Чёртов Паулаускас.

Часть, которой быть не должно. Хотя правильнее будет сказать, часть, которая уже была, но затерялась в анналах истории. Восстановлена только лишь благодаря хорошей памяти моей, неутомимой любви к фанфикам и волшебным пенделям дорогой Алиночки. P.S. Было время, когда Фикбук работал без VPN, дети мои. А еще, как картину не пиши – всегда автопортрет получается. Поэтому, эта часть немного depressive. Приятного стекла! Но он ему так и не приснился. Сергей после тренировок засыпал слишком быстро, спал удивительно тревожно, но никаких снов не видел. Ему казалось, что они недоговорили и эта недосказанность терзала его больше, чем тому хотелось. Модя не поставил точки. Казалось, просто сбежал, не разобравшись сам в том, что почувствовал. Белов понимал, что Модестас должен вернуться - в конце концов, он капитан их команды и Олимпиаду точно пропустить не сможет. Сергей не понимал, ждет ли его или боится этой встречи, предпочитая в итоге неведение жирно поставленной на его чувствах точке. А чего бы он хотел? Само слово «семья» он даже не мог позволить внутреннему голосу произнести. Да и не нужно ему это было. Он хотел бы, чтобы их совместные тренировки, сборы, выезды на игры в Америку никогда не заканчивались. Он хотел, чтобы не заканчивались их взгляды друг на друга, чтобы не заканчивалась рука Модестаса на его спине во время празднования забитого мяча, не заканчивалась вода в общей душевой, дающая ему возможность незаметно, как ему казалось, посмотреть на Модю в соседней кабинке. Он хотел навсегда остаться в моменте, когда, выпрыгнув перед соперником, ловил пас от Модестаса, видя всю картину словно в замедленной съемке. Его задравшаяся сбоку майка, сбившаяся прическа со взмокшими висками, вскинутые в изящном движении в сторону Сергея руки, только что с силой толкнувшие мяч. Безумный, азартный, но сосредоточенный взгляд. Остановившееся мгновение. Секунда – и мяч долетает к нему, он его ловит и несется дальше. Единственным, что всегда держало Белова в тонусе и заставляло почувствовать себя живым, было нахождение в центре игры. Он мог удовлетворить свою манию контроля здесь, посреди поля, почувствовать, что он знает, что делать, знает, как заставить события развернуться в свою пользу. Тем хуже он ощущал себя после скоропалительного бегства Моди в Литву. Эту ситуацию он не мог контролировать, вел в ней не он. Сергей часто думал о том, чем Модестас там занимается. Он мог бы знать наверняка, но позвонить рука не поднималась. Сергей нехотя признавался себе, что оскорбленным он все-таки себя чувствовал.

Литва, Каунас, 1971

Паулаускас в свою очередь чувствовал себя оскорбившим. Мучительные размышления и безостановочный анализ произошедшего гоняли его внутренний диалог по кругу. Туманная и безлюдная улица утреннего Каунаса эту способствовала как нельзя лучше. Он бежал, ощущая на лице оседающую влагу, а под ногами мощеную плитку старого города. Надо было поддерживать себя в форме, только с таким условием ему было позволено съездить домой. Чего только он не наврал тренеру, когда отпрашивался, как только не обходил настоящую причину побега. Модестас чувствовал, что в силу своего бурного характера принял целый ряд поспешных решений. Начинало эту цепочку решение помочь Белову с уколом. Зачем он позволил им сблизится? Он же знал, что с русскими нельзя иметь никаких близких отношений, потому как эти существа были понятны одному дьяволу. Знал, но понял только сейчас. Если он все-таки пошел на это сближение, то по какой причине? Сергей ему все-таки нравился. Прежде всего ему нравилось в нем несгибаемое упорство в достижении целей. Такое несгибаемое, что Модестас сам, оказавшись на месте цели Белова, был стремительно достигнут. Эта невозможность сопротивляться его и напугала? Возможно. Должны ли они поговорить, когда он вернется, или молчать и делать вид, что ничего не было, надеясь, что