Цепи Гименея

Лишь в первых числах весны капитан Фидлер уступил королевским советникам, задумавшим устроить в этингерской столице большую церемонию по случаю приезда Кастель-Аркского посла. Поводов для его визита оказалось сразу два. Во-первых, он вёз ратифицированное письмо с печатью Орсино, подтверждающее условия перемирия до момента подписания мирного договора в Ликштене. Но что важнее — он ехал передать ключи от гавани Белого моря, как символ того, что теперь Этингер стал полноправным хозяином самого ценного на Севере морского пути. Король Орсино назначил послом своего двоюродного брата, герцога Лодовико, что также придавало визиту особый вес, и провести подобную встречу в узком кругу, словно опасаясь заговора или тайного преступления, означало бы нанести серьёзное оскорбление своему новому союзнику Кастель-Арку и Орсино лично. Долгое время мастер Франзен сопротивлялся всей этой шумихе, справедливо соглашаясь с капитаном Фидлером, насколько это может быть опасно, но в конечном счёте сдался и он, и в солнечную тёплую пятницу весь Этингер готовился к приезду Лодовико. Площадь перед дворцом наполнилась людьми ещё задолго до полудня: сюда тянулись горожане, торговцы с пригородных ярмарок, солдаты в строю и просто зеваки, желавшие стать свидетелями уникального события. Вдоль фасадов вывесили полотнища с покровителем Этингера — алым быком, на балконах домов теснились люди, и многие держали в руках связки свежесрезанных ивовых ветвей — символ наступления весны и долгожданного мира. В рядах солдат, выстроенных у подножия башни, блестели нагрудные бляхи, вычищенные до ослепительного сияния. Толпа жила своим напряжённым ожиданием: кто-то выкрикивал поздравления, женщины тянулись повязать солдатам на рукава ленты, дети забирались на плечи отцов, чтобы лучше всё видеть. Гул множества голосов, запахи хлеба и сладостей от разносчиков, звон оружия — всё складывалось в единый шумный фон, и в центре этого моря людей над городской площадью возвышалась парадная площадка, богато украшенная огромными знамёнами Этингера, полощущимися на ветру. Именно там ждали появления короля и именно туда были прикованы взгляды тысяч людей. Элай, конечно, тоже должен был выйти на площадку и всю церемонию стоять подле короля, но после того, как ещё в прошлом месяце закончились их визиты в город, его состояние сильно ухудшилось. Теперь ему казалось, что те поездки он проделывал на голом адреналине, просто опасаясь прекословить Кёнигу. А как только надобность в них отпала, он словно позволил себе раствориться в собственной немощи. Он почти перестал покидать королевские покои. Вставать с постели не было нужды, а потом и смысла: чем дольше он находился внутри, тем труднее становилось сделать шаг наружу. Всё вокруг разом потеряло значение — разговоры, события, даже собственные боли. Оставалась только вялость, которая то немного спадала, то возвращалась опять, и казалось, что она никогда уже не отпустит. Кёниг его не корил, не гнал обратно к распорядку, позволял сутками оставаться в спальне и глушить дневной свет плотно затянутыми шторами. Он будто бы принимал всё как есть, делая вид, что всё нормально, но Элай не мог не замечать, как задерживается его взгляд на нетронутом завтраке или одежде, так и не снятой с вешалки. В этом молчании тревога ощущалась острее любых слов, и Элай мучился ещё и оттого, что причиняет беспокойство королю. Но изменить ничего не мог: ни вялости, ни тоски, ни страха перед пустыми стенами собственных покоев, где его поджидали тяжёлые жуткие ночи, из которых он вырывался в холодном поту, задыхаясь от крика. Элая даже не тянуло на маленькую открытую площадку на верхних этажах. Всё равно, безвылазно оставаясь в королевской спальне, он с утра до ночи проводил один, пока Кёниг работал, и никто не мешал ему вариться в собственных тягостных мыслях.        