бутылку, наполнил их бокалы и вернулся в кресло. Элай терпеливо ждал, пока он сделает пару неторопливых смакующих глотков, как поступают настоящие ценители вкуса, и довольно прикроет глаза. — Конечно, сейчас я знаю многое, чего не замечал тогда в силу возраста, — заговорил он наконец. — В конце концов, я тоже был ребёнком и не мог видеть всей картины целиком. Не забывайте об этом, Ваше Сиятельство, и постарайтесь меня не винить. Элай пока не понимал, что заставило Отто начать рассказ о детстве Кёнига с оправданий, поэтому лишь кивнул. — Хаас был странным ребёнком, — продолжал Отто. — Он был замкнут и нелюдим. Никогда не улыбался. Людям предпочитал книги, игрушкам —камни и палки, подобранные на улице. Из душных кабинетов, где проходили уроки, сбегал в лес за северной стеной замка. А нрав у него был сложный уже тогда. Это привело к тому, что наши родители решили заботиться только о его физических нуждах и образовании, не думая о том, что ещё может понадобиться мальчику от матери и отца. Понимаете, что я имею в виду? — Его никто не любил, — откликнулся Элай, очень чётко восстанавливая картину в воображении. — Да, а отношение короля и королевы всегда передаётся остальному двору. Поэтому его не жаловали учителя и слуги, сверстники держались от него в стороне, и даже наша старшая сестра Волда относилась к нему с опаской. Между прочим, его советник мастер Франзен тоже поначалу был к нему безучастен, а свою работу выполнял как повинность, пока Хаас не оказался на троне. Был только один человек, который любил Хааса всем сердцем, и любит его до сих пор. Это я. Элая странным образом царапнуло, как сильно Отто акцентирует на этом внимание, словно любить младшего брата — это что-то исключительное, пусть даже речь идёт о Кёниге. Он и сам знал, что такое любить младшего брата со всеми его достоинствами и недостатками. — А он вас? — спросил Элай. — Как-то по-своему, но любил, — кивнул Отто. — Я тогда мнил, что это любовь ко мне заставляет его делать все эти странные вещи. Потом, с возрастом, я, конечно, всё понял. Но тогда мне это льстило. Заметив, что бокал, который Отто устроил на подлокотнике, опустел, Элай взял бутылку и наполнил его. Отто, похоже, этого не заметил, так пристально он всматривался в тлеющие поленья, словно видел сейчас те события в их обугленных трещинах. — Для Хааса тогда всё складывалось так, что в лучшем случае его просто не замечали. Родители вспоминали о нём, только когда он делал что-то не так. По моему мнению, они были к нему излишне строги и требовали от ребёнка слишком многого. Обычно они даже не пытались разобраться, прав он или не прав на самом деле — проще было сразу объявить его виновным и наказать. Наверное, они думали, что это закалит его или укрепит дисциплину, но, вопреки их ожиданиям, поведение Хааса делалось всё хуже. Он стал ещё более недоверчивым и отчуждённым. А потом вдруг начал меня защищать… нет, лучше сказать, выгораживать. Отто прервался, чтобы промочить горло, а Элай почувствовал, как звучащие слова постепенно наполняют сердце тревожной свинцовой тяжестью: ему одновременно хотелось и с алчностью впитывать каждое из них, и попросить Отто замолчать. — Так это и началось. Он постоянно прикрывал меня перед родителями, учителями, слугами… Я проказничал, а сознавался Хаас. Я ошибался, а наказывали его, — Отто неожиданно улыбнулся. — Я думал, дело во мне — и мне было приятно. Но с возрастом понял, что Хаас всего лишь добивался внимания родителей, а это был единственный способ. Элай катастрофически не понимал, как можно улыбаться, рассказывая подобное. Возможно, теперь, с высоты прожитых лет, это и могло показаться чем-то забавным, но Элай до того хорошо представлял, каково пришлось маленькому Кёнигу, что слушать Отто становилось всё тяжелее. При этом ненависть к Кёнигу взрослому никуда не делась — наоборот, в ней появились ядовитые нотки презрения. — Как его наказывали? — спросил Элай. — Да как обычно наказывают детей?.. Запирали в комнате, пороли, оставляли без еды — в зависимости