хрупкое равновесие восстановится само? Паулаускас устал от постоянно всплывающих в голове вопросов, от которых не спасал даже бег. Сколько он уже бежал без остановки, час? Полтора? Незаметно для себя он оказался на окраине города у ворот старого католического кладбища. Странно, что ноги сами привели его сюда, к отцу. Модестас давно хотел заглянуть к нему, но все откладывал. Теперь отец мог ждать его сколько угодно долго. Когда тот был жив, он слишком наседал на Модю со своими жизненными уроками. Теперь, когда взрослый сын в них отчаянно нуждался, его встретила лишь многозначительная тишина и высеченная в камне надпись «FELIKSAS PAULAUSKAS». Сначала Модя не понял, какой предмет поднял с могилы отца. Непонятного происхождения темная промокшая книга без названия. «Kas kaltins Dievo išrinktuosius? Dievas juos pateisina» («Кто будет обвинять избранных божих? Бог оправдывает их») - прочитал он на заломаной странице. Для достоверности, заглянул на форзац книги – там стояло теснение: «Общество Святого Казимира в Каунасе, 1937» и подпись ручкой «Феликсу П.». Он ожидал найти здесь что угодно, но не Библию на литовском языке. На могиле отца, бывшего ярым коммунистом, исходящего на мыло, чтобы он, Модестас, уехал в Москву играть за союзную сборную, не признавая никаких сепаратистских настроений? Не признавая никаких богов, кроме того, лежащего в каменном гробу на Красной Площади? Осознание, что он тоже мог не все знать о тайнах отца, дало ему удивительное облегчение. Они словно были квитами. Советская власть одинаково презирала наклонности их обоих. Здесь его мысли сделали очередной поворот и круг замкнулся снова. Сергей.

Россия, Москва, 1970

- Что это, Сергей Александрович? - нагловатый и пухлый таможенник достал из кармана Сережиной сумки почти такую же книжку. Трясли их на том погранконтроле с непонятной и особенной педантичностью. - Библия – при воспоминании о вызывающе вздернутом подбородке Белова, готового на перепалку, Модестас немного улыбнулся. Возможно, главной проблемой обоих было парадоксальное умение выходить из себя за 3 секунды. - Библия. Где вы ее взяли? – таможенник расправил плечи, явно намекая, что чемодан забугорных лисьих шуб его бы устроил больше и вызвал бы у ведомства меньше вопросов. - Купил в городе Эссене на премиальные, полученные за победу на чемпионате. - Вы же комсорг команды. Зачем вам библия? – к таможеннику подошел его коллега. Таможенник номер два, как его окрестил Модестас был еще толще, еще напыщеннее, и праведный социализм проступал в каждом его движении. Внезапно всплывшие воспоминания захлестнули его. Внезапно и утренний туман, и кладбищенская тишина оказались где-то далеко. - А что, в библии что-то против комсомола написано? – Белов, казалось, уже принял боевую стойку. Модестас, до этого наблюдавший за происходящей сценой из-за спин сокомандников, начал медленно пробираться к стойке контроля, готовясь успокаивать Сережу. Ну или переключить все внимание на себя, чувствуя, как распаляется сам. Сергей тем временем уже взял сумку и, бросив на Модю по непонятной причине испепеляющий взгляд, пошел к автобусу. - Обожаю эту страну. Как будто ждали – язвительно произнес Модестас в пустоту. Плохое настроение Белова было заразным. Модя чувствовал захлестнувшую его ярость и обиду, требующих незамедлительного вымещения. Таможенник был послан первым. Сейчас с неба лилось также, как в тот день. Дождь в Каунасе был обычным делом, а тогда в Москве застал в врасплох. Модестаса параллельно воспоминаниям терзала странная мысль. Почему его так обидело в тот момент обращенное к нему плохое настроение Сергея? Почему ему было не все равно? Зачем он эскалировал конфликт, хотя мог не делать этого. Не потому ли, что уже тогда… - Товарищ комсорг, кому надо помолиться, чтобы вот так чистеньким пройти? – Модестас сам не понимал, зачем нарывается. Лучше бы порадовался