Эй, Оксимирон!

Конечно, он опаздывает намеренно. То есть в этом нет какого-то особого желания уязвить или обидеть, но зато есть невероятное желание не приходить вообще. Он уже десять раз успел пожалеть о том, что поддался порыву и написал то сообщение с предложением поговорить. Мирон не отвечает ему сразу, вернувшись в Питер, и Слава закономерно решает, что это был такой молчаливый финал, и, если честно, его это устраивает — мгновенно становится как-то легче, словно они оба поставили точку там, где зависло многоточие. Однако Мирон всё-таки пишет ему несколько дней спустя, и Слава в ответ упирается рогом, наотрез отказываясь встречаться у одного из них на квартире. Совершенно не хочется вести этот диалог в замкнутом пространстве и, тем более, на чужой территории. Вариант с собственной квартирой отпадает по умолчанию, потому что Слава как раз успел переехать и совершенно не горел делиться новым адресом с Мироном. Именно поэтому сейчас Слава медленно тащится вдоль набережной, жмурясь на робко выглянувшее солнышко и морщась на некрасиво пожелтевший по краям на Фонтанке лёд. Уже хочется, чтобы поскорее лёд вскрылся, обнажая тёмную воду. В последние несколько дней в Питере ощутимо потеплело, в воздухе повеяло весной, и снег повсюду мгновенно осел невнятными серыми островками. Мирона он замечает ещё на подходе — тот стоит внизу, у самой воды, точнее, пока ещё льда, накинув капюшон на голову. Хрен, конечно, кто со спины узнает в этом чуваке Оксимирона — тем более, в разгар буднего дня прохожих в этой части города совсем негусто. Слава медленно спускается по ступенькам, специально шаркая ботинками, чтобы его появление не оказалось сюрпризом, и останавливается рядом. — Ну привет. — Я смотрю, ты не торопился. Слава пожимает плечами и лезет в куртку за сигаретами, чтобы чем-то занять руки. — Не особенно. Погодка-то заебись — охуенно прогулялся. Мирон едва заметно поворачивается в его сторону, и они встречаются глазами. Выглядит тот вроде заебись, только от него буквально веет какой-то нервной энергией. Славе сложно объяснить в чём конкретно это проявляется, но, кажется, что во всём сразу. В напряжённой спине, непрерывно перебирающих край куртки пальцах и странном блеске во взгляде. — Будешь? — Слава вытряхивает себе сигарету и автоматически протягивает пачку Мирону, но тот только отрицательно качает головой. — Не, я снова бросил. — Понятно, тяжело, наверное? — Быстро прикурив, Слава с наслаждением затягивается поглубже и медленно, картинно красиво выдыхает. — Тяжело. У Мирона даже ноздри вздрагивают, когда он вдыхает запах разлившегося в свежем воздухе дыма, и Слава усмехается, показывая клыки. — Ты переехал никак? — Ага, было дело. А ты откуда знаешь? — Слава непроизвольно напрягается, потому что точно знает, что сам нигде новость о новом месте обитания засветить не успел да и из знакомых в курсе был пока только очень ограниченный круг друзей. — Я приезжал к тебе, как в Питер вернулся. — Мирон отворачивается и смотрит куда-то на противоположную набережную, словно пытается там что-то разглядеть. — Это я немного, конечно, охуел, когда мне дверь открыла какая-то тётка в бигудях. — Соррян, но ты бы предупредил хоть. Мирон ничего не отвечает, и тишина между ними буквально загустевает от напряжения. Именно это и есть причина, по которой Слава не хотел приходить. Такие разговоры никогда не приносят никому радости или облегчения — только заставляют чувствовать горечь и неловкость по отношению к тому, с кем ещё совсем недавно делил постель. Они стоят здесь, надёжно разделённые стеной из несказанных вовремя верных слов. И это так странно думать о том, что не так давно ты мог протянуть руку и легко коснуться чужого плеча, поцеловать в шею, забраться