Отто по-прежнему находился в замке, снова поселившись в Южной башне, у Волды, которая после отъезда Риты осталась совсем одна. Элай знал, что он в любую минуту готов появиться и подставить надёжное плечо, позови его Элай хоть среди ночи. Волда наверняка тоже бы явилась, если бы ему вдруг стало необходимо. Но даже на такие встречи уже не хватало сил. Самые простые действия и слова — поздороваться, пожать кому-то руку — требовали от него того, чего больше не осталось. День церемонии неминуемо приближался, а мысль покинуть безопасные апартаменты, чтобы выйти к целому городу, становилась всё более тревожной. Одно дело — пройтись по коридору госпиталя, в тугом кольце личной охраны, глядя в левое плечо Киппа, шагающего впереди и чуть сбоку. Но оказаться перед тысячами глаз, ещё и смотрящих на него как на героя… Элай чувствовал себя недостойным, случайным человеком среди чужих торжеств. Внутри росло глухое отвращение к себе, к их ожиданиям, к тому, что ему снова предстояло сыграть роль, которая к нему не имела никакого отношения. Когда день настал, лишь стальная сила воли помогла Элаю подняться с кровати, вымыть голову и облачиться в красивый неудобный костюм, дожидавшийся на вешалке. Он даже позавтракал, через силу съев сколько смог, и до центральной части замка шёл рядом с королём ровным шагом, не позволяя себе отставать. Но когда они уже стояли у ступеней лестницы, ведущей на площадку, Элай понял, что не может себя пересилить. Толпа за стенами ревела, и каждый голос будто лезвием резал виски. Ноги тут же налились свинцовой тяжестью, и Элай попятился назад. — В чём дело? — Кёниг обернулся. Элай, уставившись в пол, покачал головой. — Я не могу. — Ваше Величество, — негромко позвал церемониймейстер с верхней ступени площадки. — Посол въезжает в главные ворота. — Элай, идёмте. Элай скользил беспокойным взглядом по парадному мундиру короля — столь редкий случай, чтобы Кёниг надевал его даже на праздничные церемонии. На груди его, на иссиня-чёрном фоне, сверкали ордена, совсем как в день свадьбы, только теперь их стало ещё больше. Волосы были заплетены в строгую косу, туго перетянутую алой лентой, которую утром плёл не Элай, а Август, потому что он никак не мог заставить себя поднять голову от подушки. Блестели начищенные сапоги — высокие, с широкой шершавой шнуровкой, по которой Элай так любил скользить щекой и подбородком, пока поднимался губами к паху… Всё это сейчас казалось таким знакомым, своим — и в то же время очень далёким, почти недосягаемым. Тем, что когда-то было, но безвозвратно ушло и уже никогда не повторится. Элай как мог гнал от себя эти мысли, но сейчас, видя короля при полном параде, таким властным, сильным, на фоне него снова почувствовал свою абсолютную никчёмность и бесполезность. Пока Кёниг находился рядом с ним в простом домашнем костюме, в то время как он сам лежал в постели, это ещё было не так заметно, но теперь стало очевидно. Он уже не будет прежним — в этот момент Элай осознал это окончательно. — Элай, — Кёниг ждал его, хотя церемониймейстер опять робко позвал их сверху. — Я больше не смогу… — пробормотал Элай, поднимая глаза. — Ничего делать для тебя… Я не смогу больше быть для тебя… — Это сейчас неважно, — мягко ответил король, и по его тону Элай понял, что он уже думал о том же самом. — А что важно? — Элай вскинул голову. — Если это вообще всё, что было? Что теперь важно? — Ваше Величество, посол здесь, — доложил слуга, учтиво приблизившись, но Кёниг его словно не заметил. — Прошу, не заставляйте, — вздохнул Элай. — Вам лучше идти без меня. Люди хотят видеть не меня, а вас. — Плевать на людей, — Кёниг протянул ладонь. — Просто будьте рядом. «Дайте руку. Нет, левую. Вы ведь правша». Элай отвернулся. Воспоминания остро резанули по сердцу, причиняя почти физическую муку. Они даже не были приятными или мирными, они несли в себе только боль, страдания и страх. Но именно в них он был настоящим. Это были воспоминания о себе прежнем, о чувствах, которые он умел когда-то испытывать, даже если ужас или ненависть — хоть что-то, что делало его истинно живым. Теперь он был бесполезный, изуродованный снаружи и дочиста выжженный изнутри. И словно ничего больше не могло вызвать у него никаких эмоций: сожаления или, наоборот, радости. Раньше он был нужен королю честным, искренним, живым, но теперь в нём не осталось ничего, что могло бы понадобиться Кёнигу. Элай был уверен, что этого уже не изменить. — Элай. Он скосил глаза. Кёниг по-прежнему ждал, так и не убрав руки. Прошло ещё несколько секунд. Слуга выжидающе стоял рядом, больше не осмеливаясь подать голос, но напряжённо подавшись вперёд. Так ничего не дождавшись, Кёниг опустил наконец руку, развернулся и направился вверх по лестнице, не проверяя, идёт ли Элай следом. Перед выходом на площадку покачивался от порывистого мартовского ветра тёмно-бордовый балдахин. Когда