Сгоревшее солнце

      Волосы Ньюта пахли медовыми хлопьями с молоком. Томас не был уверен, что помнит запах этих самых хлопьев, но при мысли о Ньюте почему-то всегда возникала такая ассоциация. В карих глазах невообразимого цвета, похожего на крепкий черный чай и горячий шоколад, плескались золотые рыбки. И когда Ньют смотрел на Томаса, ему казалось, будто в этих глазах он видит исполнение всех своих желаний. Стоит лишь подумать — и сбудется. Когда Ньют улыбался, казалось, что от него исходит солнечный свет. Он согревал окружающих мягким теплом. Клей? Пусть это странное прозвище останется для других. Томас считал своего друга Солнцем. Вслух он этого, конечно же, не произносил. Глядя на спокойного, рассудительного и невозмутимого друга, Томас и сам становился спокойнее и увереннее в своих силах. Он будто был готов горы свернуть, даже не вспотев при этом.       Но сегодня все горы мира, казалось, навалились на плечи Томаса неподъемным грузом, который норовил придавить к земле, прихлопнуть как назойливую муху. Сегодня, когда они с Минхо тащили на себе безвольно висящего Ньюта, сами едва переставляя ноги от усталости. Те самые карие глаза превратились в чудовищные темные водовороты, готовые в любой момент затянуть Томаса куда-то в пучину безумия и боли. Потому что у Ньюта — его доброго, рассудительного Ньюта — парня, что всегда мог поддержать и никогда не совершал необдуманных поступков, не могло быть таких глаз. Просто не должно было быть. Потемневшие, они закатывались, стоило Ньюту попытаться разделить веки. От радужки текли красные реки капилляров, разрезая и затапливая посеревшие белки. Светлые волосы налипли на лоб, чем жутко бесили. Хотя что его сейчас не бесило? Слабые попытки улыбнуться проваливались в бездну вслед за крупицами самоконтроля. Распухшие нити воспалённых вен расползались по бледной коже. Темные полосы покрывали шею, касаясь лица парня смертельными поцелуями. Томасу страшно было представить, как выглядит кожа друга, скрытая плотной броней одежды. — Ньют, потерпи, ещё совсем немного, мы уже близко, — осипший голос раздается совсем глухо, но Ньют слышит. — Оставьте меня, бросьте. Я не дойду, — сквозь зубы шипит Ньют. «Клей», объединявший группу А.       И что теперь осталось от этой группы? Неужели судьба решила так над ними посмеяться — раз группа дошла до этого момента не полным составом, значит и его, того, кто склеивал, можно уничтожить, растоптать, разбить? Ньют отчаянно хватает ртом сухой воздух, наполненный страхом, болью и канонадами близких взрывов. Он пытается не ускользнуть в окончательное безумие, но эти попытки сравнимы с хождением по льду, смазанному маслом, в резиновых галошах. Пока не двигаешься — у тебя есть шанс устоять, но стоит лишь слегка пошевелиться…

