destiny

Дориан смотрел издалека. Не робел, не благоговел, не испытывал болезненной тяги к сплетням и слухам, которая заставляла всю орлейскую знать жужжать взволнованным ульем. Он, как и все остальные, имел свои причины быть здесь. И одна из них, пожалуй, самая очаровательная, сейчас отстранённо, но с достоинством улыбалась всем, сидя верхом на белоснежном жеребце. Том самом, что он подарил ей, когда её любимица погибла при побеге из Убежища. Тонконогий нелепый жеребёнок чистейших тевинтерских кровей и цвета первого снега — и зелёные глаза Тревельян снова загорелись огнями, которые почти потухли после всего, что свалилось на них в то время. Сейчас, спустя почти 3 года, животное было под стать своей хозяйке: великолепным. — Миледи Инквизитор, — негромко проговорил Дориан, чувствуя как буквы скользят и ударяются о губы, слетая с них так знакомо и чуждо одновременно. От него, стоявшего на террасе второго этажа, она, конечно, не услышала бы ни звука. Далёкая, отгороженная расстоянием и огромным количеством народа. Два года пролетели в интригах, крови и постоянной борьбе. У них обоих. Всё это время недосказанное, спрятанное и странное, сидело внутри ощущение. Будь Дориан более юн или наивен, или, возможно, влюблён, он выбрал иное слово. Чувство. Но он не был. На секунду маг позволил скользнуть по губам улыбке. Не лукавой, полной превосходства и скрытого вызова, ухмылке, коей он был знаменит. И от которой, по словам Тревельян у всех дам вокруг подгибались колени. Обычной улыбке человека, который был рад возможности увидеть друзей. И Эву, для которой не находилось подходящей категории. Будто подслушавшая его нелепые мысли, а, вероятнее всего, попросту уставшая от мельтешения разноцветных придворных перед глазами, Тревельян подняла голову и взгляд выше всех голов. Дориан не мог знать, что она увидела его. Или узнала, с такого-то расстояния. Но он знал, как знал всегда: в бою, на балах, в шумной таверне и посреди бескрайних Свистящих пустошей. Теперь он вернул свою усмешку, добавил в неё немного иронии и насмешки, и совсем слегка, так, чтобы была очевидно издёвка, поклонился: дражайшая леди Инквизитор выглядела утомлённой птицей в клетке у глуповатого аристократа. Он знал, что она поймёт. И не забудет припомнить его злорадство. И она не забыла. Спустя всего пару часов она, наконец, добралась и до того угла дворца, в котором был вынужден обретаться он. Ведя утомительно дипломатичные и скучные до зубного скрежета переговоры. Это было так странно и нелепо: после двух лет непрерывного напряжения, игры, где любой неверный ход мог стоить жизни не только ему, но и многим другим, тем, кто по какой-то причине поверили в его идеи. Теперь он понимал Тревельян гораздо лучше, чем до. — Возможно, мне стоило не подходить подольше. И тогда я была бы отомщена, — со смешком сказала Эвелин, заглядывая ему в глаза. Он знал, что она делает. Ищет перемены, те мелочи, что могли ускользнуть от взглядов кого угодно, но только не её. Ищет то, чем отпечаталось на нём время в разлуке. Он знал, потому что сам делал то же самое. Вот тоненький, еле заметный шрам у внешнего уголка глаза. Пустяк, но новый. А вот веснушки, точками разбежавшиеся по изящному носу и немного даже заползшие на скулы: свидетельство того, что последние месяцы она много бывала на солнце. И ещё: непослушная вьющаяся прядка волос у виска, чуть светлее остальных волос. — И тогда тебе бы пришлось разговаривать с хладным трупом вместе старого друга. А смерть от бюрократии и занудства не самая приятная, — драматично протянул Дориан, лукаво щуря глаза. Внутри всё сжималось и горело, и рвалось наружу. И его тошнило от одной мысли о том, что он ощущает себя как едва начавшая пачкать бельё девчонка. Эва хохотнула в ответ на его реплику и повисла на шее в совершенно неприличных ужасных плебейских объятиях, что были столь в её стиле. От неё пахло солнцем, воздухом после грозы, как всегда пахла свежая магия, и яблоками. Густые волосы мягко щекотали щёку, заставляя терпеть желание потереться о них, как кот. — Я так скучала, Дориан, — как-то устало выдохнула она, не торопясь отстраниться, кладя подбородок ему на