король преодолевал последние ступени, слуги, стоявшие по бокам, потянули за два каната с позолотой, и занавеси балдахина раскрылись. Ворвавшееся внутрь солнце вычертило чёткую и абсолютно чёрную фигуру Кёнига на фоне ярко-синего весеннего неба. Элай на миг зажмурился от пронзительного света, а когда открыл глаза, король уже скрылся из виду, а площадь содрогнулась от единого рёва, будто тысячи голосов слились в один мощный поток. Мёртвым он не нужен королю. «Мёртвым вы мне бесполезны». Элай медленно, с какой-то даже опаской приблизился к лестнице, точно она могла его ужалить. Глубоко вздохнув, он поставил ногу на нижнюю ступеньку. От площади катилось тяжёлое гудение, похожее на боевой марш, где отдельные крики слипались в упругое, гулкое скандирование. Голова слегка закружилась, но Элай заставил себя шагнуть на вторую ступеньку. Глашатай что-то выкрикивал, гул толпы нарастал, каждая ступенька была освещена лучше предыдущей, словно Элай поднимался из тьмы наружу, к свету. Он остановился ровно на границе тени и залитой солнцем площадки. Король стоял по центру, покровительственно, немного лениво, подняв левую руку в знак приветствия горожан — такая редкая для этингерцев благосклонность. Свадебное кольцо на его безымянном пальце переливалось на солнце, искрило так, что было больно смотреть. Он нужен королю живым. Он должен быть рядом. Собрав остатки воли, Элай сделал глубокий вдох, будто готовился нырять в воду, и шагнул на озарённую светом площадку. Океан людей под ним взревел, взорвался криками, вверх полетели белоснежные цветы и ярко-алые ленты и флаги, и Элая в момент накрыло такой же волной всеобщего ликования, радости, распирающего чувства гордости. Стало немного дурно, когда он посмотрел вниз, но он всё равно прошёл вперёд, чтобы встать возле короля. Кёниг не повернул к нему головы, но Элай всё же заметил проскользнувшую по тонким губам мимолётную улыбку. Я буду сильным для тебя, подумал Элай. Я буду живым. Я не стану прятаться за твоей спиной. Я твой рыцарь, и я буду тебя защищать. Вдруг из гомона отделился стройный, раскатистый хор — это солдаты, вернувшиеся с фронта, начали скандировать его имя: «Мэй-ли-ан! Мэй-ли-ан!», как когда-то в боевых лагерях. И тогда Элай сделал ещё шаг. Стоять впереди короля было непозволительно, дерзко и против всех правил, но толпа взорвалась новым восхищённым криком. Он вскинул над головой кулак, как всегда делал на фронте, и рёв достиг апогея: солдаты перекрывали всех, их крики катились к нему лавиной. Элай ощутил, как волна этого шума ударила в грудь, дыхание перехватило, а ноги дрогнули — то ли от слабости, то ли от восторга; и слёзы обожгли глаза — впервые за долгое время он почувствовал себя живым, откликнувшись на зов тысяч благодарных голосов. Ощутив, что следующие несколько секунд окончательно покроют лимит дозволенного, Элай наконец опустил руку и отступил так, чтобы стоять немного дальше короля. Но сердце его по-прежнему трепетало, в груди стоял ком. Почувствовав на себе взгляд, Элай поднял голову. Вот теперь Кёниг, повернувшись, смотрел только на него одного — глубоко, пристально, с хищной тяжестью, как мог смотреть когда-то лишь в комнате за гардеробной, пока Элай висел распятый на косом кресте, готовый к чему угодно, что вздумает сделать с ним король. Толпа не унималась, площадь кипела ликованием; от ворот уже медленно приближалась делегация — и герцог Лодовико, восседающий на белоснежном коне, сверкавшем серебряной сбруей, возглавлял её, — но всё это тонуло в тени одного лишь взгляда, который так и не отпускал Элая. *** Ключ в открытом футляре лежал на краю стола. Тяжёлый, литой, с длинным узким стержнем и затейливо выгнутой бородкой, похожей скорее на замысловатый герб, чем на рабочий механизм. Рукоять была выполнена в виде переплетённых дельфиньих хвостов, намекая на море, за которое почти тридцать лет шла борьба. Элай сомневался, что это правда был ключ от настоящего замка̒, висящего на каких-нибудь главных воротах гавани, — уж слишком сложной и маленькой выглядела бородка. Но важен был символический жест. Церемония передачи ключа и письма прошла достаточно быстро и незамысловато: поднявшись на площадку к королю и Элаю, герцог Лодовико выговорил несколько формальных фраз, которые тут же подхватил и разнёс над толпой глашатай, и протянул продолговатый деревянный футляр, украшенный