за Серого. Паулаускас взвыл бы первым, если бы у Сергея возникли реальные проблемы с этой книженцией на контроле. - Если хочешь что-то сказать, скажи прямо – лицо Белова демонстрировало явную готовность слить негатив на капитане. Казалось, он тоже перенервничал. Весь дальнейший путь от аэропорта Модя сидел, пытаясь растереть ноющую скулу ладонью. Место рядом непривычно пустовало. Странно было признавать, что взрыв эмоций Сергея еще в тот момент доставил ему удовольствие. *** Промокшая отцовская библия с глухим звуком опустилась на письменный стол Модестаса. Когда он бежал назад, сжимая ее в руке, в голове странным образом сложились воедино строки, которые он должен был отправить Сергею. Его размышления привели к одному лишь неутешительному выводу – все равно ему не было никогда. Волнение, агрессия, потребность защитить, стремление вывести Сергея из себя… Периодически возникающее желание. Стал ли их единственный раз для Моди сюрпризом? Так ли он не хотел поддаваться этому порыву? Модестас вырвал из пожелтевшей тетрадки листок и некоторое время крутил его в руках, оценивая, насколько искренним он может быть в написании этого признания. Все-таки письмо могут и перехватить. Он подозревал, что за ним следят. Писал он, представляя Сергея перед собой. Его холодные глаза, смотревшие с бесконечным вызовом, его руки. Думать об этом мужчине в таком контексте было чем-то новым для Моди. Он наконец-то называл вещи своими именами. Тусклый свет его комнаты и непрекращающийся дождь за окном располагали к подобному монологу. Ломать свои внутренние устои и заставлять мысли изворачиваться в другом направлении было тяжелее, чем могло показаться. Тем не менее, Модестас чувствовал, что сам себе он не противоречит. Сложив исписанный листок вдвое, Модя откинулся на стуле. Оставалось надеяться, что его письмо дойдет до адресата и вызовет нужную реакцию. Он задолжал Сергею ответное признание и извинения. Возможно, с искренностью в изложении своих порывов, Паулаускас переборщил. Прикрыв глаза, он опустил руку себе на пах. *** - Preičiau! Padėk apversti dėžę! (Быстрее! Помоги мне перевернуть коробку) Широкоплечий парень, с таким же, как у Модестаса рыжеватым отливом волос, с силой толкнул металлический ящик, вываливая себе под ноги кипу маркированных писем. - Padėk čia! (Положи сюда!) Эдмундас помог почтальону переложить конверты в тканевый мешок. Он почти закинул туда последнее письмо, но его внимание привлекла яркая марка, изображавшая Храм Василия Блаженного. Надпись «Maskva» на марке его немного удивила. Мало кто из его родного Каунаса мог писать в союзную столицу. Только если Моде. Или сам Модя? Молодой человек прочитал на письме в графе отправителя собственную фамилию, выведенную кривым почерком брата. А что, если он заберет письмо и переотправит его в другом конверте? Марка с Москвой редкая, на такую друзья много что согласятся выменять. А какая разница, уйдет письмо сегодня или на день позже? Почтальон удачно отвлекся, позволив незаметно спрятать конверт. - Аčiū už pagalbą. Iki, Edai! ateik į paštą rytoj, atnešiu naujus prekių ženklus! (Спасибо за помощь. Пока, Эд! Приходи к почте завтра, я привезу новые марки) - Iki dėde Tomas! (Спасибо, дядя Томас!) Повозка почтальона загромыхала по мощеной улице. Эдмундас подождал немного, а затем достал письмо и сковырнул заветную марку. *** - Владимир Петрович, когда вернется Паулаускас? – Белов не хотел этого спрашивать. Но неизвестность его уже слишком утомила. Страшно даже подумать, сколько внутренних усилий он затратил, чтобы придать себе невозмутимый вид. - Тебе, Сережа, должно быть, лучше знать – хитро ответил тренер, заставив Белова застыть с недоуменным лицом. Нет, не могли же они… - Я имею ввиду, вы же друзья вроде. Не уж-то ты не в курсе, чего он в Литву смотал? Невеста там, что ли? - Мы не настолько близко общаемся – соврал Сергей. Упоминание