Сгоревшее солнце

— Томми…       Легкий морской бриз прошелестел его имя, пронес его над лагерем выживших и унес навстречу бескрайней глади океана. А, может быть, Томасу это почудилось, потому что не было больше человека, который мог бы произнести его имя ТАК.       Открыв глаза, парень не сразу понимает, что происходит. Он все еще жив? Или он погиб от кровопотери на борту берга? А может, его прикончил Дженсен, выкачав из тела всю кровь, чтобы создать партию лекарства, продать его втридорога и жить, припеваючи, в безопасном месте? Нет. Нет. На самом деле, он умер раньше. В тот самый миг, как лезвие ножа вошло в грудь его любимого Солнца по самую рукоять, обрывая нить жизни паренька по имени Ньют. Он умер, но жаль, что не физически, а душевно.       Помутнение рассудка, случившееся после гибели Ньюта, прошло, но уж лучше бы оно осталось на месте, гривер бы это все побрал! Пелена спала с глаз, открывая ужасную и горькую правду: Ньюта больше нет, и все это вина Томаса. Именно Томас позволил Ньюту идти с ним на спасение Минхо, именно Томас потащил их через злополучный тоннель, где Ньют повредил руку и заразился. Именно Томас постоянно давал Ньюту повод сердиться на себя, чем провоцировал хряска в юноше. А главное — именно Томаса Ньют защищал, вонзая в себя кинжал. Слезы затапливают янтарные глаза.       Почему Ньют? Почему он? Неужели в этом гребаном мире недостаточно скверных, высокомерных, жестоких и злых людей, что он решил забирать самых лучших, преданных, добрых, любящих?.. За что он должен был страдать и умереть вот так? И что же творилось в его голове, когда он принял это чудовищное решение — погибнуть, чтобы не дать себе убить любимого человека? Томас всхлипнул и уронил голову на дрожащие ладони.       Томас понимает, что скоро к нему кто-нибудь заглянет посмотреть, все ли в порядке. Он вообще понятия не имеет, сколько времени прошло с момента, когда он отключился, не знает, где они находятся, кто выжил. Но ему на все плевать глубоко, далеко и искренне. И разве могут волновать такие мелочи, когда внутри разгорается адское пламя, грозясь превратить душу в пылающий котел боли и ярости? Грудная клетка парня ходит ходуном от безмолвных рыданий, которые не приносят ни капли облегчения. Обжигающие слезы текут по его щекам и, кажется, они состоят на сто процентов из серной кислоты, потому что щеки словно плавятся. А, может быть, Томас весь плавится из-за пылающего котла внутри?       Боль. Все причиняет ему боль.       Томасу больно открывать глаза и видеть эту комнатку, обдуваемую свежим ветром. Потому что Ньют больше не может чувствовать на лице дуновение ветра, не может вдохнуть этот свежий воздух полной грудью, не может… Потому что Солнце, которое упрямо лезет своими яркими лучами сквозь все щели, никогда больше не согреет Ньюта. И потому что Томас готов прямо сейчас уйти в мир, где нет этого небесного светила, лишь бы там был ОН. Променять космическое Солнце на Солнце глэйда и прожить всю жизнь в мире, полном тьмы. Этот мир без Ньюта стал похож на черную бездну, холодную и пустую.       Больно смотреть на свои собственные руки, не удержавшие человека, который был бесконечно дорог, который всегда был рядом и не давал сдаться. Эти руки убили его, не выхватив вовремя злополучный нож, не вырубив Ньюта, пока ситуация еще не стала настолько критичной. Почему Томас просто не вырубил его, как только увидел, что в нем пробуждается хряск? Они бы дождались сыворотку, ведь Бренда была там через считанные секунды, она бы успела…       Больно слышать свой голос, когда из горла вырываются сдавленные всхлипы, потому что этот голос не смог вернуть Ньюта в сознание. Он пытался, но должен был пытаться еще сильнее. Он должен был, обязан был сделать все, кричать, срывая связки, лишь бы только…       Больно дышать. Томас считает, что не должен дышать, не должен жить, потому что это было бы справедливо — умереть за всех тех, кого он погубил, сначала работая на П.О.Р.О.К., а потом придя в глэйд. Это он убил их всех и не должен жить. Потому что они уже не могут…       Томас обессиленно оседает на деревянный пол, хватаясь за шею, пытаясь дышать и не дышать одновременно, силясь унять эту боль, разъедающую внутренности, прожигающую сердце, но ничего не получается. Тогда он делает единственную вещь, на которую еще способен: хватает нож, который кто-то так удачно оставил лежать на ящике с инструментами. Но организм решает, что умереть ему рано — Томас отключается.