драгоценными камнями, и перевязанный золотой нитью свиток. Изначально было запланировано, что передача ключа и письма состоится из рук в руки, чтобы показать абсолютное доверие друг другу обеих сторон. Получив футляр с ключом и открыв, Кёниг слегка ухмыльнулся, и Элай понял, что эта маленькая несдержанность, которую он себе позволил, была на самом деле пиком эмоций оттого, что Белое море после стольких лет кровопролитных войн наконец стало принадлежать ему. Здесь, в малой приёмной зале, встреча с Лодовико должна была продолжиться, только уже не на глазах толпы, а в более камерной обстановке: лишь герцог, король Кёниг и его супруг. Предстоящий разговор носил деликатный характер, поэтому, дабы убрать из залы всех свидетелей, включая слуг, торжественный обед накрыли на новомодный манер, выставив блюда сразу все вместе. Жареные фазаны, рыбные пироги, ломти вяленой оленины, корзины с фруктами и орехами, большие чаши с похлёбками — все яства умещались на трёх высоких столах, к которым каждый из участников встречи мог сам подойти в любой момент, взять себе угощение и вернуться с тарелкой за общий обеденный стол. Пока герцог Лодовико приводил себя в порядок после долгой дороги, готовясь к приёму у короля, Кёниг решил дождаться его в малой зале, чтобы не подниматься в Северную башню. Спустившись с площадки, он бросил на Элая вопросительный взгляд, как бы намекая, что тот может уйти, если уже достаточно устал от всего, но Элай твёрдо ответил: «Я останусь», и Кёниг довольно кивнул. Завершив последние приготовления, слуги низко поклонились королю и Элаю и покинули приёмную залу. Следом вышли и стражники, плотно закрыв двери, за которыми дежурил капитан Фидлер. Зал был совсем небольшим, с изящными арочными окнами. В простенках стояли реликвии и артефакты, связанные с военной славой Этингера: обломки штандарта с первой войны с Кастель-Арком, меч самого короля Хролфа, треснувший шлем, снятый с кого-то из великих павших врагов на поле битвы, карта с выжженными линиями старых границ. Всё это было выставлено как немые свидетели пути, пройденного до сегодняшнего дня Этингером. В конце ряда под стеклом на алой бархатной подушке лежала корона короля Кёнига Первого. Элаю совсем не хотелось есть. Походив по зале, рассматривая экспонаты, он наконец остановился напротив короны, поколебавшись, аккуратно открыл стеклянную дверцу, двумя руками достал корону и провернул на свету. Корона была сделана совсем просто, но не топорно, и в этой простоте была какая-то особенная красота. Тонкий обод из матового золота, без драгоценных камней, лишь с тремя резными выступами в форме стилизованных языков пламени. Она выглядела больше знаком власти, чем украшением. — Никогда не видел на тебе короны, — задумчиво пробормотал Элай. — Должно быть, только вам необходимо всюду таскать за собой меч, даже в нужник, чтобы не забывать о том, что вы рыцарь, — отозвался Кёниг с другого конца залы. Он стоял возле накрытых столов, но разложенные яства его совсем не интересовали: король выбирал подходящий напиток. Элай повернул корону нужной стороной и плавно водрузил себе на голову, но когда распрямился, она тут же съехала вбок, врезавшись в ухо жёстким краем. — Для вас тяжеловата, — усмехнулся Кёниг. Элай снял корону, так же осторожно положил обратно на подушку и закрыл дверцу. — Ты хоть раз надевал её после коронации? — обернулся он, поправляя примятые волосы. Кёниг потянулся за графином, плеснул себе вина в бокал и ответил, немного помолчав: — На свадьбу. Не требовалось уточнять, о какой из двух свадеб шла речь. — Разве она совсем ничего для тебя не значит? — спросил Элай. — Или ты до сих пор считаешь, что трон достался тебе случайно? Кёниг метнул в него предупреждающий взгляд, но ничего не ответил. Тогда Элай сделал несколько шагов к нему. — Хаас, — позвал он, — я устал от этого проклятого молчания. Расскажи мне правду. — Правду, — протянул Кёниг. — Какую правду вы опять от меня хотите? — Откуда руны у тебя на спине? Зачем был выдуман контракт? Я хочу знать всё. Вздохнув, Кёниг уселся в кресло у обеденного стола и какое-то время смотрел в свой бокал, опустошённый уже на треть. Потом вдруг поднял голову и серьёзно спросил: — Правда, что в плену у Орсино вы пытались покончить с собой? Элай нахмурился, слегка сбитый с толку. — Правда. Но не из-за его палача. Я подумал… что это как-то тебе