Цепи Гименея

Обед с Лодовико прошёл как в тумане, Элай почти не запомнил содержание бесед. Он лишь сидел на положенном ему месте, иногда кивал или ровно улыбался, изображая присутствие, но в мыслях был настолько далеко, что пару раз пропускал вопросы посла, направленные ему лично. Король то и дело поглядывал на него, скашивая глаза вправо, и Элай чувствовал на себе эти давящие взгляды. Внутри с каждой минутой расцветала невнятная тревога и ещё какое-то неуютное свербящее раздражение. Рассказ короля словно бы заново вспорол каждую рану на его теле, ударил в каждый давным-давно сошедший синяк и распустил каждый шрам, превратившийся в белёсую полосу. Когда трапеза подходила к концу и слуги наконец были допущены в залу, чтобы переменить приборы под десерт, Элай, извинившись, отошёл в уборную. Здесь, в отличие от его собственной ванной комнаты и ванной короля, повсюду висели зеркала, так что в какую бы сторону ты ни повернулся, всегда видел коридор своих отражений. Закончив то, зачем пришёл, Элай вымыл руки и закрутил вентиль, но что-то видно было неисправно, и вода тонкой струйкой продолжала сочиться из медного крана. Вначале Элай оцепенело наблюдал, как частые капли бьются о фарфоровое дно, а потом быстро, пока не передумал, стал расстёгивать пуговицы котты. Раздевшись выше пояса, он ещё какое-то время стоял, опустив голову и вцепившись в холодный край раковины. В мыслях было на удивление тихо и пусто. Наконец Элай собрался с духом и посмотрел поверх своего плеча в отражении. В первый миг кровь бросилась к лицу, и он моргнул, но заставил себя не отворачиваться. Медленно и напряжённо, словно разбирая чужую карту, он принялся водить взглядом по изрезанной коже, постепенно приучая себя к мысли, что смотрит на собственную спину. Ни одной плавной дуги, ни одного мягкого изгиба — плотные рубцовые полосы шли резко, ломались, пересекались под прямыми углами. Но рисунок казался цельным и точно продуманным: каждая линия перекрывала старые раны и в то же время ложилась в строгую, чёткую геометрию. Элай почувствовал, как глаза печёт, и быстро вытер их ладонью, а потом потянулся за рубашкой. Пока он застёгивал пуговицы и расправлял манжеты и воротник котты, всё повторял про себя, что это не так плохо, что всё могло быть гораздо хуже или вовсе не быть. Но в зеркало больше не смотрел. *** После встречи с послом Элай так и не вернулся в покои короля, и посылать за своими личными вещами пришлось Яна. Он надеялся, Кёниг правильно поймёт его очередное бегство или хотя бы не станет придавать ему слишком большого значения. Просто в один момент нахождение возле короля перестало быть целительным, как прежде, и Элай понял, что сейчас попросту не способен делить с ним одно пространство на двоих. Собственные покои, где он не был полторы недели, с порога показались ему неуютными и чужими, и войдя в спальню, Элай первым делом достал из комода куклу Алийи и усадил на кровать, пристроив на соседней подушке. Следующие три дня он не получал никаких вестей от Кёнига и сам не давал о себе знать. Будто между ними негласно установилась некая пауза, которую полагалось выдержать до наступления вторника. Во вторник же, стоило Элаю появиться на пороге королевских апартаментов, Кёниг объявил, что сегодняшняя встреча пройдёт в комнате за гардеробной. Видимо, ему хотелось убедиться, что в Элае не появилось ни страха, ни отвращения. Но между ними и так случилось уже слишком многое, чтобы рассказ о прошлом хоть что-то поменял. Закончили они только три с лишним часа спустя, и пока Кёниг наводил порядок в комнате, Элай накинул халат и вышел в гостиную, чтобы распорядиться об ужине. Слуги, разговаривая с ним, старательно не смотрели на свежие красные полосы вокруг его горла и запястий. Часы в комнате за гардеробной всегда отнимали много сил, и за ужином они поначалу молчали. Но когда усталость немного схлынула, Элай задал вопрос, который давно его занимал: — Что было раньше в этой комнате? — Ничего, — ответил Кёниг. — Это бункер. Элай слегка помедлил, но затем решил, что теперь имеет право на такие вопросы: — Ты приводил сюда кого-то до меня? Кёниг колко глянул на него поверх бокала: — Воображаете, чтобы я водил в свои покои оборванцев и уличных шлюх? Буйная же у вас фантазия. Догадка Элая подтвердилась: комнату делали специально для него. — Всё, что ты рассказал мне… — Не начинайте, — прервал Кёниг. — Мы больше не будем об этом говорить. Вы и так знаете слишком много. Много, но не всё, подумал Элай. Куда сильнее рассказа о двух рунах его беспокоил тот факт, что Кёниг умолчал о третьей. — Ты когда-то сказал, что