ладонями под футболку и обвести кончиками пальцев изогнувшегося тигра на спине. В Мироне, словно что-то отзывается на его мысли, — он снова поворачивается, тянется, будто пытаясь взять за руку, но Слава ловко уворачивается, делая едва заметный шаг в сторону. — Ты ведь хотел поговорить вовсе не о том, чтобы отмотать всё немного назад, верно? — Голос Мирона звучит неожиданно глухо, а глаза смотрят цепко, и в их бескрайней синеве отражается понимание. — Да что там отматывать-то? Не смеши. — Слава хмыкает и затягивается в последний раз, сжимая ещё тёплый бычок в ладони. — Это всё только из-за того, что я тогда написал? — И да, и нет. — Он непроизвольно продолжает растирать остатки сигареты между пальцами, хотя и знает, что потом подушечки будут невыносимо долго пахнуть табачной горечью. — Ты сам-то думал, что будет, если кто-то узнает? И сейчас я имею в виду кого-то постороннего, потому что, очевидно, что с Женей и Ваней мы уже проебались. — Ваней? — Мирон вскидывает голову настороженно, словно охотничья собака. — Фалленом, блядь, мц. Ты нахуя на мой телефон отвечал? — А… Ну ты в тот раз бухой же был, и я решил, что твои волнуются, наверное. — Наверное… Ваня твой голос узнал на раз-два. А теперь скажи мне, что было бы, если бы это оказался не Ваня, а? Мирон морщится и нервно покачивается на одном месте, словно неваляшка. — Ты меня извини, если я сейчас на минутку стану главным среди нас двоих мудаком, но ты не готов иметь дела с последствиями. Да и я не готов. Я не хочу однажды проснуться и узнать, что разрушил твою империю к херам. Мы с тобой забылись, и только тогда в Тае я по-настоящему осознал насколько сильно. Слава стискивает пальцы в кулаки, потому что эти слова даются ему непросто. Может быть, то, что он говорит, и есть правда. Та неприятная правда, которую он увидел в сообщениях и услышал в словах Вани и Жени, но от этого почему-то не становится легче. — Хочешь сказать, что это конец? — Да. И ты понял и озвучил это даже раньше меня, так что не надо делать вид, будто это я тут умываю руки. Мы оба дали ёбу — оба и виноваты. — Заебись. Дай сигарету. — Ты же бросил… — Слав, сигарету, блядь, дай мне. — Окей. — Слава отдаёт всю пачку, потому что Мирон сейчас напоминает звенящую от напряжения струну. Он прикуривает, резко щёлкая колёсиком зажигалки, и выдыхает белый дым в яркое голубое небо. Капюшон сваливается с бритого затылка, и Слава с трудом сдерживает зудящее на кончиках пальцев желание натянуть его обратно. — Тебе Женя что-то сказала? — Сказала, что хочет, чтобы мы поговорили нормально. Так что можешь считать, что я к ней прислушался. Мирон курит и, кажется, заметно успокаивается. Хер его разберёт, может, его так дёргало из-за отсутствия никотина, а не присутствия биполярки. — Ладно, но заебись же нам было? Слава улыбается, потому что на этот вопрос приятно ответить, а ему бы очень не хотелось расходиться, обозлившись друг на друга. Ведь, наверное, никто из них не виноват в том, что обстоятельства сложились именно так. Ну, а хуле тут поделаешь, если будучи пидором не соберёшь в Рашке стадиона? — Ну охуенно было, но это ничего не меняет. — Да я понял уже. И вроде сейчас всё идёт к тому, чтобы действительно просто отпустить друг друга с миром. Ну поебались, ну угорели, немножко дав маху. В этом нет ничего такого, и всё можно быстро и легко расставить обратно по местам, но ощущение правильности принятого решения отчего-то так и не приходит. Мирон делает к нему шаг, отставляя руку с дымящей сигаретой в сторону, и резко притягивает ближе, дёргая за ворот куртки. Слава не упрямится и склоняется, позволяя тёплым обветренным губам коротко прижаться к собственным. Он почти не успевает ничего почувствовать — только запах своих же сигарет и