поможет. Кёниг еле заметно покачал головой и приложился к бокалу. Элай сел напротив и подался к нему вперёд. — Я был неправ? Расскажи мне. — Вам вряд ли станет легче, — ухмыльнулся Кёниг безо всякого веселья. — Нисколько в этом не сомневаюсь. Но, возможно, легче станет тебе. На лице короля мелькнуло какое-то странное выражение. Элай видел такие лица только у тяжело раненых солдат, которые осознают, что обречены, и это лишь укрепило его решимость дознаться до истины. — Хаас… — Это уже ничего не изменит. — Изменит, — возразил Элай. — Мы оба заслужили кого-то, кому можно полностью довериться. Кёниг поднял наконец взгляд и долго смотрел в лицо Элая, будто силясь отыскать нём нечто способное его обличить. Затем встал, подошёл к накрытому столу, взял оттуда что-то и, вернувшись, протянул Элаю. — Надевайте, — велел он. — И не снимайте, пока хотите, чтобы я говорил. Серая сервировочная лента, которой были перевязаны нож и вилка, была у̒же повязки на глаза, но соткана из такой же плотной ткани. Элай принял ленту из рук короля и, прижав к глазам, стал крепить узел на затылке. Он слышал, как Кёниг вновь вернулся в кресло, как чиркнула ножка хрустального бокала о край стола. — Не уверен, с какого момента вам было бы интересно слушать, так что придётся начать сначала. Темнота обостряла ощущения, разгоняла воображение, делала фантазию более яркой, и всё, что говорил король, словно оживало в голове, вмиг превращаясь в объёмные цветные картинки, которые двигались, спешно сменяя друг друга в каком-то своём рваном ритме. — В детстве у меня был друг… — послышался тягучий голос Кёнига, и тут же вспышкой выскочило лицо невзрачного темноволосого мальчишки. Мальчишка сразу сорвался с места, побежал куда-то, полез на дерево. Картинка постоянно дёргалась, но воображение очень живо и похоже нарисовало рядом второго мальчика — угрюмого, остроскулого, с чёрными волосами, висящими по щекам. — Он не был знатным и, тем не менее, не побоялся однажды подойти ко мне. Этим и привлёк моё внимание. Довольно скоро у нас обнаружились общие интересы — весьма специфические. Нас манило то, что у других людей обычно вызывает страх или отвращение. Но никому не было дела до нашей дружбы, и детские фантазии постепенно стали претворяться в реальность. Время шло, наши забавы становились опаснее. Я уже стал королём, но это ничего не изменило. Наоборот, вселило ощущение безнаказанности и полного превосходства над всем миром. Элай услышал в голосе короля жестокую, но грустную усмешку. В его воображении волосы второго мальчика неожиданно стали светлеть, становясь огненно-рыжими, глаза из невыразительно-серых превратились в ярко-синие, а в самом лице появились хорошо узнаваемые черты. От ошеломления Элай даже потянулся к повязке на глазах, но сумел удержаться. Рассказ короля продолжался, и вот уже два подростка настороженно, но решительно подходили ко входу в женский дом, стоявший на самой окраине. Их лица скрывали маски, которые они никогда не снимали, пока на комнату, запертую изнутри, не ложилась кромешная тьма, или пока глаза женщин в этой комнате не оказывались крепко завязаны. Владелица дома сразу заприметила в юных господах знатных клиентов с большими деньгами, поэтому они всегда получали только самое лучшее. Самых опытных женщин или, наоборот, самых невинных, смуглых и с белоснежной кожей, чужестранок, экзотично коверкавших имена, которыми они представлялись… — Вначале мы ходили туда лишь за опытом, который хотят получить молодые люди в подобных заведениях, — продолжал король. — Но спустя какое-то время простое совокупление нам наскучило. И тогда мы стали делать с этими женщинами другие вещи. Было слышно, как Кёниг глотнул вина, встал и отошёл к столу, видимо, чтобы налить себе ещё. Элай ощущал, как от волнения у него сильно колотится сердце и потеют ладони. Он не хотел гадать, что услышит дальше, но очень боялся продолжения этого рассказа. Он помнил, что в любой момент может остановить короля, сняв ленту, хотя в глубине души знал, что этого не сделает. Кёниг вернулся в кресло и, пригубив, заговорил опять: — Поначалу всё было довольно невинно. Я знаю, куда водил вас Пастор, вашей фантазии хватит, чтобы без труда всё представить. Мы лишь платили им чуть больше, и никто не жаловался. Но с каждым разом наши желания становились всё более смелыми и жестокими, хозяйке начали поступать