пытался уничтожить контракт — и не вышло. Ты это имел в виду? Кёниг свёл брови, очевидно припоминая, потом ещё сильнее нахмурился. — Послушайте, Элай. Всё уже случилось — и исправить ничего нельзя. Подозреваю, что вопросов у вас осталось в избытке, но не заставляйте меня жалеть о моей откровенности. Вас это не касается. Элай опустил голову к тарелке и в задумчивости поковырял вилкой начатый кусок рыбы, мгновенно потеряв всякий аппетит. Кёниг недоговаривал ему что-то самое важное. Вряд ли это было недоверием: видимо, король, как обычно, намеревался справиться со всем сам. И Элай вдруг особенно остро почувствовал себя лишним. — Хорошо, — произнёс он, поднимая глаза. — Я больше не буду ни о чём спрашивать. Но если ты захочешь рассказать мне что-то ещё, я всегда готов выслушать и принять это. Чем бы оно ни было. Кёниг отвёл взгляд, ничего не ответив. Элай другого и не ждал. Помолчав немного, он добавил: — И ещё: я готов продолжать. Как раньше. Ты можешь делать со мной всё, что угодно. Кёниг потянулся к бутылке вина и медленно наполнил свой бокал, хотя тот и без того был почти полон. Он сделал короткий глоток и только потом произнёс: — Как раньше уже не будет. Элай согласно кивнул. — Я знаю. *** Обычно весна в Этингер приходила неохотно, будто делая великое одолжение. Вначале землю переставало засыпать снегом, затем проклёвывалось скупое мартовское солнце, и ещё две-три недели грязный снег вяло сходил, оголяя такую же грязную землю. Потом до начала мая во все стороны тянулась облезлая серая равнина с прошлогодней травой. Но в этом году потеплело внезапно. Снег исчез всего за несколько дней, всюду стало сыро, по улицам побежали шустрые ручьи. Дорожное полотно Главного тракта из промёрзшей ледяной колеи превратилось в твёрдую стылую глину. Поэтому в день выезда, в половину пятого утра, весь королевский кортеж уже стоял на узких дорожных колёсах с лёгкими ободами взамен широких зимних, обшитых кожей и деревом. Элай спускался во двор одним из последних, когда до отъезда оставалось не больше четверти часа. Было непривычно отправляться в долгую дорогу без Витязя, однако Элай ещё не восстановился до такой степени, чтобы два дня провести в седле. На верхней площадке лестницы стояла Волда, ёжась на ветру под меховой пелериной. Похоже, она ждала здесь уже давно. Увидев Элая, она быстро подошла к нему и крепко обняла. — Берегите себя, голубчик. — Да перестаньте, — пробормотал он, не без удовольствия отвечая на объятия. — Всё будет в порядке. Волда разжала руки и втиснула ему в ладонь квадратный конверт. — Передайте Катерине. — Передам, — пообещал Элай. — Пусть господь будет на вашей стороне, — шепнула она напоследок. На нижних ступенях Элай остановился и оглядел длинную вереницу карет, которая изгибалась дугой вдоль стены арсенала, пряча хвост за углом конюшен. — Господин граф, — Пастор, стоявший у подножья лестницы, махнул ему рукой, поманив за собой куда-то в конец. Элай на миг оглянулся к передним экипажам, где возницы уже спешно занимали свои места на козлах, но времени не хватило, чтобы определить, в каком именно находится король. Пройдя почти весь хвост и поравнявшись с каменным колодцем у задней стены двора, они остановились у неброского дорожного экипажа. Пастор распахнул перед Элаем дверцу, и тот, почти не задумываясь, сел против хода, как привык ездить с королём. Палач устроился напротив, и в ту же секунду карета мягко качнулась и покатилась следом за остальными. Прежде чем опустить шторку на окне, Элай успел разглядеть Волду, всё ещё стоявшую на лестничной площадке. Она подняла руку, словно в знак прощания, но вместо того чтобы помахать, осенила движущуюся вереницу карет торопливым крестом. Ему вдруг стало за неё неловко. Королева провожала их так, будто они отправлялись на войну, а не на подписание мирного договора.  — Вас давно не было видно, — заметил Пастор, когда они медленно покатились по городским улицам. — Чем вы занимались? — Пытался снова взять в руки меч, — ответил Элай. — Я не видел вас в зале. — Мне пока нечего там делать. Отвернувшись к окну, он сквозь щель между шторками наблюдал за неохотно просыпающимся городом. В предутренней серости сонно открывались первые лавки, скрипя ставнями; городская стража неторопливо гасила ночные фонари. При повороте на тракт движение застопорилось, несколько возниц где-то впереди зычно переругивались друг с другом. Элай откинулся на спинку сиденья и посмотрел на палача. — Фидлер не поверил, когда я сказал, что еду с вами. Пошёл узнавать у короля. Пастор фыркнул: — Капитан — опасный человек: у него совершенно нет чувства