возможной невесты в Каунасе кольнуло Сергея больнее, чем должно было, вызвав прилив раздражения. – Я просто уточняю, почему нашему капитану позволено пропускать тренировки прямо перед Олимпиадой? - Не волнуйся, он поддерживает форму, дал обещание. Приедет на следующей неделе. Вот и сделаешь ему выговор за дисциплину, а? – тренер хлопнул Сергея по спине. - Сделаю. Воспоминания о руках Модестаса на его талии не отпускали. Обида за молчаливый побег росла с каждой минутой отсутствия литовца. Сергей уже устал находится в этой ситуации. Ну что же, молчим, так молчим. Видимо, это затишье и есть красноречивый ответ Модестаса на его признание. Ему плевать, всегда было и будет. *** Эдмундас честно не хотел, чтобы так случилось. Он предпочел бы никогда не находить это письмо, не знать ни одного русского слова, чтобы не понять его смысла. Парень знал, что читать чужие письма – занятие неблагородное. Но юношеский интерес пересилил. Брат от него отдалился, общались они мало, Эд действительно скучал по нему. Он просто хотел узнать, может у Моди появилась девушка в Москве? Ведь абы для кого такие красивые марки на письма не клеят. В прочем, он и не ошибся. Адресат явно был для Модестаса человеком значимым. Вот только… Он не ожидал увидеть признание в отчаянной страсти своего брата к какому-то Сергею. Эдмундаса трясло от бессильной злобы на брата. Это же такой позор! Если бы не он нашел это письмо, а дядя Томас? Если бы его вскрыли на границе республики? О чем этот идиот только думал? Баскетбольный мяч вместо головы. Любовь к брату затмевалась отвращением с каждой секундой. Его пример по жизни, его Модя оказался человеком без чести и морали. - Šiknius (П*дорас) – прошептал Эд. Его первоначальное намерение переотправить письмо после кражи марки не осуществилось. Ему не хотелось быть распространителем такого. Парень скомкал лист и бросил его в камин, глядя как огонь слизывает с бумаги кривые Модины буквы. ***

Россия, Москва, 1971

Он чувствовал, как сердце ухало вниз на каждой воздушной яме. Модестас глядел через иллюминатор на показавшиеся сбоку огни Москвы, мечтая уже выйти из аэропорта и закурить. Курил он не часто, но самолеты слишком его нервировали. Сергей уже должен был получить его письмо. Модестас надеялся, что после прочтения Сережа не будет к нему слишком категоричным. Он так старался объяснить все, что чувствует. И что хочет с ним сделать после возвращения, надеясь, что его желание взаимно. Самолет неуклюже соприкоснулся с полосой. Модя считал секунды до того, как сможет выйти из этой отвратительной консервной банки. Он уже видел конец телескопического трапа, он уже сделал уверенный шаг к свободе, но был взят под руки двумя мужчинами в штатском, каждый из которых был на голову его ниже. Его допрашивали в аэропорту около часа. Цель визита, почему улетел внепланово, какие иностранные контакты имел. Здесь ему показалась невероятно глупой его идея с оправкой письма Сереже. Эти-то его уже явно перехватили. Он все ждал перехода к этой теме, уже понимал, что не знает, как оправдываться. Но сотрудники обходили стороной этот вопрос, что только лишь больше нервировало Модю. В итоге его отпустили. Первая за долгое время затяжка не принесла ожидаемого облегчения. Сам себе он лишь добавил повод для паранойи. Не дошло ли его письмо до известного ведомства, или дошло, но было оставлено для предъявления при его следующем задержании, Модя не знал. Он позвонил из аэропорта Ване, спросив у него лишь адрес гостиницы, в которой советскую сборную разместили на этот раз. *** Обычный послетренировочный вечер нагонял на Сергея уже ставшую его верной спутницей скуку. Он уже ничего не хотел, кроме как проваляться в забытье до следующего похода в зал, до следующего вылета куда-нибудь на игры, до следующей Олимпиады. До следующей, возможно, лучшей, жизни. Он задергивал шторы своего гостиничного номера, когда