на нас жалобы. Однажды, когда мы пороли одну из женщин, пряжка ремня попала ей в глаз… После этого уже никто из подопечных хозяйки не соглашался к нам выйти. Элай практически видел озадаченное лицо некогда красивой, но уже давно потерявшей лоск женщины, которая так не желала упускать прибыльных клиентов, что принялась сама отыскивать за пределами своего дома проституток, готовых практически на всё, лишь бы хорошо платили. Под покровом ночи она приводила отчаявшихся, упавших на самое дно женщин, и провожала в дальнюю комнату, откуда меньше всего слышались бы их крики. Но юные господа оказались слишком ненасытны, и вскоре перевелись даже уличные шлюхи, готовые прийти к ним добровольно. — Нам было по шестнадцать, когда началась Первая война с Кастель-Арком, — продолжал Кёниг. — Она шла два года и настолько нас увлекла, что даже мыслей ни на что другое не оставалось. Однако едва всё кончилось, мы снова вернулись к прежним развлечениям. В женский дом мы ходили всё реже. Вместо него у нас появилась заброшенная хижина на окраине леса. Он приводил туда бродяг, нищих и всяких отбросов, которым никто не поверит или которых никто не хватится. Там у нас не было рамок, правил, масок, не было никаких границ. Там мы могли делать с этими людьми… «…Всё, что угодно», — мысленно закончил Элай. — Всё, что угодно. Король опять встал и отошёл к накрытому столу с уже остывшими блюдами. Послышался звук откупориваемой бутыли — лишь креплёное лируанское принято было подавать в бутылках, не переливая перед этим в графины. И действительно, когда Кёниг вернулся в кресло, Элай уловил слабый, но характерный вишнёвый аромат. — Мы очень быстро узнали, как устроено человеческое тело. На что оно способно. Сколько может выдержать. Что ещё можно с ним сделать. И как исправить то, что испорчено. Любой лекарь позавидовал бы навыкам, которые мы отточили, всего лишь развлекаясь. Иногда нам становилось скучно просто истязать кого-то, и мы устраивали игры… Кёниг промочил горло, отставил бокал и помолчал немного, прежде чем продолжить: — Расскажу вам только об одной. Однажды мы поспорили, что движет человеком сильнее: жажда наживы или страх. Он притащил с рынка двух нищих и запер в клетке. Одному мы пообещали сундук золота, если выполнит всё, что мы велим, другому — смерть, если откажется. Вначале мы заставили их съесть по миске собачьего дерьма. Потом дали каждому кузничные щипцы и пивную кружку, которую они должны были наполнить своими пальцами… — Кёниг вдруг прервался: — А впрочем, додумывайте сами, — он сделал несколько больших глотков и сухо рассмеялся: — Я тогда проиграл этот спор. После этих слов король замолчал ненадолго, словно бы и вправду давая Элаю время предаться изощрённым фантазиям. Но перед глазами на чёрном фоне больше не появлялись цветные картинки. Элай будто прирос к креслу, в котором сидел. Он готовился к тому, что может услышать что-то подобное, но когда это и впрямь произошло, понял, что Кёниг, о котором он только что узнал, вовсе не тот Кёниг, с которым он проснулся сегодня в одной постели. И именно от этого у него кровь стыла в жилах. Теперь он целиком уверился в том, что уже никогда не сможет снять с глаз повязки — не потому, что хочет и дальше слушать об этих зверствах, а потому что боится видеть нового и абсолютно чужого для себя человека. — Это продолжалось несколько лет, — заговорил Кёниг после минуты молчания. — Вначале мы были очень осторожны, но потом осторожность притупилась. Мы стали приносить в хижину крепкую выпивку и другие вещества, приводить туда женщин, когда возникало такое желание. Пока однажды я не заснул прямо там, безобразно пьяный, а проснулся между двух обнажённых женских тел. У одного из них была отрезана голова, а у другого не хватало рук и ног. На соседней кровати лежала третья девушка, ещё живая, в тяжёлом наркотическом дурмане, а он, по пояс голый, стоял с ножом между её разведённых ног. И всё кругом было в крови: его лицо и руки, занавески на окнах, тумбочка и даже стены. А на полу, среди пустых бутылок, рассыпанного порошка и луж чьей-то рвоты, лежали отрезанные части тел. Тем утром я понял, что полностью утратил контроль и что нам немедленно нужно прекращать. Мы больше не ходили в ту хижину, а вскоре её сожгли по моему приказу. Осенью началась Вторая кастель-аркская война, и мы вновь были так поглощены подготовкой, что