юмора. — Так что за кошка между вами пробежала? — Я ведь уже рассказывал вам, как он попал на службу к королю. — Да. Попытавшись его убить. — Он уже стоял у дверей спальни. Гад прошёл всю охрану — а заодно и меня. Я спал на диване в гостиной, и даже не сразу услышал, а со слухом у меня проблем, как вы знаете, не водится. — Что вы делали на королевском диване, позвольте узнать? — усмехнулся Элай. — После коронации новоиспечённому королю достались и новые покои. Те были в Западном крыле. В Северную башню он переехал много позже. Они были огромными, ему было неуютно, и он попросил меня несколько ночей подежурить у спальни. Стражи на этаже было до чёрта, но он им не доверял. — Это вы подняли шум, — догадался Элай. — И после этого Фидлер ещё согласился вас чему-то обучать? Пастор пожал плечами. — У него было свободное время. А я всё равно крутился рядом. Вереница карет наконец распределилась на тракте, ход стал ровнее. За окном потянулись мокрые поля с серыми проплешинами прошлогодней травы; в канавах стояла талая вода, редкие кусты по обочине уже набухали почками. — Не сомневаюсь, что телохранитель получил бесценные навыки. Но зачем они палачу? Пастор внимательно посмотрел на Элая своими синими рыбьими глазами. — Вы о чём-то хотите меня спросить? — Я уже спрашивал, только вы не ответили. Что за история посадила вас на эту должность? Дорога ненадолго вошла в пролесок, свет заметно гас между стволами, и в карете стало сумрачно. Пока Пастор думал над ответом, Элай рассматривал его лицо так, будто видел впервые. С виду самый заурядный человек, лишь волосы чуть ярче, чем у остальных, да взгляд — цепкий, но при этом странно пустой. Вопрос сорвался с губ сам собой: — Это как-то связано с теми женщинами, которых вы с ним убили в хижине? Пастор склонил голову вбок. — Как странно, что он вдруг решил поставить вас в известность. Давно вы знаете? — С месяц, — ответил Элай. — Я хотел какой-то правды. И он выбрал для меня эту. Они немного помолчали, и вдруг Пастор признался: — Тех женщин убил я один. И остальных тоже. Смерть его особенно не интересовала. Ему больше нравилось то, что можно делать с живыми. А меня всегда завораживало, когда в глазах что-то гаснет, словно в центре черепа задули пламя. — И он нашёл для вас занятие, больше соответствующее вашим наклонностям, — резюмировал Элай. Палач молча отвернулся к окну, за которым тянулась всё та же унылая серость. — Может, всё-таки расскажете? — попросил Элай. — До ночёвки путь неблизкий, а я не представляю, о чём нам теперь говорить, кроме этого. Пастор издал тихий смешок, и Элай почувствовал, что он как-то смягчился. — Хорошо, расскажу. А взамен вы покажете мне свою спину. Кровь резко хлынула к щекам, но Элай постарался скрыть смятение. — Ну а вы об этом давно знаете? — спросил он с вызовом. — Он обращался ко мне уже после того, как начал. Ему было нужно специальное лезвие, чтобы вас не угробить. Элай почувствовал брезгливый стыд, будто с него сорвали всю одежду, а следом — и кожу, оголяя нутро. До этой минуты он был уверен, что тайна из комнаты за гардеробной принадлежит только им двоим, но Кёниг всё же поделился ею с человеком, с которым они, возможно, не раз делали что-то подобное вместе.  — Итак? — палач нарушил затянувшееся молчание. — Удовлетворим взаимное любопытство? Теперь, когда он сам затеял эту беседу, идти на попятную было глупо, и Элай хмуро кивнул. — Франзен говорил, вас назначили почти сразу после очередного покушения. Но раз вы его предотвратили, вас вроде бы не в чем упрекнуть. — Мы были на фронте уже пять или шесть месяцев, и это был не первый раз. Его попытались ударить кинжалом, — Пастор оттянул ворот куртки, демонстрируя небольшой аккуратный шрам на горле; Элай замечал его и раньше, но никогда не придавал значения. — Я валялся в палатке, истекая кровью, надо мной кружили сразу три лекаря. Он зашёл на несколько секунд — и тут же вышел. А наутро я очнулся уже этингерским палачом. — Он за вас испугался, — сказал Элай. — Но дело наверняка было и в хижине. — Он не оценил того, что тогда случилось, — подтвердил Пастор, скривив рот, и Элай подумал, что сейчас, годы спустя, наверное, уже трудно понять, кто у кого скопировал эту ухмылку. — Да и мне здорово сорвало крышу из-за порошка. Хижину спалили, но между нами ещё долго висело какое-то напряжение. — И тем не менее, он взял вас на фронт своим телохранителем. — Да, спустя несколько месяцев, уже в сентябре, началась Вторая война. Было не совсем понятно, в каком качестве я должен сопровождать короля на фронт. Про нас и так уже ходили странные слухи: молодой король