сухое прикосновение. — Проваливай, Слава. Я тебя понял. — Ладно. Слава непроизвольно трёт костяшкой пальца горящую от касания губу и послушно шагает назад к ступеням. — Пока. Мирон ничего не отвечает и снова поворачивается к нему спиной, глядя на покрытую грязноватым снегом реку. Он быстро поднимается по ступенькам наверх и заставляет себя не оглядываться и не смотреть назад. То, что Мирон прикарманил себе его почти полную пачку сигарет, он осознаёт только в каком-то угаре пронёсшись вдоль Фонтанки до следующего моста. Да и хуй с ней. В конце концов, сигареты — это не самое ценное из того, что он отдавал Оксимирону. *** [01:15] Адрес Слава немного охуевает от пришедшего в телеге сообщения. Последнюю неделю после того разговора на набережной между ними установилось вполне ожидаемое полное эфирное молчание, и, если честно, он не особо рассчитывал на то, что оно вообще когда-нибудь прервётся. Тем более, таким своеобразным способом. [01:19] Чего? [01:20] Адрес новый дай [01:21] Ты не охерел там? [01:23] Водила говорит не будет адреса выставиь меня на улица Ну вот же ебать. То ли этот еблан и, правда, в говно, то ли издевается. Слава со вздохом смотрит в окно, где на улице снова неожиданно приморозило, дует ветер и идёт редкий снег. Проверять, не выкинут ли этого идиота реально мёрзнуть на улицу как-то не хочется — не хватало ещё стать ответственным за осиротевший русский рэпчик. Поэтому Слава легко сдаётся, сбрасывает свой адрес и садится ждать дорогого гостя. Не проходит и получаса, как в дверь раздаётся непрерывный звонок. Складывается ощущение, что звонящий на полном серьёзе настроился прозвонить входную дверь насквозь. Слава отпирает замки и буквально ловит ввалившегося в коридор Мирона. — Здаров, мне бы поссать. Мирон заметно покачивается на месте и обшаривает блуждающим взглядом прихожую, видимо, в поисках заветной двери. Слава не даёт ему выбирать самостоятельно и твёрдо берёт за локоть, заводя в туалет и закрыв за ним дверь. Врать себе особенно не хочется, поэтому Слава недовольно морщится, пока стоит в коридоре и слушает журчание и приглушённый мат за стенкой. Проблема в том, что Мирон какого-то хера припёрся к нему бухой, и ему бы разозлиться да просто вызвать этому полудурку такси, а он испытывает дразнящее чувство удовлетворения. Это, словно видеть статусы, посвящённые себе, у бывших вконтактике или получать ночью сумбурные сообщения о том, что кого-то так и не отпустило. Это чистой воды эгоизм, который позволяет почувствовать себя лучше только от осознания того, что кому-то до сих пор не всё равно. Что ты умудрился отхватить кусок чужой жизни и свалить вместе с ним в закат, оставив взамен сосущую пустоту. Слава хотел бы разозлиться, но вместо этого он с трудом сдерживает кривоватую улыбку и сладкое ощущение собственной значимости, предательски свернувшееся змеёй внутри. — Ух, бля, — Мирон явно не рассчитывает силы и выползает в коридор, шарахнув дверью о стену, — соррян. — Да не парься, ляжешь, может? Проспишься и отправим тебя обратно. — А чё, есть куда? — Есть-есть, пойдем-ка… Слава ненавязчиво придерживает покачивающегося Мирона за талию и направляет в сторону комнаты. В ней, правда, пока ничего особенно и нет, кроме уже знакомого матраса, лампы да кучи коробок с вещами, составленных горкой в углу. Пиздец, конечно, но у Славы так и не доходят руки нормально всё разобрать и перестать жить, как в какой-то кладовке. — О, матрасик! Мирон выворачивается из-под его руки и с высоты собственного роста валится на матрас, со стоном уткнувшись лицом в одну из подушек. Слава тихо ухмыляется и набрасывает на вяло ворочающееся тело покрывало, предварительно заставив тело снять с себя хотя бы куртку и кроссовки. Несколько минут он тихо