случайно увидел в окно слишком уж приметную фигуру. Модя стоял в свете уличного фонаря, пытаясь поджечь сигарету под мелким дождем. Его кожаная дорожная сумка валялась рядом на асфальте. Он выглядел замученным. Сергею показалось странным, что тот не заходит во внутрь, если уж не к нему, но хотя бы к сокомандникам. Он наблюдал за Модестасом какое-то время. Тот неуверенно мялся перед входом в отель, словно что-то обдумывал. Кинув себе под ноги третий по счету бычок, Модя все-таки зашел. Сергей понял, что не смотря на жуткую обиду, замер, перестав дышать. *** Модестас смотрел на проплывающую мимо Москву с тоской. Затемненное стекло автомобиля превращало город в суматошные всполохи света, едва сличимого с контурами домов. Как же он надеялся, что Сергей получил его письмо. У него совсем не было желания объяснять все лично, он был слаб на подобные диалоги. Расплатившись с таксистом, он вышел у одноименной гостиницы. Витиеватые буквы «Москвы», возвышавшиеся над громадным силуэтом здания означали только одно - настало время их встречи, и оттягивать этот момент больше не было смысла. Он бросил сумку себе под ноги и закурил. *** Сергей замер, приложившись ухом к входной двери в свой номер. Сомнений не было – ветряная дама на ресепшене уже подсказала Модестасу номер его комнаты, очарованная манерой его общения. Это чертов Паулаускас делать умел. Скрипнул подъезжающий лифт, прозвучали мягкие шаги по коридорному ковру и остановились. Три ровных стука. - Сереж, это я. Открой, пожалуйста. Белов почувствовал пелену ярости перед глазами. Вот же сука литовская. Воспользовался им, уехал, не удосужился ни позвонить, ни написать, ни передать привет через тренера. Вернулся, и на тебе! Просто открой. - Сереж? Он никогда не отличался самообладанием. Дисциплиной – да, тут ему равных не было. Но единственным двигателем для него всегда были яркие эмоции, при том не важно, приятные или не очень. Он резко открыл дверь и втянул замершего от неожиданности Модестаса в номер за полы пиджака. Толкнул его к стене и ударил. Отзвук от соприкосновения его кулака с чужой челюстью повис в воздухе. Белов даже и не думал, что вся его обида выплеснется так быстро. Сергей немного пришел в себя, только увидев, как ошарашенный Модя смотрит на него с ужасом, вытирая ладонью кровь с губы. И все-таки, уж очень он был красив, особенно, когда его удавалось застать врасплох. Они смотрели друг на друга некоторое время, Сергей испугано переводил взгляд с Моди на собственные разбитые костяшки. Он переборщил. - За что, Серый? – наконец негромко произнес Модестас. Я что-то не то написал тебе в письме? - О чем ты, Модь, какое письмо? – медленно, словно оставаясь в каком-то трансе, произнес Сергей. - Я писал тебе… Что-то вроде откровения. Когда был в Литве, думал много… Когда библию нашел, как у тебя, сразу о тебе вспомнил. Читал там про любовь в ней. Ну и туфта, конечно. Но я старался понять тебя лучше. Думал о тебе, прощения просил. Зачем ты так? – Модя не удержался и сплюнул кровь на пол. Белов расфокусировано всматривался во внезапно ставшее безэмоциональным лицо Моди. Он своими руками стер его улыбку. - Я не получил – также медленно проговорил Сергей. – Потерялось наверно где-то в пути. Прости, Модь, я… - Сергей, чувствуя нарастающую лавину вины, потянулся к его губам, проведя по ним рукой. *** Модя не совсем понял, следствием чего было головокружение: того, что его голове не посчастливилось оказаться между стеной и увесистым кулаком их атакующего защитника или виной всему была непозволительная близость последнего. «Привет, Серый ! Ты знаешь, я не очень хорошо формулирую подобные высказывания. Но я столкнулся с невозможностью думать о чем-либо, кроме тебя…» Модестас чувствовал, как Сергей прикусил его губу в том самом месте, где недавно разбил. Он не мог попросить того остановиться. Это напомнило ему о том, что он все еще мог