в двадцать три года всё ещё без невесты, а свободное время проводит с парнем без рода и титула. Он взял меня на службу, чтобы пресечь болтовню. — А до этого его личной охраной занимался только Фидлер? — догадался Элай. — Вот где начинаются кошки. Пастор кивнул, и они на несколько минут замолчали, глядя каждый в своё окно. Тракт как раз огибал небольшую, почти прижатую к дороге деревню — с десяток низких домов, потемневших от сырости. Крыши ещё держали остатки снега, но по дворам уже текла вода, собираясь в неглубокие лужи. У неровного забора стояла телега, накренившаяся в размякшую землю; рядом, по щиколотку в грязи, женщина в ярком оранжевом платке копалась с рассадой, одновременно провожая взглядом длинную вереницу карет. Пастор рассматривал в противоположное окно низину, в которую обрывался тракт: талая вода затопила луга, и где-то между кочек торчали чёрные прутья кустов, наполовину скрытые водой. Дождавшись, пока последний дом скроется из виду, Элай принялся неторопливо расшнуровывать манжету котты; спешить было некуда и незачем. Оставшись в одной расстёгнутой рубашке, он развернулся на сиденье, подставляя спину падающему из окна свету, и спустил рубашку с плеч. Днём повязок уже не требовалось; прошло почти три месяца, и теперь только на ночь Ян втирал ему какой-то едкий бальзам с запахом зверобоя и дёгтя, приготовленный Гельмутом. Элай услышал, как Пастор шире отодвигает шторку. Потом ощутил движение воздуха за спиной, и по шее непроизвольно побежали мурашки. Но он старался сохранять неподвижность. Решив, что просидел достаточно для того, чтобы Пастор успел рассмотреть весь рисунок целиком, он натянул рубашку на плечи и стал застёгивать пуговицы. Палач молчал. — Вы такое уже видели? — спросил Элай, одевшись. — Нет. Такого я не видел, — отрывисто ответил палач и опять отвернулся к окну. До самого въезда в путевое поместье Хагенбергер никто больше не заговаривал. *** Они прибыли в Ликштен следующим днём, в четыре пополудни, когда совсем распогодилось, и свинцовые тучи, сопровождавшие их с самого утра вдоль тракта, наконец рассеялись. Перед въездом в город Фидлер остановил весь кортеж, чтобы пересадить Элая в королевскую карету. Пользуясь заминкой, возницы с облегчением сбрасывали тёплые плащи, расправляли перекрученные ремни и приглаживали одежду, готовясь показаться горожанам. Кёниг выглядел слишком собранным, хотя затяжная дорога и скупая на часы сна ночь должны были сказаться и на нём. Едва сев в карету, Элай ощутил его напряжение, и у него самого тут же сдавило в груди. Ликштен встречал их с размахом — ярко и благодарно. Вся улица пестрела флагами и разноцветными лентами, хорошо оттеняющими мрачный герб Этингера, развевающийся через каждые два столба. Вдоль дороги стояла радостная, но на удивление спокойная и дисциплинированная толпа. Обычно при виде королевского кортежа народ бросался под колёса, готовый передавить друг друга ради одного взгляда, но здесь лишь приветственно махали алыми лентами, улыбались и поднимали руки вслед проезжающим экипажам. У Элая закралась дикая мысль, что этих людей отбирали специально. Впрочем, солдаты Фидлера прибыли в Ликштен двумя неделями ранее, чтобы подготовить к приезду короля и Университет, и город, а для них не было ничего невозможного. У ступеней Университета их встречала целая делегация, возглавляемая господином Мальгуром. Совершив неторопливый царственный поклон, он произнёс довольно длинную витиеватую речь, которую Кёниг выслушал с внимательным терпением, ответил теми фразами, которые полагались, и направился дальше сквозь людской коридор мимо тех, кто был ему знаком. Остановившись возле Отто, Кёниг протянул ему левую руку, затянутую в перчатку, которую мастер, поклонившись, горячо сжал обеими ладонями. — Ваше Величество, — улыбнулся он. Пройдя ещё несколько шагов, король задержался напротив Катерины, замершей в низком реверансе. Он поводил глазами по её склонённой голове, обронил только: — Здравствуй, Катерина, — и прошёл мимо. Вначале, пока они поднимались по ступеням ко входу, за ними следовала внушительная толпа, состоявшая из всех, кто встречал их во дворе и части королевской свиты, но стоило им углубиться в просторные коридоры древнего здания Университета, как толпа заметно поредела, а хвост процессии деликатно отстал после первого поворота. Теперь они шли втроем: Кёниг, Элай и мастер Отто, показывающий им дорогу до подготовленных апартаментов. Капитан Фидлер и дюжина его людей держались на несколько шагов позади, стуча тяжёлыми ботинками по каменным плитам, а где-то за их спинами шагали Ян, Август и ещё