плечо. Он мягко, утешающе погладил пальцами изящное плечо, другую руку кладя на изящную спину. — По всем вам. Скайхолд словно опустел после того, как вы все разъехались. Да, там всё ещё целая толпа народа, но это всё не то. Не те. Я без вас, словно птица без крыльев. Он знал это ощущение. И оттого до Инквизиции у него никогда не было много друзей или близких — так тяжело бывало в разлуке. — Конечно, по мне ты скучала сильнее всего, не так ли? — усмехнулся он, немного отстраняясь и заглядывая в пронзительно зелёные глаза, которые, как всегда, говорили слишком много. Из Эвелин порой было не вытащить и пары слов, но глаза? Они всегда выдавали всё. Конечно, только тем, кто умел смотреть. — Они все прекрасны, без сомнений, но я просто незабываем. — О да, — вернула она ему усмешку. — Более незабываем, чем ты, пожалуй, только Солас. Дориан распахнул глаза в притворном ужасе, за что был вознаграждён звонким переливчатым смехом, что так отличался от её тихих вежливых "официальных" смешков. Павус знал, что Солас до сих пор оставался в душе Эвы незаживающей ноющей царапиной. Она, хоть и казалась язвительной и весёлой, если и привязывалась, то так крепко, что оторвать можно было только с кровью. Каждый потерянный друг оставался на этом нежном сердце шрамом. И Дориан боялся, что, рано или поздно, Солас превратит царапину в кровоточащую рану. Маг позволил себе невинную шалость и провёл рукой по гладкой коже, скользнул по подбородку, щеке, будто лаская котёнка. Оставил руку так, касаясь кончиками пальцев мягких волос. Эва замерла на секунду, но затем закрыла глаза и прижалась щекой к ладони. Доверчиво и открыто. — Я тоже бесконечно скучал, ma solia. Уже очень давно у него не вызывали гнева и отторжения его чувства к Эвелин Тревельян. Он знал себя, кем был, кто есть, что ощущает и чувствует. Эва была особенной. Все стадии смирения и непонимания он прошёл ещё будучи в Инквизиции. Затем выдохнул, посмотрел по сторонам, понял, что красивые мужчины никуда не делись из этого мира. Но Эва... что же, она всегда выбивалась из рамок. Он не чувствовал ничего неправильного, когда прикасался к ней. Ни в первый раз, ни во все последующие. Ни разу не жалел. Кощунственно было бы жалеть, целуя её плечи, ладони, прикасаясь к чувствительному месту под коленкой, вызывая тем самым негодующий звонкий смешок, а затем стон, когда поцелуи скользили ниже, к бёдрам. Он помнил, как пересчитывал пальцами рёбра, наматывая на другую ладонь густые, будто шёлковые, волосы. Жалеть о таком он не мог. — Мне кажется, я знаю, о чём ты думаешь? - немного недовольно проговорила Тревельян, выдавая взглядом лукавство. Через мгновения уже и её губы растягивались в улыбке, заставляя Дориана подумать о том, что в Тевинтере ей, открытой и светлой, делать нечего. Когда она была рядом, даже с него, казалось, слетала вся та тьма и кровь, в которую он окунался каждый день, пытаясь отвоевать у этого свою родину. — Неужели освоили искусство чтения мыслей, миледи? — дразняще протянул он, накручивая на палец непослушную прядь волос у её виска. Он знал, что эта передышка ненадолго. Что пара часов, максимум, день, и ему придётся сказать ей правду. Попрощаться. Надолго, возможно, навсегда. Он знал, как потемнеют изумрудные глаза, как она подожмёт свои очаровательные губы, и даже веснушки станут ярче на резко побелевшем лице. Знал, как рухнет вниз его собственное сердце, как сожмётся всё внутри и станет тяжело дышать. Знал и оттого пытался надышаться сейчас этим солнцем, летом, этой улыбчивой открытой женщиной в своих руках. Возможно, в какой-то момент он станет настолько отчаянным от этого разъедающего знания внутри, что украдёт у всех час только для них двоих. Тогда он оставит на её коже следы, напоминания, нерассказанные слова. Пусть они будут не видны, но он будет знать. Позволит ей оставить свои. Будет лелеять их потом. Но сейчас... сейчас он смотрел в потрясающе зелёные глаза, высветленные ярким солнцем, ощущал её живую и тёплую возле себя, чувствовал биение сердца возле своего, ловил губами улыбку и знал: чтобы ни случилось, она всё равно всегда будет близко. Невозможно потерять того, кто стал частью тебя.