почти не обсуждали то, что тогда творили, словно это прошло, как глупая юношеская забава. А через три года я встретил Марию, и всё, что было в моей жизни до неё, как будто стёрлось, — Кёниг вдруг зло рассмеялся: — Я тогда и впрямь решил, что могу просто обо всём забыть и жить дальше, и что прошлое меня не настигнет. Элай слышал, как Кёниг опрокинул в рот остатки креплёного и встал за добавкой. Он уже понимал, что вся эта жуткая часть рассказа — всего лишь прелюдия к тому, что ещё предстоит узнать. Король продолжил говорить с другого конца залы, под звук струящегося в бокал напитка: — Это случилось в день свадьбы. Я наслаждался праздником и любимой женщиной, сидящей со мной рядом теперь уже в качестве жены, когда внезапно среди танцовщиц увидел девушку, которую давно считал мёртвой. Я хорошо запомнил её лицо. Наверное потому, что она держалась гораздо дольше многих. В ней сразу чувствовался прочный несгибаемый стержень. И едва я впервые её увидел, мне немедленно захотелось его сломать. Элай снова очутился в женском доме рядом с двумя юными господами в масках, сидевших в соседних креслах в маленькой душной комнате, в ожидании тех, кого хозяйке удалось найти для их забав на этот раз. И молоденькую служанку, после робкого стука вошедшую к ним с подносом в руках. Даже через скрывавшие лица маски ощущались их взгляды, наполненные жестоким любопытством и неуёмным, звериным желанием причинить мучения. Потом были короткие торги с растерянной хозяйкой — и как обычно деньги сделали своё дело. Потом был лес, и двое юных господ, уже снявших свои маски, поскольку знали, что память об их лицах умрёт сегодня вместе с ней. Но час проходил за часом, а она всё никак не сдавалась, в ней не угасала жажда жизни, а во взгляде полыхала яростная ненависть, и это лишь сильнее заводило юных господ. Но потом кончилось и это. — Мы бросили её в лесу в полной уверенности, что она мертва, — говорил Кёниг, так и не вернувшись в кресло, и звук его голоса гулко разносился по безмолвной зале. — И вот спустя почти шесть лет я увидел её на празднике. Мелькнув, она сразу исчезла, и я решил, что мне показалось. Но ночью она пришла. Элай отчётливо видел спальню — не в тех апартаментах, где жил сейчас король, но такую же просторную, с большой кроватью и полукруглым балконом. На соседней половине кровати мирно спала женщина с медовыми волосами, чуть улыбаясь во сне. Летней ночью дверь на балкон была открыта нараспашку, и ветер колыхал лёгкие занавески. И вдруг сквозь полупрозрачную ткань в свете луны проступил силуэт: кто-то сидел на перилах, свесив ноги вниз. Но стоило подняться с кровати и выйти наружу, как стало понятно, что это не человек. Что-то огромное, в три человеческих роста, очертаниями очень похожее на ту танцовщицу, сидело, прислонившись к перилам, упираясь ногой с исполинскими пальцами в верхушку дерева, растущего под балконом. Король, прервавшись, что-то делал возле стола. По-видимому, креплёное лируанское показалось ему недостаточно сильным для этой части рассказа, и он плеснул себе рисовой водки. Но Элай уже видел чудовищных размеров лицо с абсолютно чёрными, без белков, глазами, глядящее прямо на него. — От той ночи у меня остались только обрывки воспоминаний, — голос короля звучал уже откуда-то слева — теперь он медленно шёл по зале. — Внезапно спину пронзила ослепительная боль, которой я не испытывал никогда в жизни. Словно кто-то водил по голым нервам раскалённым лезвием. Я не мог даже кричать, поэтому чудом не разбудил Марию и всю охрану. Утром я проснулся еле живой, со слабой надеждой, что это был лишь ночной кошмар. Но на спине отпечатались три символа, означавшие, что жизнь уже не будет прежней и что до конца дней я останусь заложником того, что она выбила у меня на коже. «Долг, верность, любовь», — мысленно произнёс Элай. По какой-то причине колдунья не смогла защититься тогда от жестокости двух молодых господ, но за годы скопила достаточно сил, чтобы вернуться в самый счастливый день и растоптать всю надежду на хороший финал. Три аргурейские руны, связав волю и полностью уничтожив свободу, запечатали три главных порока. — «Долг» — против похоти, — тяжёлые шаги вдруг стали приближаться, и у Элая чаще забилось сердце. — Мой долг — сношаться, подобно зверю, каждую неделю, что бы ни произошло. Иначе я теряю год жизни. А каждые тридцать дней — ещё пять