дышать, и не был заперт в ловушке внутри дребезжащего самолета, не был арестован в аэропорту. Все еще был свободен и принадлежал самому себе. «… Я не предлагаю тебе отношения. И, боюсь никогда не смогу предложить. Я просто хочу видеть тебя рядом с собой так долго, как это будет возможно…» Язык Сергея попытался зализать ранку на его губе. Не о таком приеме в Москве мечтал Модестас, но приходилось довольствоваться тем, что имеет. Сергей оторвался от его губ и просто обнял, слушая учащенное биение сердца. Руки Моди обхватили его вокруг талии, их тела теперь были плотно прижаты и идеально подогнаны друг к другу. Потерян, абсолютно потерян в нынешнем мгновении. Затем Сергей почувствовал, как на его предплечья легли горячие ладони, отстраняя его и подталкивая вниз. Он надеялся, что верно понял намек. Лицо Моди было по-прежнему слишком спокойно. Он наблюдал с безмолвным ожиданием. Видимо так ему хотелось принять извинения. Модестас раздвинул ноги шире, скинул на пол пиджак. Сергей, стараясь не встречаться с ним взглядом, встал на колени и опустил глаза на его член, скрытый брючной тканью. Решил для начала потереться об него щекой. Белов почувствовал, как Модя охает и опускает руку ему на голову, прижимая ближе. ⁃ Pasiilgau taves (Я соскучился) Он тоже. Сергей уже начал сомневаться, вернется ли Модя со своей Литвы. *** С каждым движением брать полностью становилось все труднее. Рука Моди гладила его по волосам. Его прикосновения. Это все. Их так много и так мало. Он не чувствовал себя униженным, доставляя удовольствие единственному мужчине, который имел значение. Немного мешали подступающие слезы, от которых картинка перед глазами расплывалась. Сергей смазано видел запрокинутую голову Модестаса. - Давай не будем больше сражаться – голос Моди звучал немного приглушенно. Сергей не нашел в себе сил ответить. Не хватало всего: контакта, боли, наслаждения. Модестас не выдержал первым, увлекая Сергея за собой на гостиничный диван. Сергею, как и в их первый раз вместе, происходящее казалось сюрреалистичным. Они целовались. Губы опухли и болели, но Белов целовался так, словно умрет без этого. Зубы Моди нашли его шею, зарождающаяся щетина царапала нежную кожу. Сергей сел на него сверху, используя эти пару секунд, свободных от поцелуя, чтобы рассмотреть лицо Модестаса. Его глаза были абсолютно дьявольски черными, улыбка практически блаженной, а запекшаяся на губе кровь лишь добавляла нотку безумия. Сергей ощущал его горячие руки на пояснице, прижимающие его ближе, заставляя почувствовать и напряженный член, и колющуюся молнию на открытой ширинке, и давящее ощущение собственных джинсов, раздражающих своей ненужностью. Когда через несколько минут он, не отрывая взгляда от Модиных глаз, взял его руку и медленно завел себе за спину, Сергей почувствовал, что лимит его грехов на эту жизнь исчерпан. В дальнейшей жесткости Модестаса Белов усматривал нотку мести. Модя и сам ощущал, что нехотя мстит ему – за разбитую губу, за отсутствие душевного покоя, за непозволительное удовольствие. Белов был не против добавить Моде лишний повод. Тяжело дыша, Сергей посмотрел на него и обхватил свой член рукой. Рот Моди распахнулся от подобного зрелища: - Прекрати это, - прошептал он. - Заставь меня, - пробормотал Сергей, большим пальцем обводя головку. Модестас, уже совсем не церемонясь, оттянул его голову за волосы назад, фиксируя в таком положении. Их губы были в миллиметре друг от друга. Модя еще несколько минут вслушивался в его стоны, прежде чем позволил снова себя поцеловать. ***

ФРГ, Мюнхен, 1972