***

      Видимо, его кто-то нашел. Видимо, кто-то уложил его на постель, потому что в ней Томас и просыпается. Этот кто-то вскоре обнаруживается. Миловидная светловолосая девушка. Соня. Это Соня. В голове что-то копошится, какие-то обрывки воспоминаний, но они никак не желают складываться в единую картину, и как ни старается, Томас не может соединить этот паззл. Он морщится, пытается встать. В горле пересохло. — Вот, выпей это, — Соня подходит к нему, протягивая стакан с какой-то мутной жидкостью. — Это просто бульон, не переживай. Я пойду, а ты выпей бульон. Сказать кому-нибудь, чтобы пришли к тебе? Минхо?       Томас только мотает головой, говорить он не может. Соня мягко улыбается и выходит навстречу солнцу, которое теперь так ненавистно брюнету. Минхо здесь. Он в порядке. Значит, Котелок тоже. И Бренда с Хорхе. Здесь Соня, а с ней, наверняка, Гарриет и Арис. И даже этот гребаный Галли, убивший Чака. Чак заслонил собой его, Томаса и от этого парень снова ищет глазами нож.       Нет. Сначала он хочет узнать, что с Ньютом. Говорить «тело Ньюта» Томас не может даже мысленно, не может позволить себе говорить о нем так. И нужно убедиться, что все в порядке. Только потом он сможет сделать то, что должен.

***

      Все очень рады, что Томас очнулся, его обнимает множество теплых рук, но среди них нет самых родных и желанных. Все улыбаются, но больше нет той самой улыбки, которая заставляла Солнце греть сильнее и светить ярче. На него смотрят едва ли не все глаза в их Тихой Гавани, но ни в одних не плещутся игривые золотые рыбки. Ему что-то говорят, но все, что может выдавить из себя Томас, после того, как сталкивается с Минхо в отчаянном крепком объятии: — Где… Ньют?.. Веселый гомон тут же прекращается, хотя слова были произнесены так тихо, словно это был не голос Томаса, а шелест листвы. — Сколько времени я пролежал в отключке? — продолжает Томас, отстраняясь и глядя в глаза своему другу. В этих глазах он видит беспокойство, смешанное со страхом и болью. — Всего день прошел. Мы еще не сделали это. Хотели тебя дождаться, — Минхо не говорит слово «похороны», потому что ему больно о нем даже думать. И Томасу больно. — Хорошо, — только и произносит он. Хотя, на самом деле, ничерта не хорошо. Потому что в душе борются два человека. Один считает, что Томас должен проводить Ньюта в последний путь. А второй кричит. Орет, разрывая барабанные перепонки, о том, что лучше бы они похоронили его без Томаса. Потому что Томас ляжет в могилу вместе с Ньютом. Он лег бы туда вместо него, если бы мог. Если бы он только мог…

***

К похоронам приступают сразу же. Потому что так просит Томас, а не потому что тело Ньюта потихоньку начинает разлагаться с каждым мгновением. Парень входит в небольшую комнату, где поддерживается холод, с помощью нехитрых устройств. Ньют лежит на столе. Ньют. Лежит. На столе. Накрыт ослепительно-белой тканью, такой белоснежной, что Томасу кажется, что такого белого цвета не может быть в природе. Или это его разум снова начинает сдавать? Томас находит в себе силы подойти ближе и раскрывает лицо Ньюта. Как только из-под простыни показывается совершенно чистое, не испещренное черными венами, лицо, Томас чувствует, что почва уходит куда-то, проваливается, а он проваливается вслед за ней. Парень дергает белую ткань и раскрывает плечи и грудь парня. На нем уже нет куртки, осталась лишь майка. Другая, не та, которую он спешно надевал после… После их первого раза. Первого и последнего. — Мы тоже удивились, друг, — Томас забыл, что с ним зашли Минхо и Котелок. — Но он вдруг, понимаешь, стал снова таким, как был… Мы его переодели и помыли. Можем начинать. И место уже… — Он должен смотреть на океан, — Томас не стыдится того, что перебил Котелка. Просто он знает, что Ньют должен лежать на берегу соленого океана, чтобы его ноги ласкали теплые приливные волны, а лицо обдувал невесомый бриз. Чтобы он смотрел на океан и на Солнце и улыбался. Все относятся к этому с пониманием. Никто не спорит и ни о чем не спрашивает. Пусть они понимают не до конца, но каждый чувствует, что Томас потерял гораздо больше, чем часть себя, когда погиб Ньют. Все происходит слишком быстро, размыто, как в полусне. Томас участвует во всем. Он помогает вырыть яму, помогает перенести Ньюта в наспех сколоченный гроб, сделанный не без его помощи. Парень мягко целует друга в лоб, едва держась на негнущихся ногах. Затем он помогает опустить гроб вниз. Затем он забрасывает деревянную коробку землей. И делает все это без эмоций, автоматически. Потому что внутри него пустота, которую не способны заполнить ни дружеские похлопывания по плечу от Минхо и Котелка, ни сочувствующие взгляды большинства вокруг, ни теплое касание ладони Бренды к руке Томаса. Он пуст.