пара королевских камердинеров. — Я не спрашиваю, как прошла дорога, — улыбнулся Отто, глянув на Кёнига, — по тебе всё вижу. — Когда прибудет Орсино? — Завтра с утра. Всё идёт по графику. Церемония в полдень. Кстати, Лодовико уже здесь. Второй день посещает лекции по истории и астрономии, как прилежный студент. Видимо, вжился в роль посла. — Сколько у Орсино охраны? — Вдвое меньше, чем у тебя. Мы отвели для него весь Нижний корпус магистров. Он, как и ты, хотел выслать своих людей вперёд, но господин Мальгур не разрешил. — А где разместили нас? — поинтересовался Элай. — В Верхнем коллегиуме, Ваше Сиятельство. Нам идти ещё несколько минут. Коридоры Университета, в обыденное время наверняка заполненные студентами и преподавателями, сейчас все как один пустовали. Зато кое-где за колоннами мелькали люди в тёмно-серой форме. Единственным, кто внезапно встретился у них на пути, оказалась крупная светло-золотистая собака с густой, чуть волнистой шерстью. Она бегала по внутреннему дворику, обнюхивая каменное основание чаши фонтана, но, заслышав голоса, вдруг бросилась к ним со всех ног. Охрана среагировала мгновенно, Фидлер первым выхватил меч, идущие следом слуги отшатнулись. Собака подбежала к Отто и, привстав на задние лапы, потянулась к нему мордой. — Тише, тише, всё в порядке, — Отто примирительно выставил ладонь в сторону стражников. — Это здешняя собака, она не тронет. Я за ней присматриваю. Джеска, ты всех напугала… Будто только сейчас заметив, что хозяин не один, собака наконец обратила внимание на остальных: оббежала по кругу Кёнига, ткнулась мокрым носом в ладонь Элая и, дождавшись, пока он рассеянно потреплет её за ухом, растянула пасть в некоем подобие улыбки, вывалив длинный розовый язык. Стражники, успокоившись, убрали оружие, и они возобновили шаг; собака теперь бежала впереди всех, как бы указывая дорогу. — Ты назвал собаку Джеской? — король глянул на Отто, подняв бровь. — Других кличек не нашлось? Отто несколько секунд морщил лоб, но потом складки на нём разгладились. — Джеска… Ведь точно. Так звали твою собаку. Я и забыл. — Она была твоей собакой, — сухо поправил Кёниг, глядя перед собой. — Тебе подарили её на двенадцатилетие. — Она, похоже, об этом не знала, — мягко улыбнулся Отто, — всё время убегала к тебе. — Что с ней случилось? — поинтересовался Элай. — Задрал медведь, — ответил Кёниг. — Егерь взял её с собой на охоту, но в первый же выход ей не повезло, — пояснил Отто и снова посмотрел на короля. — Кличка сама всплыла у меня в памяти, я даже не понял, откуда, — сказал он, будто оправдываясь, и задумчиво добавил: — Мне казалось, я очень хорошо помню наше детство. — Твоя память вряд ли тебя подводит, Отто. Просто многие события мы помним по-разному. После этого повисло неприятное молчание, но по счастью, длилось оно совсем недолго. В конце длинного холла показались высокие распахнутые двери, возле которых их дожидались ещё восемь стражников в тёмно-серой форме, и Отто объявил: — Ваши апартаменты, Ваше Величество. Комнаты были обставлены достаточно неброско, но король в быту всегда уважал спокойную аскезу. Простое убранство в полной мере компенсировали высокие потолки, светлые стены и большие окна, из которых открывался прекрасный вид на стройную Астрономическую башню, возвышавшуюся подобно маяку надо всем городом. — Ваше Сиятельство, ваша комната рядом… — начал было Отто, но Элай его прервал: — Всё в порядке, мастер Отто, я останусь здесь. Спасибо, вы можете идти, — он скинул дорожный плащ в руки Яну и обернулся на слуг: — Вы тоже уходите. Прямо сейчас. Вещи оставьте там. Ужин подавать в восемь. Меньше минуты продолжалась торопливая суета: шёпот, шарканья ботинок и тихий стук сундуков, принесённых из карет. Капитан Фидлер последний раз оглядел пустую гостиную и вышел вслед за остальными. Высокие двери старого здания натужно скрипнули, и наконец стало тихо.  — Что на вас нашло? — спросил Кёниг, стягивая перчатки. — Ничего, — буркнул Элай и уселся на диван, — просто хотел остаться с тобой вдвоём. Глядя, как он нервно теребит кольцо на пальце, Кёниг ухмыльнулся: — Где ваше присутствие духа? Вы же рыцарь. — Перестань, — Элай вскинул глаза. — Не делай вид, что сам не думаешь о том же самом. А если завтра что-то случится? — Значит, случится. Ваше волнение ничем не поможет. Кёниг уронил перчатки на каминную полку и задержался взглядом на старинной трофейной сабле, выставленной под стеклом на позолоченной подставке. — Хаас, — тихо позвал Элай. — Вдруг это наш последний день вместе? Как бы ты хотел его провести? Какое-то время Кёниг стоял неподвижно, продолжая