Олимпийская деревня в Мюнхене встретила сборную разноцветными крышами домов, гремящей национальной музыкой и лишним напоминанием о мотивах ожесточенного противостояния с американцами. Им предстояло доказать, что советский человек, воспитанный во всякого рода лишениях, не хуже холеного европейца. Модестаса не покидало ощущение чего-то неминуемо грядущего. Хотя с Сергеем они перестали постоянно быть на ножах и даже восстановили некую стабильность, разбавив ее нечастым, но очень эмоциональным снятием стресса, Паулаускас чувствовал себя словно под микроскопом. Их тайна казалась ему настолько весомой, что кругом мерещились враги, готовые ее рассекретить. Он забыл об этом беспокойстве, затаскивая Сергея на себе в их номер после очередной травмы. Не вспоминал, пытаясь размять его колено, ища укол в сумке их штатного врача. Не вспоминал, целуя Сергея в висок, оставляя отдыхать после введения обезболивающего. Случайно найденное среди пачек анальгина подслушивающее устройство он опознал не сразу. Проверив его в действии и разобравшись, как мотать назад пленку, он обнаружил пару красноречивых записей, не оставляющих не единого сомнения о характере их взаимоотношений с Сергеем. Он даже не особо удивился своей находке. - Модестас, за тобой следят – заискивающим тоном сказал ему в раздевалке тренер на следующий день. – Если что-то задумал, делай сейчас. Паулаускас весь извелся, пытаясь сделать выбор. Печальный взгляд Сергея все же оказался властен над ним. Модестас на свой страх остался играть Олимпиаду, проклиная все свои решения, начиная от вступления в баскетбольную секцию в начальной школе. Ему показывали копию его дела, непонятно как просочившуюся из известного ведомства. Его шантажировали парой записей их с Сергеем совместных вечеров. Он не совсем понимал, зачем это все, чего от него добиваются? Чистосердечного признания по 121 статье УК РСФСР? Почему его до сих пор просто не арестовали? Последней каплей, вызвавшей прорыв его эмоциональной дамбы был звонок Эдмундаса. Брат рассказал про обыск, истерику матери, отсутствие объяснений со стороны управления безопасности. Модестас не смог бы объяснить, от чего ему показалось, что Эд все знает. Знает, но ничего ему прямо не говорит. Только продиктовал номер их родственника из Германии, сказав, что тот сможет помочь в случае чего. Они в итоге смогли выиграть Олимпиаду. Модя надеялся, что если он вернется в СССР в титуле олимпийского чемпиона, все эти преследования и угрозы наконец прекратятся. Однако, он чувствовал, что они их с Сергеем снова что-то отталкивает друг от друга. Если раньше это были внутренние терзания, то теперь их словно разводили в сторону внешние обстоятельства. До отъезда из Мюнхена оставалось несколько дней. Оглаживая ягодицы Сергея, вслушиваясь в его сбивающееся дыхание, он мог позволить себе не о чем не думать. В конце концов, здесь, в другой стране, он ощущал себя хоть немного, но свободнее. Когда Сережа после разрядки позвал его подышать на балкон, накинув идеально белый халат из олимпийского умывального набора, Модя чувствовал, что разговор должен быть обнадеживающим. Они победители, все должно измениться. Отношение должно стать хоть немного более мягким. Он не соврал бы, если бы сказал, что вышел на балкон одним человеком, а вернулся другим. Иногда между надеждой на светлое будущее и полным крахом всех мечт стоят какие-то пять минут. Хотя, так всегда. Модестас в спешке оделся и пошел гулять по Олимпийской деревне, оставив Сергея сидеть на кровати, отвернувшись. Жизнь забирала у него все, что он любил. ***

Россия, Калининград, 2006

Модестас Паулаускас курил у входа в Аэропорт Храброво. Странно было понимать, что его родной Каунас и не менее любимый Калининград теперь считались разными странами. В его возрасте надо было бы уже поберечь легкие. 