стоит рядом, наблюдая, как Мирон реально быстро затихает и, кажется, действительно просто отключается. Убедившись, что тот не собирается буянить, Слава возвращается обратно на кухню и задумчиво выкуривает сигаретку, стоя у открытой форточки. Идёт третий час ночи, и вообще-то Слава уже и сам вполне готов отрубиться. К сожалению, в его квартире пока нет толком ничего, кроме матраса, на котором уже развалился Оксимирон, поэтому приходится его потеснить. Во избежание эксцессов Слава осторожно заползает под одеяло в мягких спортивках и футболке. Ощущается всё это пиздец странно, потому что они не раз спали вместе, не запариваясь вообще никакой одеждой. Словно время повернулось вспять, и они снова оказываются в сентябре, когда ещё и не думали ебаться в жопу. По крайней мере, Слава точно не думал. То, что Мирон ни хера не спит, Слава понимает почти сразу, как замирает под одеялом, устроившись поудобнее. Это слышно по ритму дыхания и по едва заметному ёрзанью рядом. Слава, естественно, не собирается показывать, что всё замечает, и закрывает глаза, надеясь просто отключиться побыстрее. Чужие тёплые пальцы, через пару минут сжавшиеся на запястье, заставляют непроизвольно напрячься. Мирон уже шевелится, особенно не скрываясь, и переворачивается на бок. Слава практически ощущает его взгляд жаром на коже, а прикосновение пальцев — самым настоящим ожогом. — Я всё думаю о том, что ты сказал тогда… Голос у Мирона сиплый и тихий, и Слава молчит, потому что ему нечего пока сказать да и не хочется прерывать чужие слова ненужным комментарием. — У меня постоянно такое ощущение, будто я зашкварился сильнее всего, когда с тобой согласился. Что это за хуйня такая, если я теперь не могу делать, что мне хочется? Мирон злится, но тон не повышает, продолжая практически шептать, как будто, блядь, в этой комнате хоть кто-то сейчас может заснуть. — Do what thou wilt*. Всё так должно быть. Какого хера я вообще слушаю то, что вы с Женей несёте? Слава не выдерживает этого шипения и выворачивается из хватки чужих пальцев. Он мгновенно раздражается, потому что, если честно, пустил Мирона вовсе не для того, чтобы слушать всю эту ебалу. — Мирош, ты у нас теперь коммерсант, так что закройся. Ты сам всё знаешь. — Я уже сто лет не встречал человека, с которым мне было бы интересно не только ебаться. Почему я должен останавливаться? — Блядь. — Слава понимает, что начинает выходить из себя и вообще вести разговоры об этом с бухим собеседником — не лучшая идея, но, кажется, он уже не может остановиться. — Потому что ты заебал делать вид, как будто тех сообщений не было. — Я извинился за них. — Ты тупой нахер, что ли? Славу немного заносит, поэтому он приподнимается на локте и нависает над Мироном сверху, практически придавливая того к матрасу. — Дело не в твоих ебаных извинениях. Дело в том, что ты озвучил то, на что мы оба какое-то время закрывали глаза. И это фарш, который уже не выйдет провернуть назад. Что мы… Нет, что ты будешь делать, если это хоть куда-нибудь просочится? Да твоя империя пойдёт по пизде быстрее, чем я скажу «биполярка». Разгорячённый он замечает, что они практически соприкоснулись носами, только когда Мирон резко сокращает оставшееся между ними расстояние и целует. Слава мычит, ощущая на чужом языке слабый привкус алкоголя, и тут же задумывается, а был ли Мирон вообще пьян с самого начала. Правда, последняя здравая мысль исчезает, когда к нему прижимаются всем телом и довольно бесцеремонно запускают ладонь под резинку штанов, тут же хватая за член. С трудом разорвав поцелуй, Слава шумно вздыхает, прогибаясь в пояснице от мерных движений пальцев, кольцом сжимающих уже заинтересованно привстающий хер. — Всё это хуёво закончится. Для нас обоих. Мирон, кажется, улыбается