от тяжести моего проступка. — И вам было всё равно? — Конечно, нет, — Отто сразу перестал улыбаться и строго посмотрел на него. — Я говорил ему прекратить, но Хаас всегда всё делал по-своему. А потом я так к этому привык, что стал воспринимать как должное. Только благодарил его после. — Благодарили… — медленно повторил Элай. — А взрослым рассказывали правду? — Для чего? Во-первых, если б я сознавался, в его поступках не было бы смысла, верно? А во-вторых, не забывайте, что сам я тогда был глупым подростком и не мог знать, что творится в душе Хааса, который вёл себя так, будто ему безразлично, как к нему относятся другие люди. Элай задумчиво поднёс бокал к губам. Ему было и горестно, и тоскливо, но в то же время Кёниг сам был виноват, так что где-то внутри Элая откликнулось и злорадство; вдобавок Отто был сразу и неправ, и понятен — и все эти противоречивые эмоции Элай никак не мог собрать воедино. — О, Ваше Сиятельство, — усмехнулся Отто, заметив его настроение, — я прошу вас, не относитесь к моему рассказу слишком уж серьёзно. Поймите же, мы оба вели себя несуразно. Хаас с детства ужасно упрям, а я настолько не горжусь тем, что молча позволял ему брать мою вину на себя, что даже теперь, будучи взрослым, то и дело прошу у него прощения, когда в разговоре всплывает та или иная история. Отто широко, обезоруживающе улыбнулся — и Элай сразу ощутил, как тоскливый ком, засевший в горле, наконец растворяется, и сам смог улыбнуться: — Наверное, его это злит. — Ещё как! Хаас не любит вспоминать прошлое, — Отто провёл ладонью по лысине. — Вы, конечно, ещё недостаточно долго его знаете, и всё же не могли не заметить, что Хаас сильно отличается от прочих. Ваше Сиятельство, позвольте теперь я вас спрошу: почему вы заключили брак с моим братом? Элай молчал, уставившись в камин и крепко сжимая в пальцах ножку бокала. Вопрос Отто застал его врасплох, и теперь он напряжённо размышлял, что следует говорить в ответ. Отто был с ним вполне откровенен, и Элаю поневоле захотелось ответить такой же откровенностью. Надеюсь, мне хватит ума не говорить ему лишнего? — спросил он себя чужим тягучим голосом. — Вы знаете, почему. Я выиграл турнир, — Элай поставил бокал на столик, возможно, излишне резко. — Хотите сказать, вы ехали на турнир именно с этой целью? Всех обмануть, выдать себя за доверенного рыцаря и заключить брак с королём? — Отто даже наклонился к нему через подлокотник. — Ну да. Странно, что мне одному пришла в голову эта идея. Отто изумлённо потряс головой, но ему хватило такта, чтобы не озвучивать свои сомнения. Помолчав, он сказал: — Ваша авантюра хорошо помогла Хаасу укрепить репутацию. Народ полностью доверяет королю, который заключил союз с мужчиной, только чтобы выполнить своё обещание. Пусть даже греховный союз. Элай ощутил, как уголок рта против воли пополз вверх, образуя подобие кривой улыбки. Видимо, теперь всё так и будет до конца дней: он — гнусный содомит, совративший короля, а Кёниг — его благородная и смиренная жертва. — Простите меня, Ваше Сиятельство, — виновато рассмеялся Отто, по-своему истолковав его гримасу. — Я ни в коем случае не хотел лезть не в своё дело, не знаю, что на меня нашло. Приношу вам свои глубочайшие извинения, — он низко поклонился в кресле. — Я всего лишь сильно удивился вашему выбору, вот и всё. — А выбор королевы Джули вас не удивил? — не сдержался Элай. — Я почти не знал королеву Джули. Вряд ли за все эти годы мы сказали друг другу больше десяти приветственных слов. Мы никогда не сидели и не говорили с ней вот так, как сегодня с вами. Элай решил, что сейчас вполне благоприятный момент, чтобы попытаться разузнать что-нибудь и о Марии, но здесь Отто оказался не слишком полезен. Он отзывался о ней с теплотой — как о прекрасной девушке с добрым сердцем, которая настояла, чтобы его, несмотря на все условности, тоже пригласили на свадьбу, а потом всячески помогала не терять контакта с королевской семьёй. Однако о болезни, которая её сгубила, Отто знал не больше, чем было написано в библиотечных