Журналюга

       — Там наверху, видно, поленились считать, награждая тебя столькими талантами. Когда ты угомонишься, Джастин, и выберешь что-нибудь одно? К твоим бесконечным девицам это тоже относится. — Если бы я позабыл на минуту, что мои родители погибли в автокатастрофе, решил бы, что ты — мой внезапно обретённый папаша. Дружище, заканчивай читать мне нотации. Даже Джон такого не позволял себе. — Ага, он-то тебя и испортил, потакая малейшему увлечению, принимал усердие за талант. То Джастин у нас великий художник, то изящный стихоплёт, то, блядь, непонятно с чего, подающий надежды музыкант, не говоря уже о Джастине-математике, химике и т.д. и т.п. до бесконечности — в зависимости от того, какой предмет мы проходили в школе. Джон носился с тобой, как с грёбаным божком, и кто вырос в итоге? И ещё, я не понимаю, как ты можешь так небрежно говорить о своих родителях? — Руководствуясь логикой, из божка выросло то, что и должно было вырасти. Бог. А если серьёзно, Джон был для меня всем. Тоскую по нему… Если бы старый педик не усыновил меня в детстве, быть мне сейчас, в лучшем случае, жиголо или, может, мелким торговцем наркотиками, или того веселее, сдох бы давно в канаве с моим-то чувством собственной исключительности, тягой к прекрасному и нежеланием заниматься тем, чем велят. А родители, что? Я их даже не помню. Пустое место. — Не знаю… Для чего так разбрасываться талантами? Вспомни, как ты лихо заработал на рынке ценных бумаг, сколотив нехилое состояние. Даже наследство Джона не понадобилось, чтобы прослыть богатеньким мальчиком, самым завидным женихом в Филадельфии. Так нет, бросил всё, влёгкую уйдя в журналистику. А картины… Если бы мою купил Музей современного искусства, я бы всю жизнь положил на алтарь чёртовой живописи, а ты лишь пописываешь в своё удовольствие, не собираясь даже делиться свободным временем с искусством. — Ты, кажется, недоволен, что последовал за тобой в Нью-Йорк и вложил хренову кучу бабла в одно загибавшееся издание? — Да нет… спасибо тебе, иначе давно бы разорился. Я только хочу понять, где справедливость? Талант и успех — это адский ежедневный труд, но глядя на тебя, понимаешь, что классики врали. — Да что же ты такой нудный сегодня? С журналом всё отлично, неужели Хана прикрыла доступ к заднице и буферам? — Пошёл ты! — Угадал, значит. — Да, но не в том дело. Взгляни хоть на этого парня — его путь к успеху мне кажется правильным, а вот с тобой точно что-то не так… — он протянул мне толстый журнал, на обложке которого красовалась физиономия явно довольного жизнью и успешного мужика. Красавчик, хоть и староват для модели. — Ну и кто это? — Брайан Кинни. Новая звезда в рекламном бизнесе Большого Яблока. Без боя завоевал родной Питтсбург и открыв здесь филиал, за один год поставил на колени Нью-Йорк. Повёрнут на работе. Требовательный, неуступчивый, жестокий. Думаю, нам нужно написать про него. Займёшься? — Не интересует. — ?! — Раз он так крут, значит, про него и так много уже написали стандартной журналистской чуши: родился, женился, нарожался, нахватался, обосрался. Скучно. — Так сделай, чтобы было не скучно. Дай сенсацию, порадуй читателей. И между прочим, жениться — это не для него, он — суперпидор, не признающий любви и убеждённо не желающий делить трах дважды с одним и тем же любовником. — Он начинает мне нравиться. Ладно, но всё будет по-моему. — Как обычно... И чего ожидать в этот раз? Надеюсь, обойдёмся без полиции и членовредительства? — Я согласен при условии, что мы не ограничимся банальным интервью, а препарируем рекламного монстра, подобравшись изнутри. Устроюсь к нему на работу и, став частью ближнего окружения, вывернем наизнанку всё грязное бельё. — Сомневаюсь, что это возможно. Он слишком закрыт, тебе понадобятся годы. Затея того не стоит. — Ошибаешься. Взгляни сам. Пишут, что его бессменная помощница недавно родила и отчаянно не способна продолжать удовлетворять все потребности своего тирана-начальника. — Здесь и в помине такого нет… — Фу, Майкл, с каких пор ты разучился читать между строк?