и смотрит на него, ни на секунду не останавливая уверенное движение руки. — Я знаю, знаю… Он забивает на сопротивление и целует шею, зная, что где-то под его губами и зубами чернеют выбитые на коже цифры. Это безумие, но Слава сдаётся на волю течения, потому что он уже заебался пытаться грести против него. Окей, всё было озвучено, и если им обоим так тяжело удержаться, то, наверное, стоит просто сдаться и надеяться на лучшее Под одеялом становится невыносимо жарко, и он сбрасывает его на пол, одновременно раздёргивая ширинку на джинсах. Они стягивают с Мирона штаны в четыре руки и приспускают Славины спортивки, чтобы с облечением наконец притереться друг к другу голой кожей. Горячее трение, смягчённое только их общей смазкой и слюной, очень быстро выносит сознание куда-то на орбиту. Слава стонет, дёргает мешающую футболку вниз обнажая плечо и с садистским удовольствием впивается зубами в гладкую кожу, почти сразу забрызгивая спермой чужой живот. Мирон болезненно мычит и стремительно просовывает между ними ладонь, додрачивая себе и успевая кончить практически следом. В воздухе повисает тяжёлый запах ебли, и Слава кидает Мирону на живот пачку бумажных салфеток. Шевелиться просто пиздец лень да и спать теперь действительно хочется практически смертельно. Они лениво утираются, бросив смятые салфетки прямо на пол у матраса и забираются назад под отброшенное одеяло. Они оба ничего не говорят да и, если честно, что тут ещё скажешь. Вся эта их здравая идея отнестись к происходящему по-взрослому и поступить как-то разумно всё равно уже пошла по пизде. Славе и так по жизни хватает херовых размышлений, поэтому сейчас он просто ложится поудобнее, устроившись башкой где-то у Мирона на плече и отключается, решив, что любая в принципе хуйня теперь может подождать до завтра. * Поступай согласно своей воле (одна из татуировок Оксимирона) *** Всё очень быстро возвращается в уже привычную колею. Они снова начинают постоянно зависать в квартирах друг друга, частенько оставаясь на несколько ночей подряд. Мирон почти сразу находит стопку своих вещей в одной из коробок, про которые Слава, конечно, напиздел и на самом деле никуда не выкинул. Шутите, что ли? Если повезёт, вещи Оксимирона всегда можно попытаться сбыть с какого-нибудь аукциона в особенно тёмные времена. Слава вполне ясно осознаёт, что уже совсем ничего не контролирует. Наверное, его проблема в том, что он легко влипает в серьёзные отношения. Он никогда особо не торчал от идеи зажиматься с каждой встречной и менять девушек, не запоминая имён. Ему всегда нравилась вся эта херня с настоящей близостью, с проживанием вместе, с теми бытовыми мелочами, которые так сильно многих обычно раздражают. Славе было трудно влюбиться в идеал, но зато совсем легко выходило в розовый след от подушки на лице, в привычку забывать грязную кружку на подоконнике или постоянно вешать лифчики на ручку шкафа. И пусть даже сейчас они с Мироном не живут в одной квартире — они всё равно проводят вместе достаточно времени для того, чтобы Слава перенёс происходящее между ними в новую категорию. Звоночки в его башке заливаются тревожным звоном, потому что он уверен, следующий удар будет больнее и разрушительнее предыдущего. У него нет иллюзий на их счёт. Вряд ли эти отношения будут напоминать райскую прогулку, скорее — бег по битому стеклу с препятствиями, и он хочет к этому подготовиться. Он всегда первый противник чересчур серьёзных разговоров и ебли в мозг, но это как раз тот случай, когда его охуенные шуточки могут выйти ему боком. Мирон в своей активной фазе постоянно так торопится что-то делать, говорить и трахаться без конца, что Славе, если честно, не особо удаётся притормозить эту карусель хотя бы на