лет. Вот почему Джули садилась на корабль вместе с палачом, понял Элай. Кёниг готов был отдать ей четыре года, но не девять. Шаги стали ещё ближе, он поневоле вжался в спинку кресла. Тягучий голос звучал совсем рядом: — «Верность» — против лжи. Я не могу делать это с кем-то, с кем нас не связывают брачные узы. Я не могу развестись, но если супруга умирает, у меня есть ровно тридцать дней, чтобы жениться вновь. Если я не успею, начнётся отсчёт. А вот и правило, заставляющее короля быть всё время женатым, неважно, на ком. Третий брак он успел заключить до истечения тридцати дней, но вот второй… Элай не смог быстро сосчитать, сколько лет Кёниг потерял после смерти Марии — то ли три, то ли четыре. Он вдруг почувствовал присутствие короля совсем близко — донёсся характерный запах рисовой водки, — и сглотнул. Он думал, что сейчас услышит и про третью руну, но вместо этого ощутил легкое прикосновение к виску — Кёниг поддел пальцем повязку и стянул с его лица. Элай сощурился от света, часто моргая. Кёниг смотрел на него сверху вниз, поигрывая бокалом с прозрачной жидкостью. — А третья? — спросил Элай немного хрипло. — Думаю, с вас довольно, — ухмыльнулся король. Он отошёл, и Элай стал понемногу возвращаться в действительность. Она вроде была той же самой, из которой он выпал около часа назад, но всё равно уже какой-то другой. И Кёниг был другим. Был другим и сам Элай. На протяжении этого часа его сердце металось из крайности в крайность, он уже побывал и тем, кто снова ненавидит короля и ужасается его бесчеловечности, и тем, кто ему сочувствует, и тем, кто готов выть и кусать локти от отчаяния и абсолютной безысходности. Но теперь сердце его понемногу успокаивалось, продолжая стучать так же, как и раньше; вся история, начиная с турнира, наконец вырисовывалась в полном объёме, и недостающие куски головоломки легко вставали на свои места. — А что из этого знает Франзен? — спросил он наконец. Кёниг, опять оказавшись возле стола с напитками, заново наполнял стакан водкой. Повязка была снята, он мог и не ответить, однако обсуждение Франзена очевидно не было частью той истории, которую Элаю полагалось слушать молча. — Старик знает, что существует проклятие. И что я должен быть женат, — Кёниг помолчал, мутно глядя на наполненный стакан, и негромко добавил: — После смерти Марии я ничего не хотел. Он случайно выбил из меня эту тайну и, чтобы этингерское королевство не оказалось полностью обезглавлено и не утонуло бы в смутах, наскоро устроил турнир, чтобы продлить мою жизнь. Элай вдруг понял, что именно смутило его во всём этом рассказе. — Для чего турнир? — спросил он. — Любая аристократка вышла бы за тебя уже к вечеру. Король резко выдохнул, решительным жестом отодвинул от себя наполненный стакан и, прикрыв веки, принялся массировать уголки глаз, будто у него внезапно разболелась голова. — Идите-ка к себе, Элай. У Элая оборвалось сердце. Не «в спальню» — «к себе». Встав, он на деревянных ногах подошёл к королю. Странное ощущение новизны происходящего улетучилось так же быстро, как и возникло. Не было никакого нового короля. Шрамы на теле Элая — глубокие потемневшие борозды, идущие от манжет до самых кончиков пальцев, и ровный шов между перепонкой большого и указательного, которые он мог видеть, просто взглянув на свои руки — напоминали ему, что он не узнал сегодня ничего такого, что стало бы для него совсем неожиданным. И о расплате, которая последовала для короля после, он тоже смутно догадывался. — Я рассказал вам всё, что вы хотели знать, — проговорил Кёниг, не прекращая своего занятия. — Пойдите и сделайте с этой информацией всё, что вам заблагорассудится. Можете продолжать меня ненавидеть, можете снова желать моей смерти... Я вас предупреждал: это уже ничего не изменит. Он прервался, лишь когда Элай взял его за руку и заставил отнять её от лица. Сквозь хмельную муть его взгляд всё равно был каким-то непривычно пустым, смертельно усталым, словно весь этот рассказ, заставивший его за короткий час вновь пережить события нескольких лет, вытянул из него все силы. — Хаас, я останусь с тобой. Кёниг усмехнулся, протянул руку, словно хотел коснуться его лица, но тут в дверь коротко и степенно ударили, и шагнувший через порог слуга доложил, что посол Кастель-Арка, герцог Лодовико, готов предстать перед Его Величеством и уже направляется в приёмную залу.