книгах, а про колдунов и магов — когда Элай как бы невзначай завёл об этом речь — ответил так: — Пару раз я встречал людей, считавших себя ведунами. Но вся их ворожба заканчивалась на смешивании в кипящем котле разных трав, грибов и ягод — универсальный суп от всех недугов, — а для такого вовсе не нужно обладать волшебной силой. Если даже где-то и остались настоящие маги, то они скорее всего запрятались как можно дальше от людских глаз, и их не так просто обнаружить. Несколько минут после этого они уютно молчали, потягивая вино; Элаю пока не хотелось уходить, да и Отто вовсе не выглядел сонным. Допив бокал до дна, он повернул голову к Элаю и внезапно предложил: — Ваше Сиятельство, хотите, я расскажу вам, как в Ликштене отмечают День Пирогов? Вечер, ненадолго стеснённый парой острых вопросов, вновь возвращался в прежнее русло тепла и приятной ностальгии. Отто продолжал щедро сыпать короткими смешными историями о своей семье, Ликштене и поездках по миру, в ответ вынуждая Элая вспоминать что-то о себе. Поначалу Элай смущался рассказывать этому благородному, безупречно воспитанному человеку о контрабанде, драках, фривольных девушках и выпивке, которые были его постоянными спутниками последние три года странствий. Но без них истории выходили сухими и скучными, а то и вовсе не клеились, поэтому наконец он решился говорить как было — и не прогадал. Отто смеялся как мальчишка, откинувшись на спинку кресла и зажав рот кулаком, а потом утирал слёзы и жадно просил продолжения. Элай фыркал, потому что все его истории только со стороны звучали смешно, а в момент, когда они происходили, ему чаще всего было совсем не до смеха, но исправно продолжал говорить, прерываясь, только чтобы выпить и услышать от самого Отто что-нибудь ещё. Время летело незаметно, и к сожалению, как и все хорошие вечера, этот подошёл к концу скорее, чем хотелось бы. Элай закончил рассказывать о том, как десятилеткой, оказавшись по ошибке запертым в деревенском пивном погребе, случайно обнаружил, что пиво, приготовленное для завтрашнего праздника сбора урожая, скисло. Отто посмеивался, в красках расписывая, что случилось бы назавтра, не окажись Элай в западне, когда неожиданно раздался стук в дверь — небрежный, но тяжёлый. Уже по этим трём скупым ударам Элай знал, кто окажется за дверью. Ему вовсе не хотелось видеть ненавистное лицо или слышать неприятный голос короля в качестве финальной точки такого замечательного вечера, поэтому он ощутил сильную досаду, когда Отто немедленно встал и пошёл открывать. Рубашка на вошедшем в комнату Кёниге была помята, а бледное лицо являло раздражённость пополам с утомлением. В руках он держал очень пыльную пузатую бутыль со старой выцветшей пробкой. — Здравствуй, братец! — Отто заключил его в неуклюжие, но крепкие объятия, на которые Кёниг не ответил. — Здравствуй. Надеюсь, ты не сильно устал с дороги и в состоянии говорить о делах. — Дорога была ужасной, но возражать бессмысленно, так? — улыбнулся Отто. Кёниг остановил грузный взгляд на Элае, когда тот встал, чтобы склонить голову в знак приветствия. — Что вы тут делаете в такой час? — Мы просто общались, Хаас, — ответил за него Отто. — Твой супруг очень приятный собеседник. Ты знал, что в детстве он, благодаря курьёзу, спас всю деревню от отравления? Король стал разливать принесённое им вино по двум чистым бокалам. Бутылку же, которая стояла на столе до этого, задвинул в самый угол. — Я нисколько не сомневаюсь, — протянул он, — в феноменальных способностях господина Мэйлиана попадать в курьёзные истории. Но сейчас, Элай, вам пора уходить. Кёниг подвинул к Отто один из бокалов и сделал глоток сам. Отто последовал его примеру и довольно крякнул: — Семилетнее лируанское, «Год победы». — Оно самое. — Потревожил ради меня свои личные запасы? Я тронут. Решив, что на него уже не обращают внимания, Элай тихо направился к дверям, но тут Отто позвал: — Ваше Сиятельство, на самом деле было бы лучше, если бы вы остались. Разговор пойдёт о ваших клинках. Так сможем решить