***

Сидя у костра, Томас вспоминает свой первый вечер в этой новой жизни, которая началась в глэйде. Они так похожи. Совсем немногие из тех, кто приветствовал его в тот вечер, остались в живых. Те люди стали для него дороже всего мира, потому что срать он хотел на мир, о котором ничего не помнил. Этот мир не подарил ему ничего, кроме стертых воспоминаний, а вот глэйд и его обитатели — они стали самой настоящей семьей, где случалось всякое, но Томасу все равно было дорого то время. А теперь все распалось, разлетелось в клочья. Винс говорит о погибших — Томас не плачет. Винс предлагает выбивать имена погибших на камне — Томас не плачет. Они поднимают стаканы за тех, кто не дошел до конца — Томас все еще не плачет. — Эй, это нашли у тебя, когда ты был в отключке, — Минхо протягивает серебристый медальон. Твою. Мать. Блять. Томас не дышит. Он просто берет медальон в руки. Медальон Ньюта, который тот отдал, срываясь на крик, требуя взять его, а затем умоляя, слезно умоляя. И Томасу больно вспоминать тот момент, но вместо медальона перед глазами стоит умоляющий взгляд Ньюта, его блестящие глаза, ставшие черными воронками и потемневшие от зараженной крови губы. — Спасибо, — парень сам пугается звуку своего голоса, продавленного сквозь сжатые зубы. Ему кажется, что от такого усилия, зубы просто выломаются, но нет. Минхо кивает и уходит, не говоря ни слова, а Томас жадно рассматривает медальон, бережно держа его непослушными одеревеневшими пальцами. Парень нащупывает щель и до него вдруг доходит. Внутри что-то спрятано, скорее всего это письмо. И снова он борется с собой: одна часть желает увидеть почерк Ньюта, прочесть его слова, а другая этого боится. Боится сорваться. Томас откручивает крышечку и достает свернутые листы, исписанные аккуратным почерком. «Дорогой Томми…» БЛЯТЬ Томас едва сдерживает крик, в последний момент успевая зажать рот рукой, но слезы удержать он не может. Ньют звал его Томми. Единственный человек в этом мире. Первый и последний. Никто больше не должен звать его так. Только Ньют мог. Томас не сразу напоминает себе, что дышать — это нужно, потому что он еще не прочел письмо. Вот когда прочтет — тогда и можно. Каждая буква впивается в горящее сердце острыми зубами, оставляя на нем кровоточащие раны, которые не заживут теперь никогда, Томас знает это. Ньют не боялся. Его смелый, бесстрашный малыш совсем не боялся умереть. Он боялся забыть себя, забыть друзей, забыть своего Томми. И он не забыл. Умер, потому что не забыл. Потому что вспомнил и уберег их. И он помнил всех, кого не уберег Томас, вспоминал каждое имя, зная, что присоединится к ним. Как будто звал их, просил встретить его ТАМ. Ньют скучал по стряпне Котелка. Томас горько усмехается, потому что такая мелочь заставляет его сердце болеть еще больше. Такая мелочь, которая была для глэйдеров целым миром. Глэйд и был их миром. Из-за Томаса. И благодаря ему. Ньют упоминает Солнце, которое касалось каменных стен, проваливаясь в ночь, а брюнет может думать только о том, как Ньют падал, умирая, на холодный камень в последнем городе погибающей цивилизации. «И я помню тебя…» Томас тоже помнит. Не смотря на то, что приветствовал его не Ньют, а Галли. Но парень помнит, как увидел Ньюта. Помнит, как увидел золотых рыбок в его глазах. Боль просто невыносима, но Томас заставляет себя дочитать до конца. И теперь он понимает, что не имеет права умирать. Ньют не простит его. Если Томас убьет себя и отправится вслед за любимым человеком, он не сможет встретиться с ним там. Только не так. Потому что Ньют хочет смотреть на Томаса и видеть, как он живет. Ради него. За них двоих. Вспоминая Солнце глэйда с улыбкой. И Томас решает жить. И как только эта мысль укоренилась в сознании, парень ощутил на своем плече почти невесомое касание чьей-то ладони. Подняв глаза, он не увидел никого. — Томми… — шелест океанских волн, дыхание ветра или видение. Что бы это ни было, но он услышал свое имя. На остывающий песок упала горячая слеза.

***

На том месте, где похоронили Ньюта, теперь стоял камень, исписанный именами. Томас сам выбил имена Ньюта и Терезы. Потому что он любил Ньюта. И потому что Тереза все-таки пыталась его спасти, как бы это не отрицали. И потому что теперь он ОБЯЗАН жить, чтобы все эти смерти были не напрасны. Потому что он не может позволить, чтобы Ньют погиб напрасно. Ты слышишь, Ньют? Он будет жить.