секунду. Зато Ваня со своими мудрыми наставлениями особо не парится и загоняет его в угол практически сразу, заставив признаться, что они с Оксимироном снова взялись за старое. Славе пиздец становится неловко от этого разговора — он чувствует себя кем-то типа сына-долбоёба перед очень понимающими родителями. Ваня не то, что пытается давить на него или заставить признать зашкварность происходящего, но он говорит вполне разумные вещи. Все те, на которые у них с Окси так и нет никаких ответов. Они ничего не решили — они просто начали ебаться и общаться снова, потому что это было легко и охуенно. Ваня совершенно прав в том, что капает ему на мозги, но он пока тупо не знает, что с этим делать. Блядь, ну не повторять же ему по кругу ту всратую сцену на набережной — это уже вообще за гранью абсурда. Поэтому сейчас, пока он стоит на холодной лестнице и курит, накинув на плечи куртку, Слава решает, что пора вернуться назад в квартиру и прижать Мирона к стенке. Тот теперь каждый раз выгоняет его дымить на лестницу, потому что всё ещё пытается бросить и пока, стоит признать, вроде держится довольно успешно. Слава вздыхает, гася окурок в чашке по привычке захваченной с собой, и возвращается обратно в тепло. Судя по тихо играющей музычке, Мирон всё ещё валяется в спальне. Ну точно — сбросив курку на вешалку, Слава заходит в комнату и наблюдает голую татуированную спину и задницу едва прикрытую одеялом. Как и всегда в последнее время, Мирон валяется, уткнувшись в телефон, и оборачивается, только учуяв запах табака. Слава ухмыляется и не может сдержать желания подразнить, поэтому забирается на постель и тут же придавливает Мирона сверху, уткнувшись ему куда-то в шею. Мирон шумно выдыхает и жадно вдыхает воздух, повернув голову набок: — Ну почему ты такая сука-а-а… Иди чистить зубы, блядь. — Неа… Слава удерживает Мирона за подбородок и настойчиво целует, дразня запахом сигарет, пока тот не разрывает поцелуй и не прячет нос в подушке. Удовлетворённо улыбнувшись, Слава скатывается на пустое место и тянет Мирона за кончик уха, привлекая внимание. — Хей, почему ты мне тогда вообще ответил? — М, это когда? — Мирон поворачивает голову и смотрит на него внимательными синими глазами. — Ну в тот раз, после баттла… — С чего вдруг такие вопросы? — Ну прост, интересно, с чего всё началось. Слава переворачивается на спину и закидывает руки за голову, вытягиваясь во весь рост. Мирон задумчиво трогает обнажившийся бок под задравшийся футболкой и произносит неожиданно серьёзно: — Ответил, потому что не мог смириться. Я был уверен, что варианта с твоей победой не существует. Я ведь приходил чисто для фана, и, когда судьи раз за разом стали называть твоё имя, у меня это даже в голове не укладывалось. Казалось, всё это какая-то идиотская шутка Слава едва заметно косится в его сторону, но не прерывает, потому что на самом деле ему действительно интересно услышать полную версию. — Меня все заебали потом одинаковыми неловкими похлопываниями по плечу и убеждениями в том, что всё это хуйня, и я был прекрасен. Я едва вырвался, съебался домой и задумался. И когда пришло то сообщение, я решил, что отвечу тебе и сразу во всём разберусь. Что расколю тебя, доберусь до сердцевины и успокоюсь на этом. — Ну и как, успокоился? — И нет, и да. Я с таким самодовольством панчил о том, что ты — моя серая тень, что охуел, когда понял, что мы действительно в определённых вещах очень похожи. Просто совсем не в тех, о которых я думал. — И что ты думаешь сейчас? — Сейчас? — Мирон криво ухмыляется и берёт Славу за запястье, ощутимо стискивая пальцы. — Сейчас я постоянно ни в чём не уверен. Может быть, только в том, что я пока не готов от этого всего отказаться. — Ладно. — Бля, что ещё за