смотреть на саблю, будто она и впрямь его заинтересовала. — Уж точно без сожалений, — произнёс он наконец. А потом вслед за перчатками на каминную полку легло его свадебное кольцо. Что-то дрогнуло у Элая внутри, и он вдруг понял, что нужно сделать. То, чего он не делал никогда прежде. Встав с дивана, Элай подошёл к королю со спины и просто обнял. *** Элай чувствовал себя достаточно уставшим для того, чтобы крепко проспать до самого утра. Однако посреди ночи проснулся резко, как от пощёчины, и какое-то время глядел в тёмный потолок, пытаясь понять, что его разбудило. Потом повернул голову вбок — Кёниг спал, привычно повернувшись к нему спиной. До слуха доносился какой-то тонкий далёкий звук, похожий на вой собаки. Элай встал, сунув ноги в ночные туфли, подошёл к окну и отодвинул плотную гардину. Звук стал отчетливее — и Элай различил в слабом ночном ветре флейту, игравшую жалобно и тоскливо, будто оплакивая кого-то. Двор Университета, куда выходили окна, был полностью погружён во тьму, только с верхней площадки Астрономической башни, подсвеченной изнутри факелами, лился слабый желтоватый свет. Он то и дело подёргивался серой рябью тени, словно по площадке кто-то ходил. Понимая, что до утра уже точно не заснёт, Элай ещё раз оглянулся на спящего короля, тихо стянул со стула свою одежду и принялся одеваться. Он привык покорять лестницу Северной башни практически в любом состоянии, и крутые ступени Астрономической башни, по спирали уходящие ввысь в темноту, поначалу его не испугали. Однако лестница всё закручивалась и закручивалась вверх, а ступени оказались неудобно высокими, и Элай начал выдыхаться уже на полпути. Преодолевая последние метры, Элай с горечью думал о том, что ещё зимой подобный подъём даже не заставил бы его запыхаться. Теперь же приходилось останавливаться и переводить дыхание через каждые несколько пролётов. Собственная беспомощность мучила его всё сильнее. Наверху оказалось холодно: ночной воздух из распахнутых настежь окон свободно гулял по круглому залу, завывая под куполом. Посреди стояла длинная и объёмистая труба на тяжёлой латунной раме, направленная в сторону чёрного неба. На табличке у основания значилось: «Ликштенский астрономический рефрактор системы Фраунгофера». Элай наклонился к окуляру, долго пытался что-то в нём разглядеть, но не увидел ничего, кроме мутного светлого пятна с размытым краем. — Профессор Диксин настраивал его под себя, а у него ужасное зрение, — вдруг раздался голос совсем близко. Элай выпрямился и увидел Катерину, стоявшую с другой стороны от устройства. Она подкрутила несколько ручек на боку и приглашающе кивнула. Элай опять посмотрел в окуляр и на этот раз увидел маленькую, но ослепительно чёткую, будто нарисованную на холсте, звезду, мерцающую в глубине ночного неба. Он не успел насладиться невероятным зрелищем — Катерина заговорила вновь: — Я хотела вас поблагодарить. Оторвавшись от окуляра, Элай вскинул голову: — За такое не благодарят. Хороший человек умер. — Да, и это очень трагично. Но всё же я должна сказать вам спасибо. Я знаю, как вы рисковали ради меня. Элай внимательно поводил по ней глазами. Целомудренное синее платье, закрывающее горло до самого подбородка, на руках ни перстней, ни других украшений, подсказывающих что-то о её прежнем статусе; во всём её образе больше не осталось ни намёка на былую раскрепощённость. — Я много думала о том, что случилось, — продолжила Катерина, не дождавшись ответа. — Я ни в коем случае не снимаю с себя вины, но ответственность лежит и на ней тоже. Мы сделали это вместе. — Серьёзно? Нельзя делить ответственность с человеком, с которым у вас неравные риски, — возразил Элай. — То, что грозит простой охраннице, никогда не коснётся королевскую племянницу. Что, собственно, и случилось. Вы что, ничуть не раскаиваетесь? Катерина сощурила глаза, посмотрев на него так, будто это слово было ей незнакомо. Ну конечно, подумал Элай, ведь перед ним, как-никак, принцесса Кёниг. А Кёниги никогда не раскаиваются и ни о чём не сожалеют. Они должны быть безгрешны. Иначе в этом мире что-нибудь обязательно рухнет. Он вздохнул, сунул руки в карманы штанов и нащупал в правом сложенный конверт. — Это вам от мамы, — сказал Элай, протягивая записку, которую передала Волда. — Благодарю, — Катерина спрятала её в карман, не взглянув. — Почему вы не спите в такой час? — А вы? Она невесело усмехнулась: — Думаю, сегодня вообще мало кто может уснуть. Что, по-вашему, случится завтра? Элай вздохнул: — Если б знал, я бы так не боялся. Вообще как вам здесь? — спросил он, чтобы поскорее сменить тему. — Мне