всё прямо сейчас. Отто вроде бы смотрел на него, но Элай хорошо понимал, к кому на самом деле обращён вопрос, поэтому, остановившись на полпути, молча ждал решения короля. Немного подумав, тот вяло кивнул, и Элай вынужден был вернуться на своё место. Однако теперь, когда Кёниг расселся на диване напротив, он чувствовал себя очень скованно, а кресло вмиг перестало быть таким удобным, как пять минут назад. — Мне всё понравилось, и я за это возьмусь, — заговорил Отто безо всяких вступлений. — Но нужно время, чтобы проверить расчёты мастера Франзена. Так что дай мне два дня и… — Один, — перебил Кёниг. — Ладно, послезавтра утром… — Завтра вечером. — Хорошо, — сдался Отто. — Раз мой король приказывает… —Последнее, что нужно твоему королю — это осрамить этингерскую армию перед всем Севером, если ты ошибёшься. Но Орсино тоже не станет ждать, пока мы подготовимся. — Хаас, тебе не о чем волноваться. Я уверен, что всё получится, — мягко проговорил Отто, и Кёниг одарил его требовательным взглядом: — Меня не нужно уговаривать, Отто, ты здесь не за этим. Дай мне готовое оружие и инструкции к нему. Предельно понятные. Чтобы даже самый тупой кузнец с глухих южных окраин, у которого мозгов хватит разве что сделать из свечи огарок, смог не только повторить его, но и обучить своих криворуких подмастерьев. — Понял тебя, — кивнул Отто, ничуть не смутившись. — Но я всего лишь исполнитель. Кто будет всем руководить? Шеффер? — Ни в коем случае, — фыркнул король. — В последний год мой бесхребетный зять успел достаточно нажиться на специях и тканях из Лируаны, чтобы подпускать его ещё и к Кастель-Арку. Думаю, мой супруг не откажет тебе в помощи. Элай поднял голову: — Что мне нужно делать? — Работать, — ответил Кёниг и встал, чтобы налить себе ещё вина. — Идея ваша — вам её и воплощать. Вы проконтролируете закупку материала, его доставку во все крупные кузницы Этингера и, само собой, организуете обучение кузнецов моих вассалов. Элай по голосу понял: это было уже не предложение — король отдавал ему приказ. Он сел в кресле повыше и покосился на мастера Отто, но тот молча вертел в пальцах свой бокал, не отвечая на взгляд. — Я могу отказаться? Короля его вопрос отчего-то развеселил, и на губах, сурово сжатых до этого момента, наконец обозначилась кривая ухмылка. — Как вы думаете, Элай, — вкрадчиво спросил он, — сколько раз мне доводилось слышать подобные слова? — Рискну предположить, что ни одного, — пробормотал Элай. — Но то, что вы мне поручаете, слишком… — Справитесь — сразу попадёте в командный состав, — оборвал король. — Или я ошибся с мотивацией — и вместо пряника, вы предпочитаете кнут? Элай опустил глаза к пёстрому, чуть потёртому ковру с бесконечно повторяющимся рисунком, заползающим под ножки кресла, в которое вновь уселся Кёниг. Не то чтобы он не хотел участвовать в рождении первого на Севере сборного клинка: вдыхать раскалённый металлический воздух кузницы, наблюдать за умелыми руками мастера, услышать ещё десятки удивительных историй, рассказанных ласковым голосом, как у отца. Всё это казалось тёплой отдушиной по сравнению со скучными мотаниями по городу в компании Франзена. Но Элай понимал, что стоит ему во что-то такое ввязаться, как это тут же обострит и без того натянутые отношения с королём. А ведь ещё был контракт, который каждую его ошибку в этом деле мог принять за неподчинение. — Вы слишком долго думаете, — перебил его мысли Кёниг. Элай встрепенулся. — Простите, просто я… — Ваше Сиятельство, не вздумайте отказываться, — внезапно встрял Отто. — Ваша идея великолепна! Только представьте, что до вас ещё никто этого не делал. Неужели вам самому неинтересно быть первым? Где ваши амбиции? — У вас, я погляжу, их на нас двоих хватит, — проговорил Элай с раздражением, которое не сумел сдержать. Отто лишь улыбнулся: — Вполне. Для меня будет огромным удовольствием работать с вами. Чувствуя себя загнанным в угол, Элай тихо вздохнул. — Хорошо. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вы остались довольны результатом, мой король. Наверное, вышло бы лучше, если бы Элай, произнося это, смотрел ему в глаза, а не в пол. Но короля, похоже, удовлетворило и это натужное бормотание. — Начнёте завтра утром. А сейчас ступайте. Встав, Элай вежливо пожелал обоим доброй ночи и вышел из апартаментов. По сумрачному коридору пробежал сквозняк и, лизнув лицо, подхватил тяжёлую входную дверь. К счастью, Элай успел поймать её до того, как она грохнет о косяк, и чертыхнулся, чуть не прищемив себе пальцы. Уже взявшись за ручку, он вдруг услышал голос Отто: — Славный парень. За что ты с ним так? — Лучше не лезь. Щель была совсем крохотной, но из светлой комнаты его, стоящего в тёмном ночном коридоре, было не разглядеть. Элай на всякий случай осмотрелся, но не увидел поблизости ни слуг, ни стражи, и тогда, сам не зная зачем, прильнул к щели. Кёниг снова стоял у стола, наполняя два бокала из пузатой бутыли. — Воля ваша, мой король, но могу я хотя бы узнать, во что ввязываюсь? Спасибо, — Отто принял из рук Кёнига свой бокал. — Что там у тебя с Шеффером? — Как обычно. Ещё не пришёл его груз из Лируаны, а он уже сунулся занимать себе место на Северном фронте. Не может дождаться начала. — В прошлый раз было так же, — усмехнулся Отто. — Он бросил всё в Зонне и понёсся на границу. — Причём я сам отдал ему лируанский канал, — прикрыв глаза, Кёниг потёр висок и хмыкнул: — Своими руками подписал грамоту. Но Гаспара хватило только на год. А потом он увидел, как у меня идут дела с трюгской шерстью, и тоже полез на Запад, на мою территорию. А я ненавижу, когда лезут на мою территорию! — он коротко стукнул кулаком по столешнице, и Отто рассмеялся: — Давай-давай, можешь пожаловаться, пока я здесь. — Заткнись, Отто, — вздохнул Кёниг и сделал долгий глоток. — Я и так сейчас буду выглядеть трусом, позвавшим на помощь старшего брата. — Какой вздор, — легко отмахнулся Отто. — Ты позвал меня, потому что я лучший. Ты и сам это знаешь. Давай поговорим о другом. Уверен, что твой супруг меня не подведёт? Не похоже, чтобы он был в таком же предвкушении, как и я. Элай почувствовал, как мурашки побежали по загривку, и даже дышать стал тише. — Втянется, — поморщился Кёниг. — А что за история с комсоставом? Ты правда намерен ввести его в совет? — Поглядим. Пусть сначала покрутится. Потом поедет вместо Гаспара. — Неужели ты отправишь его на фронт? — Отто наклонился к Кёнигу ближе. — Хаас, он же ещё мальчишка! — Ему двадцать два. — Не равняй всех по себе. Он совсем не пуганный, ничего, кроме побед, не знал. Ещё не успел вкусить ни настоящей боли, ни настоящего страха. Ты хоть слышал, что он рассказывает? Все его истории… Да про его похождения можно книгу написать, только война — не место для него. — Он рыцарь, — невозмутимо возразил Кёниг. — А Гаспар должен остаться в Этингере. — Нет, Хаас, титул здесь ни при чём, — вздохнул Отто. — Дядя и не собирался его посвящать. Там такая история… Хочешь, расскажу? Кёниг сделал ещё несколько глотков. — Рыцарь Мэйлиан не настолько мне интересен, чтобы я это слушал. — Он не такой крепкий, как ты думаешь. Надавишь — сломается. — Чёрт, Отто, хватит о нём… У Элая часто колотилось сердце, а ладони вспотели. Ему бы, наверное, и хотелось оторваться от щели и пойти к себе, но он не мог сдвинуться с места. Выходит, он всего лишь гнилая пробка, которой Кёниг собирается заткнуть место в командном составе, чтобы оно не досталось скользкому мужу королевы. А если убьют на фронте — так и не жалко. Как же ему хотелось со всей силы шарахнуть тяжеленной дверью о косяк, чтобы кусок потолка свалился Кёнигу на голову и прикончил. Как же он его в этот момент ненавидел. Справившись с приступом гнева, Элай опять прислушался к тому, что говорят в комнате, но разговор шёл уже совсем о другом: братья обсуждали каких-то людей, чьи имена были Элаю незнакомы и которые не имели никакого отношения к грядущей войне. Тогда он аккуратно отпустил дверную ручку, следя, чтобы та не щёлкнула, медленно попятился, обернулся — и чуть не вскрикнул. В шаге от него стоял Нурданбек.