***

За несколько дней до этого…

      Ньют просыпается, ощущая, как скатываются вниз по виску липкие бисеринки пота, густо покрывающие лоб. Сегодня его сон нельзя назвать спокойным. Нет, мля, никак нельзя. Лишь сомкнув карие глаза, он увидел перед собой образы, услышал обрывки горьких фраз, которые в действительности никто никогда не говорил. Но при этом звучали они настолько реально, что мозг поверил. Что они говорили? Как ни старается, вспомнить Ньют не может, но знает наверняка — ничего хорошего. Неприятный осадок, оставленный тревожными сновидениями, не удастся сбросить глотком холодной воды, да и сон как рукой сняло. Парень смаргивает слезы и вытирает взмокший лоб. О том, что ему снятся кошмары не знает никто. С губ не слетает ни звука, они лишь раскрываются в безмолвном крике, который поглощает ночная тьма. Сон ускользает сквозь тонкие пальцы, но Ньют и не пытается его удержать. Какой смысл, если сны не принесут ничего, кроме боли и переживаний?       Он уже понял, что значат эти сны. Осознал, что его рука не просто так отказала, хоть и на чертовы несколько секунд, когда он собирался спускаться с Томми и чудесно воскресшим Галли в канализацию. Вспышка — всего лишь слово, способное разрушить человеческую жизнь. Сколько времени нужно человеку, чтобы сойти с ума? Окончательно слететь с катушек и растерять хрупкие песчинки разума под ледяной волной безумия? Ньют чувствует, как его снова бросило в жар. Он боится. Боится не смерти, ведь когда-то, еще до появления назойливого новичка по имени Томми, он с удовольствием отдался бы в руки старухи с косой. Он вспоминает перекошенные от слепой животной ярости лица шизов, которых имел сомнительное удовольствие видеть, и понимает, что не позволит друзьям видеть себя таким. Ньют не хочет представлять лицо Томми, когда тот узнает ужасающую правду о друге. Но в его снах раз за разом появлялись глаза Галли, Бренды, Хорхе, Фрайпана и Томми, источающие отвращение, ужас и ненависть. Или картинка получше: невидящий взгляд родных глаз на окровавленном лице Томаса, ставшего теперь символом их гребаной надежды на лучшее. На его совершенно мертвом лице.       Ньют поднимается с импровизированной кровати. Лоренс расщедрился, выделив им на пятерых целую каморку и три матраса. Бренда спала отдельно, как королева. Остальные два матраса делили Хорхе с Фрайпаном и Ньют с Томасом. Конечно, матрасом это дырявое, пыльное и местами покрытое непонятной грязью безобразие называлось с натяжечкой. Но уж лучше так, чем под открытым небом или в штабе П.О.Р.О.К.а.       Ньют прислоняется разгоряченным лбом к холодной стене. Его не укусили, как Бренду. Даже не поцарапали, как Уинстона. Так каким же образом зараза проникла в организм? Все дело было в той самой руке, которая пострадала при аварии, но как? От этих мыслей Ньюта отвлекает тихий шепот со стороны их с Томми матраса: — Эй, ты в порядке? — когда Ньют находит в себе силы натянуть более-менее нормальное выражение на лицо и повернуться к Томми, друг уже стоит совсем рядом. — Все нормально? — Томас повторяет свой вопрос. В полусонном взгляде читается переживание, смешанное с чем-то необъяснимым. — Да просто не спалось, а вот ты чего вскочил? — Ньют улыбается. Искренне, потому что вид сонного Томми не может не вызвать улыбку. — Да уснешь тут, — мямлит Томас, неопределенно пожав плечами.       Естественно, сознание Ньюта тут же любезно подбрасывает красочную картинку: Томас около подзорной трубы. Ошарашенный, словно из нее только что собиралась вылезти стая гриверов, и один из них успел ткнуть парню в глаз. Но никаких гриверов не было. Зато была она. Тереза. Та мерзкая лицемерная дрянь, которая наворотила всё это. Если бы не она…       Мысли о Терезе приводят Ньюта в бешенство, он явственно чувствует, как под кожей ползет что-то животное, готовое вырваться и уничтожить всех вокруг. Перед глазами всплывает яркое видение, раскрашенное ненавистью в алые тона: его собственные руки, сомкнутые на тонкой шее Терезы, выдавливающие из нее жизнь. Неужели это его мысли? — Ньют? — оказывается, Томми что-то говорил, пока мозг Ньюта играл в «сведи себя с ума». Светлая челка скрывает от глаз Томаса снова проступившие на лбу капли пота. — Извини, Томми, я просто задумался о Минхо, — лжет Ньют. — Я тоже, дружище, я тоже, — лжет ему в ответ Томас.       Взгляды друзей встречаются, и оба пытаются скрыть то, о чем на самом деле думают. Ньют боится не только за спасение Минхо. Он боится, что придется спасать всех от него самого. А Томас боится за Ньюта, потому что сердцем чувствует — что-то не так, но не решается спросить. Вот так они и глядят друг на друга, не замечая, что мимо них плавно текут драгоценные секунды. За дверью кто-то громко матерится, и только это заставляет парней разорвать зрительный контакт. Молча они возвращаются на матрац и делают вид, что спят, пока и в самом деле не проваливаются в яму беспокойного сна.

***

      Этот. Чертов. Взгляд. Чертов взволнованный и испуганный взгляд Томми, когда они обсуждают участие Терезы в деле. Ньют взбешен, и это еще мягко говоря. Он не может понять, как получилось, что самоконтроль так быстро потерян под натиском слепой ярости. Внутренний тормоз попросту перестает работать. Больше ничто не может остановить ядовитые слова, пулями вылетающие изо рта, чтобы выстрелить прямо в сердце стоящего напротив Томаса. Ньют не хочет показывать свою слабость, не хочет говорить, что переживать о Терезе несправедливо. Ведь она жива и невредима, да к тому же, совершенно здорова, в то время, как он сам… Он болен, сходит с ума и превращается в чудовище. Он, человек, который всегда находился рядом, не смотря ни на что, постоянно поддерживал, не давал Томми сдаться и прошел, кажется, через все круги ада, постоянно готовый пожертвовать собой. И сейчас он жертвует собой, не говоря ни слова о болезни, скрывая ее и тем самым лишая себя возможности спастись. И что же взамен? То, ради чего они поехали в тот гребаный тоннель, из-за которого по венам теперь текло пламенное безумие, может сорваться из-за девчонки?