интересно, — ответила Катерина серьёзно. — Многие студенты гораздо младше меня, но я стараюсь нас не сравнивать. Мне хорошо даются геометрия и астрономия, профессор математики тоже меня хвалит. Хотя, скорее всего потому, что только я смеюсь над его нелепыми шутками. Ещё я люблю картографию. Я думала, будет скучно, но это всё равно что быть художником. Мы вручную копируем карты, раскрашиваем побережья и границы, рисуем рельеф… — она улыбнулась, опустив глаза. — Мария говорила, у меня есть способности к рисованию. Я думала, она просто хочет мне польстить. Девочки в тринадцать лет любят слушать всякие комплименты. Элай встрепенулся. — Вы знали Марию? То есть… хорошо знали? Катерина посмотрела на него с лёгким удивлением: — Конечно. Мы много времени проводили вместе. Она учила меня рисовать, а я её — стрелять из лука. Наверное, учителя из нас были так себе, но нам было весело. — Можете что-то о ней рассказать? — Что вам рассказать?.. — Катерина задумалась: — Сначала я ей не поверила. Она была такой искренней, что казалась ненастоящей. Понимаете? — Не совсем, — признался Элай. — Рядом с моим дядей она выглядела счастливой, поэтому я и подумала, что это какое-то притворство. Ну, кто может быть с ним счастлив? И потом, всё произошло как-то стремительно. — Свадьба? — Знакомство, помолвка, свадьба — да всё. Дядя тогда задержался в поездке, и одну ночь на пути домой они вынуждены были провести в доме мелкого землевладельца. Мария была его дочерью. Не знаю, что там случилось всего за одну ночь, но когда дядя вернулся, то почти сразу же послал за ней. Он хотел, чтобы она приехала в Этингер и написала для него несколько картин. — Что за картины? — Никто их не видел, — пожала плечами Катерина. — Хотя всю неделю он ей вроде бы позировал. А потом, наверное, между ними произошла какая-то ссора, потому что Мария внезапно уехала. На этот раз он отправил за ней мастера Франзена — буквально на следующий день — и велел привезти её в замок уже в качестве его невесты. Свадьбу сыграли быстро, месяца через три. — Хотел бы я знать, что там случилось, — пробормотал Элай. — Все бы хотели, — усмехнулась Катерина. — А какой она была? Катерина задумалась на несколько секунд, потом ответила: — Живой. Настоящей. Меня всю жизнь окружали совсем другие люди, а Мария не была ни на кого похожа. Она не забирала волосы, хотя все говорили, что так ходить неприлично. Пальцы у неё вечно были испачканы краской. Она сама подвигала себе стул, постоянно забывая, что это должны делать слуги. И никогда им не приказывала — всегда говорила «пожалуйста». Во время разговора с герцогом могла вдруг отвернуться к окну, потому что увидела красивый закат. Если ей было смешно — смеялась громко и заразительно. А если сердилась — говорила то, что думает. Она не старалась казаться умнее других и легко извинялась, когда была неправа. Мне разрешала сидеть у неё в мастерской и болтать, даже когда работала. А ещё она никогда не боялась моего дяди. Могла поспорить с ним при всех или сказать: «Ерунда какая-то». Он только улыбался — кажется, первый раз в жизни. Даже замок с её появлением стал выглядеть как-то иначе… Катерина замолчала и быстро вытерла глаза. Элай не смог ничего ответить. Отступив от рефрактора на несколько шагов, он тяжело сел на широкий подоконник и уставился в пол. Медоволосая женщина с портрета, до сих пор остававшаяся для него загадочной и далёкой фигурой из прошлого, вдруг ожила — так отчётливо, будто стояла сейчас рядом с ним. И подняв голову, он действительно увидел и волосы, небрежно рассыпанные по плечам, и пятно краски на рукаве, которое она ещё не заметила, и старомодные, чуть стоптанные, но, видимо, очень удобные туфли, выглядывающие из-под подола. Но главное — её взгляд: внимательный, глубокий, с чем-то тёмным внутри, что манило к себе и не позволяло так легко отвести глаза.    Идеальная женщина короля Кёнига, пленившая его чем-то в первую же встречу. Неудивительно, что никого похожего на Марию для него больше просто не могло существовать. — А знаете, что интересно? — Катерина, подойдя к рефрактору, снова по очереди крутила какие-то ручки, возвращая устройству прежние настройки. — Вам, Элай, я тоже не сразу поверила. Думала, вы притворяетесь. Но вы тоже оказались настоящим. — Будем надеяться, завтра никто не пострадает, — пробормотал Элай невпопад. — Постарайтесь хоть немного поспать до утра. Она посмотрела на него с тихой печалью, кивнула и молча стала спускаться по винтовой лестнице. Элай ещё долго слышал её мягкие удаляющиеся шаги. И когда наконец всё стихло и он решил спускаться сам, внезапно