61 год не шутка, целая жизнь. Но провел ли он ее так, как ему действительно хотелось? Обернутый вокруг шеи шарф трепался на ветру прямо как тогда, осенью 1972 года. Года, который разделил его жизнь, его карьеру, его самоощущение на две части. В такой же задумчивости он ехал на поезде из Мюнхена в Дрезден после разрыва с Сергеем, приняв приглашение своего двоюродного брата. Политическое убежище, приглашение в иностранный баскетбольный клуб, все это проносилось мимо него. Он не мог думать ни о чем, кроме Сергея, улетевшего с остальной командой в Москву. Он упустил эту перемену в Белове. Не заметил или не захотел замечать, Модестас уже не мог вспомнить за давностью лет. Он бездарно пропустил момент, когда Сергей принял неутешительное для них обоих решение. Тогда на балконе он попытался обнять Белова, но тот отстранился и не глядя на него сказал: - Модя, я зря отговаривал тебя от возможности остаться в Германии. Не возвращайся с нами в Союз, не надо тебе это. Они сожрут нас обоих. - Серый, ты не перетрудился? Я хочу быть рядом с тобой, если ты забыл. - Модь, не нужно. Прости, я знаю, что во многом сам инициировал нашу связь. Я не подумал, какой опасности подвергаю нас обоих. Мы зашли слишком далеко. - Если ты про Севу с его кассетами, то он давно бы уже отдал эти записи куда следует, если бы того хотел. А не цыганил бы у меня литовские сигары взамен на молчание. - Я не хочу гадать, я устал. Я устал постоянно быть в напряжении рядом с тобой. Я устал чувствовать, что к каждой стене приставлен стакан. Прости меня. - Серый, мое мнение, кажется, тоже должно учитываться. Мне кажется, или когда-то ты мечтал, чтобы мои чувства к тебе оказались взаимны? Когда тебе стало этого мало? - Модя, я женюсь, как вернусь в Москву. Так я сниму с себя подозрения. Ты оставайся здесь, в Германии. Я тебя прошу. - Что ты несешь? – Модестас чувствовал, что упоминание женитьбы стало ударом ниже пояса. Всего 10 минут назад Сергей шепотом просил его о большем… Дальше спора «да-нет» их диалог в тот вечер не продвинулся. Сегодня, спустя 34 года после того вечера, Модестас видел огромное количество альтернативных путей решения той ситуации. Если бы молодость знала… Если бы он сам знал, что Сергея так и не сможет отпустить. Он поднялся на Борт самолета Калининград-Пермь с самым тяжелым сердцем за последнюю четверть века. Он так и не узнал, как тяжело Белову далось решение разорвать их связь, как долго тот трясся в беззвучных рыданиях. Что также, как и сам Модестас, к будущей жене ничего, кроме добрых дружеских чувств, не испытывал. Не узнал, что Сергей принес их любовь в качестве самой большой жертвы во имя спасения самого Моди, чем обеспечил ему относительно безбедную долгую жизнь с сохранением честного имени. Вот только не учел Белов, что Модя этого не просил. Пол жизни проходил с пустотой на душе, с тяжелейшим грузом из семи букв: «н-и-к-о-г-д-а». А по-настоящему понял значение этого слова только в этом году, подняв однажды вечером неожиданно зазвонивший телефон. Пермь встретила Паулаускаса срывающимся снегом и пустыми улицами. Тем же встретило местное кладбище. Он шел мимо оградок, оставляя за собой одинокую дорожку следов в свете блеклого фонаря. Подойдя к одной из могил, он готов был поклясться, что почувствовал тепло еще до того, как разглядел возвышающийся на стелле бюст. Совсем старый из ума выжил… Знакомый прищур когда-то голубых глаз и с вызовом вздернутая челюсть встретили его, возвращая то на 30 лет назад, то обратно, в омут неописуемой тоски. Удивительно реалистичный памятник Сереге установили. Модестас склонил голову, чувствуя, как горячая непрошенная слеза течет по его замерзшей щеке. Он уже потерял свой последний шанс поговорить. Пока живы, все было можно. Он пообещал себе всегда нести в себе то хорошее, что происходило между ними. Его молодость, его любовь, его жизнь. Модестас воровато оглянулся, убеждаясь, что в сумерках он совершенно один и некому быть свидетелем его безумства. Он бросил привезенную с собой отцовскую библию на плиту, та глухо приземлилась. Потянулся губами к памятнику и замер, целуя мраморную статую. Он чувствовал под своими губами лишь холодный камень, повторявший контур его единственных за всю жизнь любимых губ и небольшую трещинку, в которую забился снег.