***

— Она все еще дорога тебе, признай это, — голос звучит зло, срывается от волнения и чего-то подозрительно напоминающего ревность. И только Томас замечает нотку бесконечной усталости, придающую еще большую горечь. И он не может этого вынести, размыкает мгновенно пересохшие губы, чтобы ответить…       Когда Ньют только успел подойти так близко к Томми? Томас пятится назад, но это не помогает, потому что Ньюта тянет вслед за ним, словно марионетку за рукой кукловода. Томас делает шаг назад — Ньют идет следом. Когда за спиной не остается ничего, кроме каменной стены, этот танец, наконец, прекращается. Ньют на секунду приходит в себя, но тут же проваливается под лед, видя, как друг пытается оправдаться, слишком испуганно. Да, Томми, бойся меня, потому что я собираюсь прикончить твою ненаглядную Терезу. Выбить из нее к чертовым гриверам весь дух и наблюдать за этим, истерически хохоча. — Не лги мне! — орет Ньют, хватая стоящего напротив Томаса за воротник. На долю секунды Томас бросает взгляд на губы Ньюта, и ему кажется, что сейчас друг прижмет его к себе и просто-таки впечатается в губы неистовым поцелуем. От этой мысли становится слишком жарко. Подумать о том, какого гривера такое вообще могло прийти в голову, Томас не успевает. Ньют лишь сверлит его яростным взглядом и отрывисто выстреливает: — Не. Лги. Мне! — Томас может поклясться, что видит, как в глубине карего озера погибает одна из золотых рыбок.

***

      Возвращение к реальности похоже на прыжок в ледяную прорубь. Ньют наконец понимает, что наделал, и отшатывается от Томми, словно тот дал ему пощечину. И хотя руки Томаса не шевельнулись, его взгляд бьет по глазам Ньюта посильнее любой пощечины. Неверие. Шок. Боль. Ньют вспоминает: такие глаза он видел во сне, за мгновение до того, как бросался на Томми, вгрызаясь зубами в горячую плоть. Тяжело дыша, Ньют опускает глаза и сдавленно извиняется. Воздуха отчаянно не хватает, поэтому он выходит наружу. Теперь никому не составит труда сложить два и два. Но получат они при этом гребаных пятьдесят.

***

      Все взгляды в комнате теперь прикованы к Томасу, ему не нужно даже смотреть, чтобы в этом убедиться. Но он смотрит. И видит общий невысказанный вопрос: какого Пресвятого гривера здесь только что произошло? Вот только ни Пресвятой гривер, ни сам парень не могут найти разумного объяснения этой вспышке гнева. Вспышке. Гнева. Вспышка… Глаза Томаса расширяются, он бормочет что-то типа: «Я сейчас вернусь» и стремглав несётся по коридору, зная наверняка, куда направился Ньют. Когда Томас толкает тяжёлую металлическую дверь, ведущую на крышу, и светлая макушка оказывается в поле зрения. Томасу тут же хочется высказать всё, что на душе. Объяснить, что он переживает не за Терезу, а за Ньюта. Рассказать, что ночами ему снится, как П.О.Р.О.К. забирает его, а Томас ничего не может сделать. Но вот уже второй раз за последние десять минут, Томас не успевает произнести то, что собирался. — Извини… Извини за то, что произошло… — голос Ньюта звучит устало, отчего у Томаса щемит где-то в районе сердца. Но следующие слова попросту выбивают почву из-под ног. — Похоже, нет больше смысла скрывать это.       На секунду прикрыв глаза, Томас молится всем богам, чтобы Ньют сказал что-то другое, какую-то глупость. Например, что он ревнует Томаса к Терезе. Или что он пьян. Или что его мама в детстве роняла вниз головой, поэтому теперь случаются припадки. Лишь бы только не слышать горькой и невыносимой правды. Но правда не обрамляется звуком, она любит ударить побольнее. Поэтому Ньют закатывает рукав куртки. Сказать, что Томас забыл как дышать — не сказать ничего. Он не просто задохнулся от вида этих темных змей, отравляющих организм друга. На какой-то миг ему захотел просто сдохнуть, не отходя от кассы. В голове не укладывалось, за какой такой поступок судьба пытается лишить его всех близких людей?

***

      Ньют сидит на краю крыши, подставив лицо солнцу и свесив ноги вниз. Вот он, так близко к смертельной высоте, лишь оттолкнись и дело в шляпе. Можно было бы закончить все сейчас, избавив себя от мучений, а остальных от хлопот. Можно, если бы не Минхо, все ещё находящийся в лапах П.О.Р.О.К.а. Нельзя бросать друга. Да и Томас не справится, если сейчас будет переживать о Ньюте. Поэтому он переключает внимание с себя на Минхо. Он вспоминает о тех временах, когда один вид Глэйда, лабиринта и всех окружающих заставлял его класть в штанишки и жевать сопли каждый раз, когда кто-то пытался заговорить с ним или, не ужаль гривер, поручить задание. Алби хватался за голову, остальные просто откровенно смеялись над новичком, хотя сами не так давно испытывали похожие чувства. И Ньют не мог, не хотел оставаться там.

***

      Томас не верит своим ушам: человек, который всегда мог успокоить его и придать уверенности, пытался покончить с собой. Но он не перебивает, дослушивает историю до конца, лишь сжимая кулаки от бессильной злобы на Аву Пейдж и всех, кто поместил этих ребят в лабиринт. В том числе и на себя с Терезой. Зато теперь он благодарен Минхо еще больше. Их плененный друг спас Солнце, без которого глэйд был бы уже не тем. Мысленно Томас сам вынес Ньюта из лабиринта, сам ухаживал за его раненной ногой, хотя ни черта не смыслил в медицине. Он понимает — теперь нельзя сдаться, отступить, даже помедлить. Нужно срочно составлять план и отправляться на спасение Минхо.