почувствовал, что на площадке есть кто-то ещё. Элай встал, обошёл рефрактор — и обнаружил Пастора, также сидящего на подоконнике с другой стороны. — И вам не спится? — вздохнул Элай. — Давно вы здесь? — Я чужих бесед не подслушиваю, — ответил Пастор. — Я поднялся за вами, когда спустилась принцесса, но вы даже не заметили. Элай подошёл и сел с ним рядом, заставив Пастора потесниться. — В покоях сидеть тяжело. Слуги молчат, даже в глаза не смотрят. Охрана дёргается на каждый шорох. Все ждут чего-то. Пастор усмехнулся: — Я кое-что для вас прихватил — знал, что вы можете быть на взводе, — он запустил руку за пазуху, вытащил маленькую коробочку с позолотой и протянул Элаю. — Но давайте это останется между вами и мной. Элай открыл крышечку и зачерпнул ногтем горстку порошка. В глазах слегка заслезилось, он несколько раз хлюпнул носом и вернул коробочку Пастору. Тот вытряхнул щепотку на тыльную сторону ладони. — Только знаете, что? — проговорил Элай, ощущая, как первая волна эйфории мягко разливается по телу. — Если в детстве вы мучили каких-нибудь там кошек или душили собак… Пожалуйста, об этом мне никогда не рассказывайте. Это то, о чём я точно не хочу слушать.   — Нет, кошек не было, — покачал головой Пастор. — Хотя однажды я нашёл мёртвого кота. Видно подрала собака. Я его разрезал. Мне было любопытно, что у него внутри. Потом похоронил беднягу. Элай хмыкнул. Пастор, растерев белые крошки с ладони по ноздрям, вдруг поделился: — Зато я давил насекомых.  — Каких? — спросил Элай. — Очень гадких. Моя мама была одной из девяти придворных поваров. Она сама выращивала кое-какие травы, и нам под парники дали небольшой участок земли за Западным двором. Ежедневно она снимала с растений десятки полосатых красных жуков, портящих урожай, собирала их в ведёрко, которое я потом вытряхивал на землю и топтался по ним. Мамин герой... — Как она умерла? Ещё даже не договорив, Элай понял, что зря это спросил. Лицо Пастора, и без того обычно бледное, стало напоминать застывший мрамор. Он снова достал из-за пазухи коробочку, зачерпнул щепотку двумя пальцами и растёр под ноздрями. Потом, не предлагая Элаю, убрал. — Один из казначеев отмечал юбилей, который обслуживала мама. Даже король Рихтер объявился на празднике минут на пятнадцать. А когда он ушёл, не прошло и часа, как пятеро гостей упали замертво. Решили, что это была попытка отравления короля. Во всём обвинили мою мать. Элай молча ждал продолжения, осторожно глядя на профиль палача. Тот помедлил несколько секунд. — В подземельях есть комната, которую я запер сразу, как заступил на должность. А ключ выбросил. В ней стоит огромный котёл выше человеческого роста… — Чёрт побери, — не сдержался Элай. — Я всё видел. Мне было семь, — добавил Пастор. — Палача, который сделал это, звали Гриф. Он стал первым человеком, которого я убил. — Ребёнком? — Ну, я стал старше на несколько лет. К тому же это было совсем нетрудно. Гриф был пьяницей и часто засыпал в обнимку с бутылкой, сидя на стуле в своей каморке. Он даже не проснулся. — Стало легче? — Не особенно, — Пастор фыркнул. — Месть хороша, пока вы её не совершили. Пока вы ещё можете думать о ней, фантазировать, смаковать. Вы ведь ждёте, что злодей упадёт к вашим ногам, полный раскаяния, и начнёт вымаливать прощение. Но так не бывает. Ведь в этот момент он считает злодеем вас. — Какая же хрень в голове у вас творится, — сказал Элай с чувством. — Животные были в нашем детстве, — вдруг уверенно произнёс Пастор, будто они продолжали какой-то прерванный разговор. — Я помню его собаку, которая потом погибла на охоте. — Джеска? — кивнул Элай. — Я уже что-то про неё слышал. — Когда егерь принёс её в замок, он посмотрел и сказал только: «Хорошая была собака». Как будто это его совсем не трогало. Зато ночью пробрался в сарай, где её оставили, чтобы закопать с утра, и до рассвета сидел рядом, иногда гладя её по окровавленной шерсти.  — Откуда вы это знаете? — удивился Элай. Пастор пожал плечами: — Я был с ним, — несколько секунд он задумчиво рассматривал что-то в узоре плит на полу и наконец добавил: — Вообще я думаю, что у каждого человека должен быть кто-то, кому можно доверить свои слабости. Иначе жить становится очень одиноко. — Наверное, вы правы, — согласился Элай и, встав, оправил одежду. — Мне пора. Скоро светает, а я обещал капитану, что вернусь через час. — Господин граф, — Пастор тоже поднялся, придерживаясь за оконный проём, и протянул ему руку: — Если завтра что-то случится… был рад. — Да. Ладонь палача была сухой и горячей и так твёрдо стиснула его пальцы, будто они и впрямь прощались навсегда.