ладно? Слава улыбается этой своей загадочной кошачьей улыбкой, даже не пытаясь вывернуться из чужой хватки. — Ну просто ладно. Это нормальный ответ. Хороший. — Я совсем тебя не понимаю… — Это не беда. Я себя тоже не всегда понимаю. Пальцы на его запястье разжимаются, и Мирон в мгновение ока оказывается совсем близко, почти сталкивая их носами, и пялится этим своим инопланетным неподвижным взглядом. Слава тихо смеётся и думает, что они оба ебанутые на всю голову, и такое, наверное, не лечится. *** К середине марта весна, видимо, окончательно вспоминает, что она в Питере, и в городе снова ударяют морозы и начинает мести снегом. Слава медленно тащится домой, зарывшись поглубже в капюшон и пытаясь спрятаться от мокрого снега, летящего прямо в морду. Получается у него это, прямо скажем, хреново, поэтому уже весь мокрый он мечтает поскорее зайти в подъезд, а потом намутить себе дома чашечку горячего чая и больше никуда нахуй не выходить сегодня. Слава как раз сворачивает во двор, вздыхая с облегчением из-за наконец-то утихшего ветра, как замечает знакомый красный пуховик, маячащий впереди. У Мирона очень приметная куртка, поэтому он признаёт его даже за спины и в белом молоке метели. Слава идёт практически по чужим следам, удерживая между ними расстояние метров в пятнадцать, и думает, что есть вещи, о которых не стоит задумываться вообще. Он слишком дохуя думал о том, куда их всё это может завести. Но сейчас, когда он совсем отпустил управление, он ощущает себя на удивление легко. Если честно, Славе насрать, чем это кончится. И если Оксимирон однажды возненавидит его за фото, просочившееся в твиттер, или, быть может, наоборот — они успешно будут скрываться от всех годами… Славе насрать. Вот он, простой секрет мимолётного счастья. Он бредёт через питерские дворы, под густо падающим снегом, за неясным ориентиром впереди и чувствует себя затерянным где-то между мирами. Возникает такое тревожное чувство, как будто он всегда будет идти в этом молоке за красной курткой, которую никогда не сможет нагнать. Слава непроизвольно пытается прибавить шагу, но у него это не очень-то выходит из-за скользкой каши под ногами. Коротко оглянувшись и убедившись, что во дворе больше ни души, он складывает руки рупором: — Эй, Оксимирон! Мирон неуверенно останавливается и настороженно оборачивается на оклик, но тут же расслабляется, видимо, узнав Славу по росту даже в метели. Он идёт вперёд, и вокруг них и между ними без остановки сыплется крупный мокрый снег, смазывая картинку. Всё кажется немножко ненастоящим, словно постановочный кадр из кино, и внутри всё сжимается от странного неясного чувства. Слава подходит вплотную и, воспользовавшись плохой видимостью и отсутствием прохожих, берёт Мирона за руку и прячет их ладони в тёплом кармане своей куртки, переплетая холодные пальцы. Они идут бок о бок, склонив головы из-за постоянного снега в лицо, и Слава думает, что никто никогда не может быть ни в чём уверен. Он не знает, сколько это продлится и чем закончится. Он даже всё ещё не уверен, что действительно влюблён. Но на самом деле всё это не имеет совершенно никакого значения. Потому что счастье — это такая мимолётная хуйня. И самое глупое, что ты можешь сделать — это отказаться от коротких счастливых мгновений только потому, что они однажды закончатся. Всё когда-нибудь кончается, но именно сейчас, в этот момент, где-то в засыпанном снегом питерском нигде Слава доволен просто потому, что они молча идут рядом. И это по-своему охеренно. *** [01:00] Слав [01:04] М? [01:05] Помнишь, что я читал тогда в первом раунде? [01:06] Чтобы мц завафлить, вы сперва должны полюбить его и вся хуйня [01:06] Ну да [01:07] Так вот [01:07] Если бы мы баттлились сегодня, я бы не проиграл